safe space

***

Оелана поджигает сигарету от последней оставшейся спички. Слышится слабый треск, вспышка в темноте утреннего города, доживающего последние дни осени. Водная гладь грязных луж, покрытых тонким слоем сломанного льда, едва колышется от слабого, пробирающего до костей морозного ветра. Еще нет даже семи утра, но девушка стоит около здания общежития, размазывая тонкими кедами комки грязи по асфальту. Солнце выкатывается из-за горизонта неторопливо, пытаясь пробудить надоевший Оелане до ужаса город. Она раскусывает кнопку и легкие наполняются никотином с приторным вкусом арбуза и ментола. До первой пары остается полтора часа. Еще месяц назад в это время она бы еще нежилась в скрипучей кровати среди запаха сырости и чьих-то подгоревших котлет. Но иногда течение привычных вещей меняется стоит нам обратить внимание на что-то, до чего нам раньше совершенно не было дела. Раньше ей было плевать на то, ходит она на пары или нет. Было плевать на лекции, книжки и скучные семинары. Приходить в техникум ради пары перемен в курилке, на парах играть в дурака, вместо конспектов зарисовывать в тонкой тетради идеи для новых татуировок — личный стиль жизни. Но вот на улице раннее утро. И вот на улице она, докуривает сигарету, спрашивая себя как она так быстро поменяла свое отношение ко всему происходящему в ее жизни. И, быть может, она не хочет признавать себе, как именно это произошло, но в глубине души ей известно — причина изменений кроется в мутно-голубых глазах, сладкой улыбке и жевательных кислых конфетах.

***

Впервые свою будущую главную причину Оелана видит первого сентября. Однажды встречая кого-то в будущем важного для тебя, человек не осознает насколько большие изменения может это повлечь. И в этот момент Макарова лишь на секунду дольше задерживается взглядом на растерянных глазах девушки среди толпы первокурсников. Лишь на мгновение она позволяет себе проследить за тонкими пальцами, старательно пытающимся расковырять заусенец. Пара лишних секунд оценивающего взгляда перед тем как поправить лямку потертого черного рюкзака, натягивая его потуже на плечо. Пара лишних секунд чтобы потерять мутно-голубые глаза в толпе других первокурсников перед тем как зайти в здание через хлипкие, выкрашенные в темно-коричневый цвет двери. Второй курс встречает ее все теми же лицами одногруппников и одногруппниц, теми же лицами преподавателей и даже уборщиц. Все остается точно таким же, каким она видела все в июне, уходя на двухмесячные каникулы. В какие-то места изменения не приходят — осмотри каждый этаж, каждый уголок и даже двор — все осталось нетронутым и мерзким. Все та же сколотая плитка в туалете, все те же разваливающиеся рамы на окнах коридора первого этажа, все та же мутная жижа в стаканах в столовой. За будущие годы обучения все это въестся в мозг тысячекратно, Оелана уверена в этом. Толпы первокурсников с по-оленьи наивными глазами, одетых слишком белоснежно и парадно для такого затхлого помещения целое утро слоняются по зданию. Они больше никогда не придут сюда в рубашках, дайте им неделю чтобы осознать, что они попали далеко не в лучшее место, чтобы одеваться празднично и официально. В кабинете прохладно. Бабье лето в этом году решило не наступать, и за окном неритмично выстукивает мелкий дождь. Оелана вглядывается в окно, подперев щеку ладонью. Крупные капли стекают по стеклу, за которым только затянутое темной дымкой небо, окрашенное в темно-синие оттенки. Ее капля проигрывает в гонке. Бормотание преподавательницы смешивается со стуком по стеклу. Оелана вздыхает, перекручивая между пальцами найденную на полу ручку.

