так кончается лето

***

Оеланы не видно — только макушка кепки мелькает среди листвы. Ярким пятном покачивается среди сочной зелени. Она разводит руками, пытаясь выделить себе больше места для маневров. Карина выпускает из груди смешок. — Ну что, собрала? Она сидит на железном заборчике, ногами даже близко не касаясь земли. Ее щеки румяные от жара солнца. Наполненная малиной старая банка из-под майонеза неуверенно покоится на голых коленках. Кусты шевелятся, и оттуда слышится лишь невнятное бормотание и шелест. Сегодня на улице особенно жарко. Спина покрылась испариной, и тонкая ткань черной футболки прилипает к коже. Воздух спертый и горячий, обжигающий легкие при каждом вдохе. Карина пытается обмахиваться рукой, но это не особо помогает, поэтому через пару минут она сдается. С боевым кличем Оелана пробирается сквозь заросли, вываливаясь из лабиринта цепких ветвей. Ее лицо не менее красное, но она улыбается, победно демонстрируя заполненную до краев вторую банку. Улов на сегодня достаточно неплохой, учитывая, что за кустами малины едва ли следят. — Готово, — уведомляет она, в два шага подпрыгивая к сидящей Карине. Одной рукой она ставит баночку на свободное бедро Карины. Другая рука по наитию ложится ладонью на непокрытое слоем одежды колено. Карина вздрагивает от этого прикосновения, но не одергивается. Ладонь Оеланы — шершавая, немного потная от жары. Кожа липнет к коже, но Долиашвили не противно. Место прикосновения горит огнем даже после того, как Макарова убирает руку, скидывая с чужого плеча мирно идущего по своим дела жучка. — Пойдем? — спрашивает Оелана, не дожидаясь ответа перемахивает через забор, хотя калитка находится не так далеко. Карина кивает, перебрасывая ноги на другую сторону, пытаясь не потерять равновесия и не уронить собранную малину. Выглядит неуклюже, но она правда старается. — Погодь, — говорит Макарова, поспешно перехватывая банки с малиной, и то, как ее пальцы проходятся по открытой коже — как точечные ожоги. Она ставит баночки на траву рядом с собой, — прыгай. Ее руки протянуты, ладони открыты. Карина пялится на них пару секунд. Цепляясь за Оелану, она спрыгивает с невысокого забора. Оелана ведет себя странно. Карина пытается считывать моменты, когда расстояние между ними снова тает — но наслаждаясь маленькими проявлениями особой заботы, она забывает следить. Оелана знает ее слишком хорошо, и это до дрожи в коленках — страшно; и во многом даже льстит. Второй месяц лета наступает неожиданно. Дни пролетают со стремительной скоростью, но Карина запоминает каждый. То, как легко ей каждый день встречаться с одним и тем же человеком, ходить по одним и тем же местам, заниматься черт знает чем — кажется нереалистичным. Летний сезон сладок тем, что больше не нужно притворяться. Скажи что-то глупое — Оелана поддержит (и, вероятно, выдаст что-то еще более глупое). Упади на ровном месте — Оелана будет смеяться, но в конце концов ее твердая рука все-равно поможет подняться, отряхнуться и идти дальше. Они промывают малину под ледяным потоком из старой колонки, едва качающей воду. Обе помнят ее еще с ярко-голубой слегка облупленной краской, но сейчас она выглядит как ржавая труба, торчащая посреди кустов. — Не по-деревенски это как-то, — нудит Карина, но с удовольствием плещет водой себе в лицо, чтобы получить хоть немного прохлады. Это срабатывает ненадолго, и ей уже хочется окунуться в ледяную воду с головой. — Я половину из них в землю уронила, — возражает Оелана, промывая мягкие ягоды, — я обязательно уведомлю всех жителей деревни, что ты считаешь, что для них нормально есть грязь. Она получает толчок в плечо и недовольный хмык в ответ на свое высказывание. Макарова хихикает, разгибаясь над колонкой. Красно-розоватые ягоды блестят от капель воды под жарким июльским солнцем. Передавая банки Карине, Оелана снова наклоняется над колонкой, снимая кепку. Несколько твердых