***

Вторая встреча с главной будущей причиной происходит спустя две недели. Отсидев три пары первого сентября Оелана награждает себя заслуженным отдыхом и возвращается на пары уже в середине месяца. Образование никогда не было ее главным приоритетом по жизни, а закрыть прогулы можно было у разгильдяя-старосты за пару кейсов в кс: го. Ее кеды, наглотавшись пыли и грязи тянут за собой темно-коричневые отпечатки по сухому асфальту. Одногруппница Саша машет рукой расплываясь улыбке. Негласная курилка под соседней со зданием техникума березой — полна разбросанных бычков, флаеров с приглашением на явно незаконную работу и парой пустых жестяных банок. Оелана подходит ближе, автоматически засовывая руки в карманы в поисках смятой пачки. Не находит. — Оел, — произносит Саша, протягивая руку для легкого объятия, — решила почтить всех своим присутствием? — Мгм, — невнятно бубнит Оелана, кивая, — но сильно не радуйся, даже в здание не зашла, а уже заебалась. Саша понимающе мычит, передавая в руки электронный под. Оелана морщится, но затяжку делает. Сладкий вкус малины со льдом смешивается с влажным осенним воздухом. Ей такой способ доставки никотина в свои легкие не нравится, но альтернативы нет. Разговаривать совсем не хочется, и Саша, словно чувствуя это, тоже ничего не говорит. Оелана чувствует себя ровно на ноль из десяти. Осень постучалась в двери ее комнаты в общежитии, пригласив за собой ежедневный экзистенциальный ужас. Существование тянется петлей на шее, неизвестность в будущем стабильно неизвестная. Оелана не знает кто она — она не знает чего хочет. Ощущение собственной выученной беспомощности омрачается темной тенью здания техникума. Если бы вы спросили у Оеланы на кого она учится она бы пробормотала что-то невнятное, потому что сама не разобралась ни черта ни на кого учится, ни кем видит себя в будущем. Не то что бы она вообще хоть какое-то будущее видела. Закрывая по отдельности каждый глаз увидишь им не темноту — ты не увидишь вообще ничего. Представляя свое будущее, Оелана видит такую же картину в собственном разуме. Не просто темная комната — отсутствие комнаты в целом. Отсутствие темноты. Она оглядывает пустой двор, пытаясь отогнать тревожные мысли. — Ой, ты же сейчас пойдешь на пары? — Саша внезапно прерывает поток сознания, — Возьми вот, оставь у вахтерши. Она протягивает ей студенческий билет. На обложке красуется яркий поп-арт с кошкой. Слишком яркий для такого мрачного места, но Оелана забирает его, машинально открывая. Мутно-голубые глаза смотрят на нее с маленькой фотографии. По-забавному слишком серьезное лицо. Слишком миловидное, хмыкает Оелана. — Где нашла? — спрашивает скорее для галочки. — У входа валялся, — Саша отвечает нехотя, переводя взгляд на экран телефона, — ладно, я пошла. — На пары не пойдешь? — Макарова передает ей под холодными руками. — Я заскочила просто чтобы скан паспорта принести, — она улыбается, — мне на работу сегодня, на пары не приду. Передай старосте что я- я- не знаю, умерла короче. Все, бывай, — и махнув рукой убегает в противоположном направлении от здания. Оелана даже не прощается, начиная неспешно идти к калитке, ведущей во двор. В голове лишь мысль о том, как на языке ощущается имя Карина. Студенческий билет в глупой обложке лежит на дне кармана, когда она дергает на себя дверь. Заходя в здание она сразу же натыкается на мутно-голубые глаза. Девушка стоит с таким же растерянным видом, как и в первый раз. — Я правда просто потеряла студенческий, я здесь учусь! — доказывает Карина жалобным голосом, словно она виновата во всех проблемах мира и искренне раскаивается. Ее голос звучит звонко, и Оелана еще не знает о том, что скоро ей захочется слышать этот голос как можно чаще. — Да все равно мне. Нет студенческого или пропуска — я тебя не пущу, — стоит на своем грузная вахтерша, которая должна выполнять охранную функцию в данном учебном заведении. — У меня пропуск в студенческом лежит! — негодует Карина, волнуется, расковыривая заусенец. Оелана не торопится подходить, просто из интереса наблюдая за перепалкой. — А вот это уже не моя проблема! — визжит вахтерша, словно от этого зависит ее жизнь. — Но это правда! — Карина вздыхает, вытягивая телефон, — если я позвоню…кому-нибудь, — она неуверенно тыкается в собственном смартфоне. — Да хоть президенту звони, не пущу без документов! Карина протягивает страдальческое мычание, отворачиваясь от вахтерши на пятках. А после тяжелого вздоха… Срывается с места. Оелана удивленно смотрит как низкая маленькая фигура скрывается в коридоре, а вахтерша в след ей кричит какие-то ругательства, собираясь вставать. Такая тяга к обучению заставляет Макарову издать удивленный смешок. — Есть у нее студенческий, — Оелана протягивает вахтерше студенческий в качестве доказательства, не сдерживая усмешку. — Во дурная, — лишь тянет вахтерша, опускаясь обратно на стул. — Ага, — Оелана еще пару секунд смотрит в уже пустой коридор, по которому устроила небольшой забег Карина, — отдайте ей, пожалуйста.

***

Иногда любопытство играет с людьми злую шутку. И, может быть, Оелана запомнила чужое имя в студенческом случайно. Может быть, она хотела помочь, когда вбивала имя в поиске в соцсетях. Может быть, просмотр чужой странички в три часа ночи — не самое лучшее занятие, которое можно придумать. Соседка по комнате сегодня ночует у своего парня, поэтому свет от тусклой лампы все еще включен. Старый ноутбук издает много шума. Поставленный на пошарпнаную тумбу, дверца которой не закрывается, он демонстрирует на весь экран сотую картинку в сохраненных фотографиях девушки, чье имя Карина, глаза у которой мутно-голубые. Может быть, Оелане просто скучно. Но она пролистывает фотографии — на них мало Карины, много неба. Вечно голубого, возможно, слишком голубого для их сырого и дождливого города. Она открывает незакрытые аудиозаписи. Прорываясь сквозь песни the neighbourhood и arctic monkeys, она чувствует какое-то родство. Ее собственная страничка скрыта за знаком закрытого профиля. Страница Карины отражает всю ее жизнь. Нереалистично позитивную, до сахарной комы радостную. Нажимая на кнопку «отправить», она считает, что делает это исключительно из добрых побуждений. Айылаана Макарова [3:42] нашла твой студенческий оставила у вахтерши забери Она смотрит на собственные сообщения еще пару секунд, перед тем как нервно закрыть ноутбук, даже не выключая. Может быть, она не запомнила ее имя случайно. Может быть помочь — не основная ее мотивация. Клацая на выключатель на шнуре настольной лампы, она погружает комнату в темноту. Потому что в темноте не видно ее нервозности. Ответ приходит, когда Оелана еще сладко спит, даже не думая сегодня оказываться на занятиях.

Карина Долиашвили [6:32] привет! спасибо <з

***

Оелана наблюдает. Странное чувство не покидает ее, когда она натыкается на мутно-голубые глаза в коридоре. Карина никогда не подает виду, что замечает пристальный взгляд. И Макарова не знает, выглядит ли она сталкером, когда так откровенно пялится. Карина громко хихикает над шутками ее одногруппниц, морщит нос, когда ей говорят что-то мерзкое. Все ее эмоции на ее лице — словно на ладони, гиперболизированные, слишком очевидные. Макаровой просто интересно сможет ли она рассмешить глупой шуткой, сможет ли вызвать проблеск смеха в чужих глазах. Настоящий смех. Не тот неискренний раскат хохота, который следует эхом по коридорам. — Ты зачастила с походами на пары, — констатирует Саша, пока они играют в дурака на задней парте. Она подкидывает очередной туз, отчего Макарова недовольно кривит лицо. — Заняться просто нечем, — парирует вторая, отбиваясь козырем, — бито? — Неа, — она качает головой. Козырный туз насмехается над Оеланой, оказываясь на столе, — это кстати последняя карта, — Саша протягивает вверх пустые руки. Оелана закатывает глаза, слабо улыбаясь. Пальцами проходится разбросанным картам, собирая все в одну стопку. — Серьёзно, ты уже сколько не прогуливаешь, дня три? Идешь на рекорд? — Саша по-дружески язвит, не обращая внимания на строгие взгляды преподавателя. — Пять, — признается Оелана. — Пять дней, ну и бредятина, — Саша укладывает голову на руки, располагаясь на столе, — либо ты стареешь, либо ты сошла с ума. Оелана смешливо хмыкает, но ничего не отвечает. Может быть она действительно сходит с ума. Мелкий дождь внезапно начинает постукивать по окнам, но сквозь полотно туч девушка видит слабые просветы солнца. Она откидывается на спинку стула и деревяшка неприятно впивается в поясницу.

***

Библиотека — пыльная и тихая. Оелана плетется туда, сжимая в руках учебник для первого курса. Пропуск в общежитие перестал работать, что вызвало бурю негодования. Последующие выяснения причин привели к легкому решению от старосты. Дословно: «сдай уже наконец-то злоебучий учебник по английскому с первого курса, мне из библиотеки заебали звонить на тебя жаловаться». Пахнет старыми книжками, растворимым кофе и тоской. Женщина за стойкой в серой шали отпивает из кружки с разводами по краям. Не торопится поднимать взгляд на Оелану даже после неловкого кашля. Макарова кладет учебник, ожидая хоть какой-то реакции. Среди пыльных столов замечает знакомое лицо. Встречаясь взглядом с Оеланой, Карина быстро отводит взгляд. — Наконец-то учебник сдаешь? — наконец нарушает тишину женщина, поправляя оправу очков, — Просрочила на четыре месяца, у нас вон, — она кивает куда-то в сторону, где сидит Карина, — девочке учебника из-за тебя не хватило. Оелана поджимает губы: — Извините, совсем забыла про него. — Конечно забыла, сейчас молодежь не забывает только в своих телефончиках посидеть, — ворчит она, что-то печатая на древнем, словно мир, компьютере, — Долиашвили, учебник брать будешь? Карина поднимает голову, бросая на Оелану растерянный взгляд. — Я? Да, конечно, — она быстро подрывается с места. Оелана осматривает ее с ног до головы: темное худи поглощает маленькое тело, пряча под рукавами тонкие пальцы. Ее руки подрагивают, когда она вписывает свое имя после имени Макаровой в читательский лист. Из-под широкого горла худи видно кусочек татуировки, и взгляд невольно проходится по яремной ямке. — Я могу идти? — спрашивает Оелана, на что получает утвердительный кивок. Перед тем как уйти, она полубоком разворачивается к Карине. Та не смотрит на нее, ее длинные ресницы подрагивают, когда она слышит голос Макаровой, обращающийся к ней: — Симпатичная татуировка. Карина поднимает взгляд и расплывается в сахарной улыбке: — Спасибо, — смущенно тянет она, дергая собственные рукава, — мне нравятся твои, Айылаана. От мягкого произношения собственного имени сердце пропускает удар. Улыбка слаще меда остается в памяти приятным воспоминанием. — Можно просто Оелана, — кивает она, улыбаясь в ответ.