движений, и вода льется на макушку. Карина бы поклялась, что видела, как вздымается от ее головы пар. Макарова поднимается, и капли стекают по лицу вниз на шею — и дальше, оставляя мокрые пятна на футболке. — Кайф, — на высоких нотах тянет Оелана, отряхивая бритую мокрую голову, снова натягивая кепку. Та теперь кажется невероятно горячей на контрасте с прохладной водой. Карина закатывает глаза. Мимо проезжает соседский дедушка на велосипеде, поднимая за собой клубы дорожной пыли. Девушка провожает его взглядом, пока он не сворачивает на лесную тропинку. Лето продолжается. — Жарко сегодня для наших планов, — произносит Карина, вглядываясь в гущу рослых деревьев, — хочешь на чердак? В их планы входило много пунктов: поездка на старых детских велосипедах до высохшего каньона, поедание малины, немного загара и, возможно, игра в теннис ракетками, которые Оелана отрыла на летней кухне бабушкиного дома. Погода грозит им пальцем, а термостат на окне подтверждает, что это пекло не сулит им ничего хорошего. — Да, чердак — хорошая идея, — задумчиво смотрит на безоблачное небо Оелана, понимая, что намека на прохладу не будет. В подтверждении ее словам, порывистый раскаленный ветер обжигает ее спину. Чердак над дедушкиным сараем с инструментами — в прошлом гиблое место. Лишь год назад девочки вспомнили про него и решили провести масштабные реконструкции. Карина, конечно, спросила разрешения — получила лишь кивок и тяжелый вздох. Оелана сказала, что это было активное согласие, и тогда они открыли дверцу чердака, про существование которого все давно забыли. Там они нашли много грязи, пыли и осиное гнездо. И один бог знает, как страшно Карине было стоять на шаткой лесенке, держа в руке тлеющее полено, пытаясь сотрудничать с ветром, чтобы дым добрался до ос. Но в итоге это сработало — выкурив всех до единой, она отправила Оелану добывать пустое гнездо (на ней были плотные, но весьма дырявые варежки и старый дедовский костюм пчеловода. Карина смеялась до слез). После этого чердак стал их тайным укрытием на время страшных гроз или особенно жарких дней. И, несмотря на то что крыша немного протекала, там вполне неплохо. Именно поэтому сейчас, стоя на все той же лестнице, Карина открывает небольшую дверцу, едва не теряя равновесие. — Осторожнее. Внутри не так жарко, как на улице, но все равно тепло. Оелана заползает туда следом, оставляя дверцу открытой. Падая на пыльную стопку старых разноцветных пледов, Карина закидывает в рот пару ягод, вытягивая ноги вперед. Кроссовки пыльные, но все вокруг точно такое же. Макарова громко чихает, садясь рядом. — Чем займемся? — спрашивает Карина в привычной манере, оглядывая чердак. Оелана прикрывает глаза. — Дневной сон, — мямлит она, разморенная от жары. Думая об этом, Карина понимает, что высокая температура воздуха действительно усыпляет. Глаза слезятся, пощипывая. Тело мягче сахарной ваты, хочется просто развалиться и уснуть. Рядом с Оеланой в целом часто хочется спать — не потому, что скучно. Причина иная, но Карина вряд ли ее признает. Сложно быть рядом с человеком, который ощущается как одеяло и подушка в самый утомляющий день, и не захотеть прикрыть глаза и уснуть хоть на полчаса. Это все жара. Точно, просто слишком жарко. Организм занимается терморегуляцией, и кровь качается чуть медленнее — конечно же причина в этом. Ни в чем другом. (Повторяйте это себе три раза в час, и, может быть, вы в это поверите. У Карины почти получилось). Она откидывает голову чуть назад, упираясь затылком в деревянную стенку. — Мы можем поспать, — бормочет она, закидывая в рот еще парочку ягод. Кислит на языке, но не в сердце. Карина может с этим справиться. Заднюю часть ног колет пледом, на котором она сидит. Жужжание насекомых слышится как фоновый шум. Парочка птиц перекидываются нелестными фразами на своем языке. А потом чужая голова опускается на голую кожу бедер, укладываясь, и Карина замирает, напрягая мышцы ног. — Ты… — Что? Мне удобно, — перебивает. Она пытается звучать уверенно, но голос все равно ломается на последнем слове. Лицо Оеланы отвернуто, и Карина видит лишь ее затылок. Волосы немного отросли, и ей хочется протянуть руку, запуская пальцы в светлые волосы. Она ерзает, закрывая глаза. Карина часто делает то, что ей хочется. Пальцы скользят по коже головы мягко, массируя ту часть, до которой она может добраться. Макарова выпускает изо рта горячий воздух, выдыхая. Мягкая улыбка касается ее губ, но Долиашвили этого не видит. Июль начинается с жары, малины и дневного сна на старом чердаке. Это не отдых в Турции, не загар, привезенный с пляжа в Сочи. Это не отель с опцией «все включено» и далеко не просмотр готической архитектуры во Франции. Может быть, кому-то это покажется смешным, но чердак в забытой богом деревне кажется Карине дороже всех горящих туров мира. Они просыпаются ближе к вечеру. Вернее будет сказать, что Оелана просыпается, а Карина восстает из мертвых. Ее спина и ноги затекли, и с приходом какой-то прохлады она чувствует, насколько горячей и потной она была все это время. Коленки без веса чужой головы ощущаются пустыми и легкими — она сгибает их пару раз, возвращая приток крови к конечностям. — Фу-у-ух, — тянет Оелана, потягиваясь, — нам надо почаще устраивать сиесту. — Устраивать что? — полусонная Карина пытается размять спину. — Сиесту, — четко проговаривает Макарова, но не видя на чужом лице понимания, уточняет, — это сон послеобеденный. В жарких странах, там, в Испании. Типа чтобы проспать всю адскую жару. — О-о, бонжорно, — понимающе качает головой Карина. Ее голова все еще свинцовая после сна. — Это итальянский. — Блин.

***

Карина машет рукой вслед уезжающей по разбитой дороге серой машине. Машина кряхтит, и ее звук становится все тише, пока полностью не стихает. Бабушка даже не смотрит на нее. Это середина июля. А середина июля — значит, середина лета, середина каникул и бабушкин день рождения. Она никогда не празднует его у себя дома, уезжая на шашлыки в соседнюю деревню к своим подругам. И Карина всегда остается позади. О нет, ей не хотелось бы провести целый день и ночь в компании пожилых дам, воркующих об остеохондрозе, о плохом урожае и конспирологии. Она не была бы рада провести свой день так, но ей хотелось почувствовать себя вовлеченной. Она возвращается в дом, привычно меняя кроссовки на мягкие тапочки. Бабушкин дом без громко орущего телевизора кажется совсем пустым. Каждая комната хранит молчание, когда Долиашвили заходит на маленькую кухоньку. Маленький подарок с розовым бантиком лежит на разноцветной пленке на столе. Неоткрытый, он так и не выполнил свою функцию. Не было удивленного вздоха, не было поспешного вскрытия упаковочной бумаги. Какой смысл в подарке, если он никому не достался? Карина поднимает его пальцами, оглядывая со всех сторон. Бабушка даже не подняла его, не попыталась угадать, что там может быть. Коробочка летит в мусорный бак без протестов. И нет, глаза Карины не слезятся. Ей не больно, просто что-то попало в глаз — мушек сейчас очень много, вероятно, это одна из них виновата. Глядя на подарок, лежащий на упаковке от сливочного масла, Карина ощущает себя так же бессмысленно, как и он. А потом в окно стучат. Карина поспешно протирает глаза, убирая излишки влаги из уголков. Выходит в гостиную, скользя тапочками по полу. Лицо Оеланы виднеется в углу окна. Она ярко улыбается, размахивая рукой. — Ка-а-рина, — воет она слишком громко, — кар-ка-а-рыч, открой мне-е. — Я тебя отлично слышу, — высказывается Карина, подходя к деревянной раме окна, попутно выуживая из кармана шорт связку ключей. — Так почему я еще не в доме? — Оелана выгибает бровь, выжидающе поднимая руку с открытой ладонью. Требовательная. — Так не пойдет, — Карина ехидно улыбается, дразня Оелану связкой ключей, — где волшебное слово, Оел? Лицо