***

Они не встречаются еще пару дней после диалога в библиотеке, но теперь Карина отвечает на взгляды, и это становится эмоциональной атакой для Оеланы. Что-то не так, что-то скрыто за веселыми шутками и растерянным взглядом, но ей тяжело распознать это, толком не общаясь с Кариной. Та остается закрытой книгой, несмотря на то, как открыто она себя ведет. Будто это всё ненастоящее, словно вся ее напыщенная радость настолько хорошая актерская игра, что ее достаточно, чтобы все вокруг в нее верили. Оелане хочется забраться под кожу, узнать, что на самом деле прячется за улыбкой, какие слова на самом деле скрываются за слишком громким смехом. Эта одержимость кажется неправильной, странной. Но Макарову тянет в сторону яркой девушки словно магнитом. Невозможно объяснить что конкретно привлекло ее, просто что-то внутри шепчет мягким голосом, что Карину хочется узнать, Карину хочется защитить. Потому что если собственная жизнь кажется бессмысленной — выдумай себе какой-нибудь маленький смысл самостоятельно, чтобы ежедневный подъем с кровати не казался самой страшной участью. Оелана ищет смысл в девочке с сахарной улыбкой, и иногда ей даже кажется, что она его находит. А потом маленький смысл находит ее. Уже на выходе из колледжа, с неловкой улыбкой Карина протягивает ей упаковку кислых жевательных конфет. Оелана смотрит на нее вопросительно приподнимая бровь. — Будешь? — без объяснений причин спрашивает она, нервно закусывая губу. Оелана прищуривает взгляд, пытаясь понять, какой в этом скрытый подтекст. — Спасибо, — она захватывает пару конфеток пальцами, — за что? — Ты спасла меня от потери студенческого, — она пожимает плечами, — и от потери пропуска от общежития, вообще-то, — скромно добавляет она, — я уже планировала спать под дверями в корпус. Оелана беззвучно усмехается, разжевывая конфету: — Ты живешь в общежитии? Котором? — На Ленина, — Карина кивает головой в сторону, будто объясняет путь. — Я тоже. — Хочешь пойти вместе? — выпаливает она, начиная ковырять ногтем заусенец. Оелана прослеживает за этим движением одним взглядом. Наклоняет голову, вглядывась в смущенное лицо. — Хочу, — кратко отвечает она. До общежития пешком в быстром темпе можно добраться за пятнадцать минут. Они растягивают это время до часа. Сначала повисает неловкая тишина, когда они вышагивают по покрытому кашей из желто-красных листьев асфальту. А потом Карина выдыхает, завязывая диалог. — Ты на дому татуировки била или в студии? — спрашивает она, пытаясь зацепиться хоть за что-то общее. Потупив взгляд в асфальт, она не видит заинтересованный оглядывающий сверху вниз взгляд Оеланы. — В студии, — отвечает она, — у меня друг просто там работает, — она молчит пару секунд, — а ты? — Тоже, — Карина улыбается, — но я визжала на каждом сеансе. Низкий болевой порог, видимо. Оелана понимающе хмыкает. Карина выглядит спокойной. Без гипертрофированной наигранной радости. А потом что-то щелкает внутри Макаровой, и вся нервозность между ними проходит. И вот они уже говорят о домашних животных, учебе, противной преподавательнице, о хороших и плохих барах около общежития. И они говорят, говорят, говорят. Не замолкая, не отрываясь от перекидывания взглядами. Карина улыбается шуткам, понимающе кивает. Оелана при взгляде на нее ощущает то, что ощущают люди, глядя на котят. Потому что девушка смешно морщит нос, потому что мило хихикает. Потому что хочется спрятать ее в кармашек и носить с собой в безопасном месте. Оелана не понимает почему Карина ведет себя так… спокойно. Каждый раз натыкаясь на нее в коридоре она видит ее гиперактивной, позитивной и вечно смеющейся. Наедине она достаточно тихая, чтобы счесть ее смущенным интровертом. Карина рассказывает о кошке своей бабушки, у которой есть привычка сбрасывать кружки с подоконника. Рассказывает о том, что училась в школе с углубленным изучением химии и физики, но всегда считала что моль — это не единица измерения, а платяная. Говорит о любимом вкусе чая, начиная перепалку за правильное количество ложек сахара. Когда они подходят к зданию общежития расходиться кажется тоскливо. Они стоят на крыльце лишних пятнадцать минут, пока Карина много жестикулирует, пытаясь описать масштабы увиденной однажды лисы. — Ну вот примерно, — она размахивает руки в нереалистичном размере, — вот такой хвост у нее был. Пушистый жесть, как игрушечная. Я тогда подумала, что лисы выглядят ненастоящими, — Карина тараторит, и Оелана кивает, слушая поток сознания. Карина обрывается на полуслове, когда дверь общежития скрипит и оттуда вываливается пьяным грузом тело молодого парня. Его кепка в грязи и набекрень. Комендантша кричит чтобы он протрезвел и возвращался. Парень ловит равновесие, его пьяные движения неестественные и смазанные. Карина не смотрит на него, пока не слышит четкое обращение к самой себе. — Э, чучело, — выплевывает пьяное тело, — ты что ли? Как тебя там… Джубеса… Доли…шпилли-вилли короче, — от него тянет смрадом перегара и бестактности. Оелана прослеживает, как та застывает на секунду. Ее глаза расширяются, она пропускает пару вдохов, перед тем как растянуться в фальшивой улыбке, беззвучно открывая рот. — Что ты высрал? — Оелана выгибает бровь поворачиваясь к парню, что пытается дезориентированными руками поджечь сигарету. Карина хватает ее за плечо, и от прикосновения бьет током: — Не надо, ха- ха-, — ее нервный смех вызывает у Макаровой неприятное ощущение в животе, — все нормально, это просто школьная шутка. — Ага, шутим мы так, пацан, успокойся, — пьяный парень вскидывает руки, — пока, чучело, увидимся еще. Оелана сдерживает в себе позыв врыть пьяного парня в землю. Но пока рука Карины сжимает ее плечо ей не хочется двигаться. Прикосновение пропадает вместе с парнем, что неуверенно ковыляет по лестнице, едва не падая в сухой палисадник. — Все точно нормально? — Оелана смотрит в мутно-голубые глаза, которые теперь не источают ничего кроме легкого налета грусти. — Да, — на выдохе. Так не по-настоящему, так неправдиво. Макаровой хочется, чтобы ей не врали. Потому что звонкий голос звучит нервно и чуть выше, чем обычно. Потому что тонкие пальцы снова пытаются до крови расковырять заусенец. И у них получается. Они заходят в общежитие вместе, расходясь на лестнице. Карина тараторит быстрое прощание, и Оелана успевает лишь вставить свое уверенное: — Я из комнаты 505. Если что-то понадобится — постучи. На следующей неделе Карина не приходит и не стучит. И Оелана врет себе о том, что не ждет этого.