Оеланы вытягивается в удивлении. Словно ей сказали самую неожиданную вещь в ее жизни. — Ты что, хочешь, чтобы я умоляла? — ноет она, — Дверь открой мне, дурная. — Скажи одно слово, и я сделаю это, — «я сделаю все, если ты попросишь». Макарова закатывает глаза: — пожалуйста, — бормочет она. — Пожалуйста что? — не унимается Карина, входя во вкус. — Пожалуйста, иди нахуй, — Оелана демонстрирует верхний ряд зубов в улыбке, щурясь. Это очередь Карины закатывать глаза. — Пожалуйста, сама иди, — Карина демонстрирует ей язык, резким движением зашторивая окно. Макарова выдает длинное «Э-э-э». — Ладно, тогда я уйду и отлично проведу время! Одна! — она топчется на одном месте, делая вид, что уходит. Карина не верит ни капли. Не получая реакции, Оелана продолжает: — Ну, впусти меня. Пожалуйста, дверь открой. Я карты принесла. И шашки. — У меня есть шашки, — Карина оттягивает шторину, перед тем как открыть верхнее окно пошире. Она бросает ключи своими руками, и их с легкостью ловят руки Оеланы. — Две шашки лучше, чем одна…шашка? — фраза остается в воздухе, и Долиашвили на нее не реагирует. Это их день, это их вечер — как и оставшиеся дни в деревне, на самом-то деле. Это их ночь — что лету несвойственно, но приятно. Оелана входит, путаясь в тюли, спотыкаясь об кроссовки Карины, стоящие у порога. Карина хлопает себя по лбу, глядя, как Макарова пытается сделать вид, что такое появление и было ей задумано. — Все замкнула? — спрашивает, подпинывая к ногам второй девушки еще одну пару мягких тапочек для дома. — Ага, — кивает Оелана, и ее рюкзак звенит при движении. — Это шашки у тебя там звенят? — отшучивается Карина, опираясь на косяк в проходе. — Естественно они, — подтягивает рюкзак на плече, и звучит очередной раскат звона, — сорокоградусные. — Ты водку притащила? — А ты что хотела? Коктейли с причудливыми зонтиками или разноцветные шоты? Я тебе, блять, такое в деревне не найду. — Они проходят в гостиную, и Оелана вальяжно оставляет рюкзак на диване, — Сделаешь бутеров? — Сама сделаешь, — улыбается Карина, но на кухню они все-равно идут вместе. Споласкивают ладони в рукомойнике, нарезают толстыми шмотками домашние помидоры и сыр, купленный у соседки, которая все еще содержит у себя корову. Хлеб мягкий и рассыпчатый, совсем не такой как в городе. А потом череда событий из игры в карты, поедания бутербродов под глупый гул диктора с рен-тв, ожесточенной битвы в шашки (Карина проигрывает, а потом яростно доказывает, что все это время играла в поддавки). Череда событий, которая приводит к смешиванию водки с соком в кружках по всем канонам подростковости. Алкогольный привкус жжет в горле, Карина морщится. Оелана потягивает напиток неспешно. — Меня размазало, — заключает Карина, откидываясь головой на подлокотник дивана. Ее лодыжки покоятся на коленях Оеланы. — И меня, — она булькает куда-то в кружку, допивая остатки со дна, — сил нет. Они молчат под бубнеж телевизора. В комнате слышится мерное постукивание секундных стрелок старых часов. За окном солнца уже не видно. Оелана поворачивает голову в сторону Карины, и их пьяные взгляды встречаются. Карина ловит себя на мысли, как красиво выглядит Оелана, освещенная лишь мутной лампой. Ее щеки красные от алкоголя. Макарова открывает рот, чтобы что-то сказать, но звука ее голоса не следует. Одергивая себя, она разрывает зрительный контакт. «Я думаю о чем-то. Спроси меня», — остается неозвученным. — Ты думаешь о чем-то, — тихо говорит Карина, — я готова спросить. Оелана слабо улыбается. Иногда все понятно и без слов. — Это немного странно, — отмахивается она, укладывая руки на лодыжки Карины, — ты прекратила попытки узнать, что значила последняя фраза в песне? — Нет, — пожимает плечами, глядя в потолок, — просто думала, что однажды ты сама признаешься. Тишина удушает, и Карина едва скрывает дрожь в голосе. — Ее перевод, — Оелана запинается, — лето для меня — это жизнь. Карина промаргивается, пытаясь понять, какой смысл вкладывала Оелана в эту фразу, когда писала песню. Она ведь думала о лете, которое проводит с Кариной? Она называла Карину летом. Летом, в котором они лишь вдвоем, а вокруг деревня, что кажется бесконечной. И лето кажется бесконечным. Сложные мыслительные процессы отдаются покалыванием на кончиках пальцев. Это мягко, слишком мягко чтобы быть правдой. Слишком личное, обычно закрытое и недоступное. Оелана перед ней — открывает сердце. И Карина не позволит закрыть его снова. — Что это значит? — Карина шепчет, но в душе уже знает ответ. В подтверждение ее слов — блеск карих глаз в свете слабых ламп. — Тебя, — коротко отвечает она, и ее плечи опускаются, расслабляясь. Скинув с плеч тяжелый груз секрета, который был таким очевидным. — Это, — она обрывается, — это признание? — и пытается звучать усмешливо, словно спрашивает несерьезно, словно это все — просто очередная шутка. И понимает, что ненавидит даже мысль о том, что это может быть шутка. — Да. Мир замирает, и лишь тиканье старых часов напоминает о том, что планета все еще крутится. — Ты пьяная. — Я бы сказала это и трезвая. Карина садится, подтягиваясь ближе к Оелане. Смотреть на нее и чувствовать бабочки в животе совсем не странно. Ощущается правильно, потому что это так легко. Легко любить ее глупые шутки, ее грубую кожу и чернила по всему телу. Любить Оелану так просто — как дышать. Карина не открывает для себя Америку. Она любила Оелану все время — просто упустила момент, когда это перестало быть дружеской любовью. Момент, когда захотелось ее поцеловать. Она смотрит в ее глаза. И как же глупо было думать, что Карина сможет не почувствовать что-то сильнее дружбы. Воздух между ними горячий. Можно обжечься. — И твой ответ? — шепчет Оелана, и ее глаза невольно опускаются на пару плотно сжатых губ. Карина протягивает руку, проводя пальцем по татуировке на лице. Пальцы проводят короткий путь от края до края. Невесомое ощущение щекотки на щеке Оеланы отдается новой вспышкой розового оттенка на лице. Карина смотрит пристально, и сердце учащенно бьется в грудной клетке. — Лету ты тоже нравишься, — она наконец-то поднимает взгляд, — лето любит тебя. И этого достаточно, чтобы в груди разлилось теплое чувство, переходящее в кончики пальцев. Ладони Оеланы ложатся на чужую талию, мягко удерживая. Карина подается вперед первой. Любить Оелану легко — целовать Оелану и того легче. Их губы двигаются медленно, с привкусом апельсинового сока, сошедшей летней жары. Карина не хочет думать о том, что когда-то лету предстоит закончиться. Все, что ей хочется — целовать, трогать, дразнить, кусать, обнимать и долго не отпускать. Карина часто делает то, что ей хочется. Поэтому она проводит руками по чужим плечам, хватаясь за одежду, как за главную ценность в жизни. Оелана мягко водит руками по ее спине. Это правильно. Так должно было быть. Опухшие от поцелуев губы. Раскрасневшиеся, двигающиеся в общем ритме. Долиашвили всегда знала — с мужчинами ей не по пути, но женщины были прекрасны. Вопрос был в том, почему никто не был также прекрасен, как Оелана. Ответ всегда был на поверхности — прямо там, спрятан в грудной клетке. Не сравнивать всех потенциальных партнерш с Макаровой — тяжело. Понять, что любишь ее больше, чем все на свете — черт возьми, тоже тяжело, но в перспективе — легче легкого. Она не сомневается, когда руки электрическими разрядами касаются оголенной кожи на животе. Все идет правильно, когда ее спина ложится на поверхность неудобного дивана, а футболка оказывается приподнята. Когда мокрые поцелуи остаются на ее шее, спускаясь вниз — это то, от чего она ни за что бы не отказалась. Все звуки, которые машинально выходят изо рта с каждым прикосновением, все — только для одной девушки в мире. Все только для той, с кем она готова разделить любое лето, осень, весну и даже ужасно холодную зиму.