***

И хоть она не стучит, и они не пересекаются в техникуме (Оелана ходит туда каждый день, но не видит короткой пушистой стрижки, не видит сахарной улыбки и не слышит наигранно громкого смеха у входа в столовую). Хотя всего этого не происходит, они все-таки встречаются чуть позже. На улице уже затемно. Главные двери общежития закрыты, и Оелана сидит на ступеньках у выхода для выноса мусора. Единственная незапертая дверь на улицу служит отличным выходом для того, чтобы покурить среди ночи и остаться незамеченной. Камера тут давно не работает, если она вообще когда-то работала. Она находится на середине своей сигареты и на середине какой-то английской песни, когда перед ней оказывается знакомая маленькая фигура, едва освещенная слабым фонарем. Ее взгляд опущен, большая часть лица прикрыта плотным слоем капюшона темного худи. Оелана поднимает взгляд, и Карина пытается прошмыгнуть мимо не здороваясь. — Карина? — выдыхает клуб дыма. — Привет, — безрадостно бросает Карина, пряча руки в длинных рукавах. Она замирает на первой ступеньке, не зная, уйти или сесть рядом. Оелана молча протягивает полупустую пачку. Движение Карины дерганные, слабые. Что-то не так. Она принимает пачку, выуживая из собственного кармана зажигалку. Одной вспышки света перед лицом Карины хватает, чтобы Макарова увидела то, что так старательно скрывалось под капюшоном. Под мутно-голубыми глазами, что выглядят серыми, залегли темные синяки от недосыпа. Она видит на щеке расплывчатый пожелтевший синяк. Карина делает затяжку и маленький огонек тлеет, пепел падает от порыва ветра. — Что с тобой? — она пытается не звучать слишком взволнованно, но ее выдает напряжение, появившееся на ее лице. — Заметила, да? — Карина расплывается в улыбке, стягивая капюшон. Огромный синяк на скуле тянется вниз к щеке. Противно-желтый с вкраплениями фиолетового. Ее губы потрескавшиеся и искусанные. Свободная от сигареты рука начинает свое стандартное дело — разодрать кожу около ногтей. Незажившая корочка поддается легко. — Что произошло? — Ничего страшного, — увиливает от ответа, планируя сесть рядом. Оелана останавливает ее одной рукой, и Карина замирает в полуприседе. Макарова стягивает с себя ветровку, складывая. — Садись на это, — командует она, — отморозишь себе все. — Ты сама на холодном бетоне сидишь, — Карина слабо улыбается, принимая в руки сложенную втрое ветровку. — Хорошее замечание, — но она игнорирует его, — садись. Карина падает рядом, делая очередную затяжку. Сигарета Макаровой кончается и причины здесь сидеть больше нет. Она дергается от этой мысли. Причина есть. Маленькая причина трет глаза, и Оелана замечает, что ее нос приобрел розовый оттенок, а под глазами помимо темных кругов можно разобрать еще и покраснение. — Что произошло? — не унимается она, садясь в полоборота к Долиашвили. Карина замолкает, натягивая улыбку: — поссорилась с кем-то. — И тебя избили? Она заходится нервным хихиканьем: — ну, я тоже оставила свой след на лице человека, но… Можно сказать и так. — Почему ты смеешься над этим? Вопрос грузом повисает в воздухе, и улыбка Карины начинает казаться еще более вымученной. Они молчат, глядя друг на друга. Осенний воздух влажный и пахнет сыростью. — Потому что это смешно, — неуверенно отвечает она, получая неодобрительный взгляд искоса. — Это не смешно, — Макарова тушит окурок о бетон, — в каком мире это смешно? — Это смешно, — Карина улыбается, но ее глаза наполняются влагой. — Если это так смешно, то почему ты плачешь? — Я не плачу, — врет она, хотя крупная капля уже копится в уголке глаза. Еще секунду и она падает, оставляя мокрое пятнышко на худи. Оелана протягивает руку, запуская пальцы в короткие, но невероятно пушистые волосы. — Ты плачешь, Карин. Руки девушки взмывают к ее лицу, и она пытается утереть собственные слезы рукавами: — Прости, я не знаю, почему мои глаза плачут. На самом деле я не плачу, — она нервно хихикает, — видишь, я смеюсь. Оелана непонимающе смотрит на нее. От такого вида Карины хочется и самой взвыть. Хочется втоптать в грязь каждого, кто мог довести ее до такого состояния. Ее смех такой фальшивый, что не купится даже самый большой ценитель некачественного актерского мастерства. — Ты извиняешься за то, что плачешь? — Оелана наклоняет голову, проводя по ее волосам в последний раз, перед тем как убрать руку. — Зачем? Эти слова дергают переключатель внутри Карины, и слезы текут с тысячекратной силой. И несмотря на то, что глаза у нее мокрые, красные и грустные — вымученная улыбка не сходит с ее лица. — Потому что я нравлюсь людям только когда я веселая, — ее голос ломается на последнем слове, и она прячет лицо в ладонях, шмыгая носом, — прости, — она снова извиняется, но Оелане этого не надо. Даже если она плачет, то теперь она делает это искренне. Макаровой не нужна радость Карины, если она ненастоящая. Автоматически ее рука падает на чужое плечо, притягивая ближе. Карина вздрагивает на секунду, но ее тело дрожит. — Почему они такие злые? — начинает Долиашвили. — Почему я им так сильно не нравлюсь? — ее слова переходят в скороговорку, она быстро выплевывает все, что так долго в ней копилось, — Я ничего плохого никому не сделала, но они все продолжают тыкать в меня пальцем, смеяться с того, что я- что я- Она обрывается, заходясь в истерике. Оелана лишь выводит по ее спине кружочки пальцем, успокаивая. — Кто «они»? — Л-люди. Просто люди. Они расходятся после вечера на крыльце с неловкими взмахами руки друг другу. Оелана молчаливо посылает ей кивок, означающий «ты всегда можешь поговорить со мной». И она не знает, понимает ли это Карина, но ее ответный кивок в голове Оеланы значит «хорошо».

***

Все всегда крылось в деталях, и Макарова понимает, что все это время обращала внимание не на то, на что должна была. Это происходит через два дня. Карина возвращается в техникум и ее лицо практически такое же чистое от синяка, как и раньше. Она снова смеется, но Оелане не важно, что она смеется — потому что глаза у Карины неизменно тоскливые и мутно-голубые. Она всегда такая — неизменно веселая и позитивная. Это то, что видят люди в ее окружении и то, что наотрез отказывается принимать Оелана. Потому что это неправда и никогда правдой не было. Деталь, которая была упущена — это не смех. Это то, что было сказано до этого. И вслушиваясь в диалог будто бы невзначай, Макарова теряет терпение. — Да-а, — тянет девушка с грязно-рыжей копной волос, — ну ты, Карин, как обычно. Толстовку-то погладить не могла? — она противно тянет гласные, — Фу, и в кошке все, ужас какой. Карина поджимает губы перед тем как растянуть лицо в широкой улыбке: — Да вообще, словно из помойки вылезла. Такая вот я, — поддерживает она диалог, на что собеседница поддакивает и смеется. Оелане кажется, что она попала в королевство кривых зеркал или на плохое комедийное шоу. У нее билет в первый ряд и все, что ей хочется, чтобы два шутника на сцене закрыли свои рты. — Ну, хотя бы запаха мочи теперь от тебя нет, помылась что ли? — продолжает грязный поток мыслей девушка, и Карина лишь вымученно смеется. — Вроде того, да… Она срывается с места, уверенными шагами подходя к Долиашвили, не давая ей продолжить самоуничижительную шутку. Оелана тянет ее на себя, ничего не говоря. Карина поддается, извиняющеся кивая собеседнице. Та забывает о том, что они с Кариной вообще о чем-то говорили уже через десяток секунд, так что большой роли это не играет. Они оказываются в темном месте под лестницей, и Макарова запыхавшись тянет: — Какого черта, Карина? — Что не так? — испуганно смотрит на нее Карина, замирая всем телом. На лице Оеланы — россыпь из непонимания, разочарования в обществе и тоски. Ей хочется, чтобы одного взгляда было достаточно, чтобы Долиашвили поняла, что не так. Но она не понимает, натягивая нервную улыбочку. — Что, хочешь меня избить? — Какого хуя ты несешь? — разочарованно выдыхает Оелана, опуская собственные руки на плечи Карины, — Почему ты позволяешь говорить о себе такие вещи? — Какие вещи? — Карина хмурится, ее лицо выглядит милым, но Макаровой не до этого. — Отвратительные? Ужасные? Мерзкие? — она торопится, — Мне продолжить список синонимов? — Ты имеешь в виду эти шутки? — спрашивает она, и Оелана закатывает глаза. Пальцы Карины расковыривают заусенец. Капля крови мажет по указательному пальцу. — Это оскорбления, а не шутки. — Нет, это просто шутки, — ее глаза напуганы, ее рот растянут в улыбке. Она выглядит такой безумной, что Оелане хочется взвыть. — Не притворяйся, что не понимаешь. Улыбка Карины спадает с лица, а голос меняет тон на более холодный. Словно солью на свежую рану она выплевывает: — Слушай, не делай вид, что знаешь меня, хорошо? Я так выживаю. Пока я сама смеюсь над собой, со мной хотя бы общаются. Это моя стратегия выживания, и ты нихуя не понимаешь как это тяжело. Я нравлюсь людям пока я улыбаюсь, смеюсь и шучу. Даже если над собой — мне плевать. Даже если все сказанное мной и неправда, — она переходит на грубый шепот, — это, блять, моя жизнь. — Но ты не нравишься им даже если веселишься. «Но ты нравишься мне искренней», — остается неозвученным. — Просто не лезь не в свое дело, — Карина отталкивает ее, пятясь назад от прикосновений двух холодных ладоней. Оелана провожает ее быстро удаляющуюся фигуру непонимающим взглядом. Позиция Карины для нее — темный лес. Маска клоуна, фальшивый смех, фальшивые чувства — какой в этом смысл? Она проводит рукой по собственной коротко бритой голове, выпуская вымученный смешок. Разговор остается неприятным привкусом на языке и скованностью в груди.