***

Колеса старого велосипеда мелодично скрипят, и Карина чувствует каждый толчок, когда под него попадают камешки. Оелана уверенно крутит педали, Карина — позади нее на неудобном багажнике, руками обхватив стройную талию. Большой велосипед у них всего один — это становится причиной, по которой Макаровой приходится с удвоенной силой вдавливать педали. Упаковка пряников мирно лежит на дне рюкзака. Обещания нужно сдерживать, и они это делают, спешно проезжая вдоль знакомого поля. Солнце не печет, небо достаточно облачное. Июль тянется к своему завершению, и ему на смену вот-вот придет новый месяц. Они привычно перевернут календарь, и все будет идти своим чередом: день за днем, час за часом; минута за минутой. Заборчик на кладбище местами поломан — Карина цепляется глазами за ряды крестов и памятников. Из-под высокой травы на нее смотрят покрытые пылью фотографии ранее живущих здесь людей. У Карины от этого места мороз по коже, но Оелана уверенно спрыгивает с велосипеда, помогая Карине встать тоже. Разница в их отношениях в том, что раньше Оелана бы убрала свою руку после оказания помощи. Сейчас их пальцы переплетаются, остаются вместе. Это приятно. Руки Оеланы всегда теплые. Оставлять конфеты и сладости на кладбище, которое редко посещают — странная затея. Оелана проходит вдоль рядов, читая знакомые и незнакомые фамилии. Ловит небольшие усмешки над особенно забавными, но одергивает себя. Пахнет сыростью. Крапива жалит место чуть выше резинки носка, и она шипит, придавливая растение кедами. Редко кто-то приходит сюда ухаживать за старыми могилами. Это заметно по тому, как подкошены заборчики, как высоко к солнцу тянется сорняковая трава, какой плотный слой пыли обрамляет некоторые плиты. Они находят нужное надгробие спустя пару минут скитаний, в отдалении — там, где ряд еще неполный, и земля ждет своего часа оказаться вырытой. Карине не нравится думать о смерти. Это вызывает экзистенциальный ужас, от которого сосет под ложечкой. Тревожно, неприятно. Зеленые листья деревьев, стройным рядом растущих по периметру кладбища, рассеивают тревожные мысли громким шелестом. Вдали пролетает заинтересованная ворона. — Глаза у него даже на фотографии добротой веют, — произносит Оелана, распаковывая упаковку пряников. Она забирает себе две штуки, а остатки кладет около пустой вазочки для цветов, — хороший был мужик. — Ты права, — Карина перехватывает пряник из руки своей девушки, откусывая, — ты веришь в жизнь после смерти? — О, я надеюсь, что после смерти ничего нет, — качает головой Макарова, — только спокойствие и свобода. Может, стать одной из зарождающихся звезд было бы круто. — А мне нравится думать о реинкарнации, — признается Карина. Крошки падают с уголков рта. — Представь, если бы мы встретились в следующей жизни. — Ты бы полюбила меня снова? — Да. Оелана мягко улыбается, большим пальцем поглаживая ее руку. — Даже если бы ты была человеком, а я — червем? — шутит, но румянец на ее щеках говорит о том, как ей важно было это услышать. Карина строит рожицу, отвечая: — если бы ты была червем, я бы тоже была червем. Разве вселенная может нас разлучить? Макарова задумывается над ее словами, доедая собственный пряник. Черно-белая фотография смотрит на нее с искренней нежностью. Дядя Коля был хорошим человеком, и пока они помнят его — не важно, стал он звездой в бесконечном небе, переродился горной птицей или просто оказался в тихой темноте. В их памяти он — рыболов, рассказчик сказок, самый сильный в деревне по версии Оеланы, самый смешной по версии Карины. Она чувствует, что чужая рука пропала из ее собственной. За раздумьями она не заметила, как Карина отошла к- блять, только не туда. Карина смотрит на совсем новый крест с круглой