***

Это угнетает. Сначала Карина просто отводит взгляд, не желая пересекаться с Оеланой, а потом и вовсе перестает появляться в обычное время в коридорах, отсиживаясь в кабинетах. Напоминанием о сахарной улыбке и мутно-голубых глазах остается в привкусе кислых жевательных конфетах на языке. — Ты какая-то мрачная, — Саша растягивает все тело, потягиваясь. — А ты попробуй столько времени пары не проебывать, ахуеешь, — врет о реальных причинах Оелана, но Саша понимающе кивает. — Да ты вообще машина. Решила зубрилой стать? — Мать сказала, что не будет финансово помогать если ей снова начнут названивать о моих проебах, — врет. Снова врет, потому что плевать ей и на мать с ее подачками, и на проебы тоже плевать. — Ты же говорила она тебе копейки скидывает, — Саша недоверчиво приподнимает бровь, возвращаясь в обычное сидячее положение. — Ну, лучше получить хоть что-то, чем не получить ничего, — морщится Макарова, закрывая эту тему диалога. Саша начинает говорить о том, как недавно нашла в кармане джинсов пятисотку, и Оелана пытается не думать о том, что она не видела Карину так давно, что хочется из кожи вылезти, но увидеть искреннюю улыбку и мягкий смех. — Кстати, ты ж в общаге точно на пятом этаже? — внезапно Саша прерывает диалог совершенно новой темой. — Да, а что? — Ну в общем, — заговорчески начинает она, — Мне Ленка рассказала, ну, ты помнишь Ленку? Мы с ней еще в школе вместе учились, такая прикольная она, как-то меня позвала на… — Ближе к теме, Саш. — А, ну да. Короче Ленка сказала, она кстати тоже в общаге, но на шестом, типа вот примерно в другом конце коридора, но на шестом. — Саш, ты с темы съезжаешь снова. — Да-да. Так вот, Ленка сказала, что девочка с третьего этажа какая-то странная есть. Она типа сирота, беспризорница короче. Ходит про нее слух, что она уже половину общаги обворовала. Оелана непонимающе морщится. — Ну в общем, эту девочку Ленкина одногруппница видела у твоей комнаты. Одногруппница Ленки сама из 510 вроде, а твоя же 505? Так вот она несколько дней подряд у вашей двери мялась. Короче двери закрывай, я же знаю, что у тебя там проходной двор. — Прямо точно у моей двери? — Оелана качает головой, но сильно не волнуется. Последние вечера она проводит строго в комнате, а ее соседка так и вовсе из комнаты не выходит. — Точно! — Саша хлопает себя по лицу, — Это вроде та же девочка, чей студенческий я нашла у вуза. Оелана связывает детали пазла и ее лицо мрачнеет. Она выплевывает: — это моя подруга. Она не воровка, скажи Лене своей ебало завалить. Она хватает рюкзак и пулей вылетает из кабинета посреди занятия. Преподаватель качает головой вслед, а Саша остается в недоумении от резкой вспышки агрессии. — Да что я сказала-то не так…