фотографией. Ее привлекло, что забор здесь совсем новый, словно его вот-вот недавно покрасили. Трава еще не разрослась до небес. Она вглядывается в осунувшееся лицо на фотографии. Усталый взгляд, неизменно убранные за уши седые волосы. Знакомые черты. — Карин, — начинает Оелана, подходя ближе, — пойдем обратно, пожалуйста. — Это она? Карина непонятливо оборачивается, вопросительно поднимая бровь: — Это же твоя бабушка, да? Оелана поджимает брови, убирая руки в карманы: — да. Карина вчитывается в даты. Пятый месяц, считает она в голове. Май. И все становится странным. «Моя бабушка? Она сейчас спит», — ложь. «Она пошла к соседке за мукой», — ложь. «Кажется, она на огороде», — ложь «Ты ни разу ее не встретила? Забавно, потому что она вечно куда-то сбегает», — ложь. Ложь, ложь, так много неправды. Слишком много, чтобы Карина поняла. — Почему ты мне не сказала? Мне очень жаль, Оел, я не знала, я правда соболезную-, — Карина оборачивается, хватаясь руками за чужие плечи. Надрывисто. — Потому что это мое последнее лето здесь, — на одном дыхании произносит в ответ, перебивая. Вы когда-нибудь видели, как рушатся здания, сгорая в огне? Все начинается со вспышки, перемахивает на быстровоспламеняющиеся объекты. Огонь поглощает волокна ткани, охватывает дерево, разбирая его на куски, сжигая все до мелкого пепла. Плотный дым выходит из окон, огонь съедает заживо несущие стены, а потом все просто рушится до основания. Внутри Карины рушатся от огня здания. Даже не здания, целые города пылают в огне, и потушить их уже нет возможности. Огонь горит, разыгрывается от потоков ветра. Все поглощает ощущение собственной беспомощности. — Что? — она спрашивает, не веря. — Мне больше незачем сюда приезжать, — разжевывает Оелана. Ее глаза влажные, слезы копятся в уголках. Криво сжатые губы подрагивают. — Но ты же здесь этим летом, ты была здесь каждое лето. Что будет с домом, что будет с нами? — она задыхается. Оелана горько усмехается, и первая капля скользит по щеке: — Мать договорилась с соседом бабушки, как только она вступит в наследство, то продаст землю ему за жалкие копейки. — Это не правда, — Карина одергивает себя назад, убирая руки с ее плеч, — это не может быть правдой. Оелана поджимает губы, ее пробивает мелкой дрожью. Она опускает взгляд, рассматривая грязные кеды: — прости. Ей не за что извиняться. Просто так вышло, что место, ставшее самым безопасным пространством для них обеих, рушится. И она хранила это знание в себе столько, сколько могла вынести его в одиночестве. Вот только разделение между ними боли почему-то не уменьшает ее собственную. Глядя на то, как ладони Карины подлетают к ее лицу, пряча его, чтобы унять слезы — бьет тысячекратно. На кладбищах часто плачут. Плачут от потерь. Они тоже это делают. Это та точка отсчета, когда игнорировать вопросы об их будущем уже невозможно. Мысли роем витают в голове, но среди них ни одной здравой. Карина верит, нуждаясь цепляется за нить, ведущую к потоку бесконечных вопросов — что дальше? В любом случае, лето кончится. Что дальше? Карина уедет в дождливый Питер, Оелана вернется на родину. Все кончится. Они лишь два подростка, затерявшихся в собственных чувствах. Нужные люди не в том месте. Не в то время. Задумываясь о будущем, летний период всегда казался маленькой отдушиной — потому что он был как нерушимое знание о том, что даже спустя месяцы они все равно встретятся здесь. Позовут Жужика гулять, искупаются в речке, наворуют малины. Больше знания нет. Их ничего вместе больше не удерживает, и Карине кажется, что она падает. И делает это в противоположную от Оеланы сторону. Быстрым шагом она выходит из погоста — там все давит еще сильнее. Оелана следует за ней, хотя ее ноги тоже чистая вата. — Мы… мы можем… — Карина пытается придумать хоть что-то. Ей всего восемнадцать лет, она ничего не знает и вряд ли скоро узнает. Пальцы предательски холодеют. — Мы ничего не можем, Карин, — ее голос звучит тяжело и совсем не внушает спокойствия, — я думала. Мы не можем. — Нет-нет, — паникуя, она перебирает всевозможные варианты, — отношения на расстоянии? Ты будешь прилетать ко мне, я к тебе? Оелана поджимает губы: — Это не про нас. Мы без денег, без работы. Я через год буду поступать в университет на родине, а билеты стоят дорого. Я продумала каждый план, Карин. Ничего. — Я буду работать, — продолжает тараторить Карина, — сниму квартиру, ты поступишь в Питер, да? Это сработает, если мы попытаемся. — Ты хотела пойти учиться. Я знаю это, ты хотела, — она выдыхает эти слова, — это не сработает. Я не буду жить на твоей шее, я не буду твоей обузой. — Ты даже не пытаешься, — эмоции переполняют Карину, и ей хочется сбежать, — ты, блять, даже не пытаешься! Карина снова делает то, что хочет. Подрывается, хватает велосипед, оставляя Оелану ни с чем. С пустотой в руках и на душе. Ее сердце проваливается куда-то вниз. Карина крутит педали так быстро, что в глазах мутнеет. За пеленой слез она практически не видит дороги. Оелану легко любить. Оставлять ее позади — тяжело. И эта тяжесть на сердце как камень, привязанный к ноге утопающего. Тянет-тянет-тянет вниз, пока не коснется дна, на котором и останется. Она пропускает момент, когда теряет равновесие. Падает коленями на землю, велосипед отлетает в противоположную сторону. Ладонями на крапиву — жжет невероятно. Колени ноют от столкновения. Разбитые. Карина вся такая. Она приподнимается, отряхиваясь грязными руками. Маленькие волдыри вскакивают на ладонях. Все тело горит, внутренности тоже. По коленке, смешавшись с дорожной пылью стекает тонкая полоса крови. Каждый шаг — как выстрел в упор. Карина идет. Бабушка встречает ее отсутствием взгляда. Спина, копна седых волос. Смотрит телевизор. — Я дома, — всхлипывает Карина, и бабушка вздрагивает, — посмотри на меня. Медленное движение, безучастный взгляд серых глаз. Под ними темные круги, губы бледные. Карина смотрит на нее и видит в ней то, чего ей так не хочется — потерю. Вся жизнь бабушки крутилась вокруг Юли, но Юля не приезжает. Не звонит, не оставляет сообщения. Будто ее и не было в этом доме. Карине страшно ее понимать. — Ты тоже чувствуешь это, да? — рот Карины дрожит, и она так и стоит в проходе, не заходя в комнату, — Ты тоже чувствуешь, что можешь больше никогда не увидеть человека, которого так сильно любишь, что хочется умереть? Это осознание бьет больно, прямо по затылку. Обухом, наваливаясь всей массой. Бабушка такая же — потерявшая весь смысл. Без ожидания лета, кем будет Карина? Кем она станет, разрывая тонкую линию летних дней, что связывают ее с девушкой, похожей на самое яркое солнце? Губы бабушки двигаются медленно; сухие, потерявшие жизнь. Карина видит, как одинокая слеза скатывается по морщинистой щеке. Она такая же. Она точно такая же. — Аптечка в верхнем ящике на кухне, — говорит она, но ее глаза говорят о том, что ей больно. Ей всегда будет больно. Она отворачивается также медленно. Рука касается лица, смахивая единственную слезу. Ее бабушка живет в ощущении потери долго. Карина почувствовала это единожды, она даже еще никого не потеряла, но это нависшее над ней ожидание — разрывает на части. — Попьем вместе чай? — Карина утирает глаза, успокаиваясь, - пожалуйста. Она что-нибудь придумает, обещает она себе. И если есть способ поднять что-то к жизни из самого мелкого пепла, она сделает это. Тысячу раз, если потребуется. А может и того больше. Пауза, бесконечное тиканье старых часов. Короткий кивок.

***