***

Карина приходила. Это осознание гудит в голове сигналом тревоги. Карина приходила, а Оелана не заметила. Не услышала тихих шагов, не почувствовала, что кто-то пытается зайти, но не может найти в себе силы. И это не ее вина, но на душе паршиво. Она идет в сторону общежития, не зная, где ловить Карину, зачем ее ловить. Кажется, что все здравые мысли кончились в момент, когда она выскочила из кабинета. Потому что импульсивно сделать что-то легко, а понять, что сделать и зачем — сложно. Оелана находит себя перед дверью в собственную комнату не зная, когда ждать Карину и стоит ли еще вообще ее ждать. Последний их диалог противным скрежетом отражается в воспоминаниях. Забыть его, закрыть, не думать, не ждать ничего больше. Карина не появляется вечером. Ровно как и соседка, ушедшая к парню, с которым они то сходятся, то расходятся. Оелана сидит на собственной кровати с шумным ноутбуком на коленях. Он противно греет голые бедра, обжигая и оставляя красные пятна. На улице слышно раскаты грома, но дождь еще не идет. Влажный воздух наэлектризован, но окно остается открытым. Запах сырости внутри комнаты смешивается с запахом будущего дождя. На часах два часа ночи. Свет в коридоре уже не горит. А потом раздается стук. Слабый, едва улавливаемый ухом. Если бы Оелана сидела в наушниках то она бы даже не обратила внимания. Она подрывается со скрипучей кровати, вцепляясь руками в связочку ключей. Четыре секунды и быстрый вдох перед тем, как она распахнет дверь. Карина стоит там. На ней болотно-зеленое худи на два размера больше, чем стоило бы. Пижамные штаны, пара резиновых голубых тапок. Она выглядит маленькой и потерянной. — Можно зайти? — тихо шепчет она, и Оелана утягивает ее внутрь, закрывая тонкую дверь. Карина заходит, скромно оглядываясь на парочку плакатов, скрывающих дыры на стенах. Оелана ничего не спрашивает, давая Карине сесть на кровать, притянув колени к лицу. Она собирается в маленький комочек из растерянного взгляда, нервов и невысказанных слов. — Я хочу быть искренней, — на выдохе признается она, — но я забываю как. Ее ногти снова находят корочку запекшейся крови на большом пальце, пытаясь подковырнуть. Оелана перехватывает ее руку, опускаясь на колени перед скрипучей кроватью, прямо на пыльный пол. Она сжимает ее тонкую руку в своей, заглядывая в освещаемое тусклой настольной лампой лицо. Карина не улыбается. Выглядит изнуренной и уставшей. Все те же темные круги под глазами. — Ты помнишь как быть искренней, — отвечает Оелана, — ты боишься ей быть. Карина сжимает губы в тонкую полоску, уводя взгляд в верхний правый угол, чтобы удержать слезы. — Они узнали, что я сирота. Они узнали, что моя семья меня ненавидит, они узнали, что я была изгоем. Одногруппники распускают про меня слухи, собственная соседка по комнате угрожает мне полицией если я дотронусь до ее вещей, — слезы все-таки катятся, — мне не нужны ее вещи, мне ничьи вещи не нужны, я просто хочу, — она задыхается в истерическом вздохе, — я просто хочу чтобы меня кто-то понял, чтобы кому-то было правда интересно со мной общаться. Это так противно, я чувствую себя такой… грязной. — Эй, — она протягивает руки к ее щекам, заставляя посмотреть на себя. Мутно-голубые глаза наполнены слезами, — слушай меня, я знаю, что все это — бред ебучий. Они говорят про тебя неправдивые вещи — это ужасно, но еще хуже то, что они заставили тебя в это поверить. Ты не грязная, ты не плохой человек, тебе не обязательно смеяться над собой, чтобы быть интересной. — Тогда почему я никому не интересна, если я не веселая? — Что ты видишь перед собой? — Твое лицо, — она сводит брови, не понимая. — Ты видишь меня, ты рассказываешь мне искренне. И мне интересно. Может быть, проблема не в тебе, а в тех, кто хочет слышать тебя только под клоунской маской? Легкий румянец касается щек Карины, и она скромно отводит взгляд, хотя чужие ладони все еще горят на ее лице. А потом она улыбается. Она улыбается сахарной улыбкой, а Оелана хочет, чтобы такая улыбка — хоть и скромная, может смущенная — но никогда не покидала этих губ. — Спасибо, — она шепчет одними губами, и слезы уже не текут.

***

Карина радуется простым вещам, постоянно делится едой и рассказывает анекдоты. Она любит мягкие игрушки, разговоры о кошках и даже рассказывает о том, что у ее соседки по комнате живет котенок, которого она нашла в начале учебного года. Карина не стесняется подходить на перерывах между парами, начинать диалог с тычка в ребра, пугая Оелану. Она не стесняется приходить в комнату Оеланы, пока ее соседки по комнате нет, падать на кровать и молча час листать ленту в тиктоке, изредка показывая второй девушке свой телефон. Оелана становится ее безопасным местом, в котором можно остаться и не быть униженной. И может ее фальшивый смех иногда проскальзывает эхом по коридорам, но Оелана будет рядом, чтобы послать нахуй всех людей, которым уже стоило бы туда пойти. Карину хочется спрятать, украсть от глаз тех, кто ее обижает. — Еще раз блять, — выхаркивает слова Оелана, сплевывая густую слюну на чужие ботинки, — высрешь что-то подобное — я тебе ебало снесу, — она нависает горой над обидчиком, пока Карина закуривает сигарету в отдалении. — У вас все в порядке? — спрашивает Карина, получая сладкую улыбку и кивок, — Хорошо. Оелане нравится защищать Карину. Карине нравится быть под защитой Оеланы. Этот баланс работает хорошо, когда осень доживает свои последние дни в их городе.

***

Раннее морозное утро продолжается, когда Оелана докуривает свою ментольно-арбузную сигарету. Она скидывает бычок в переполненный мусорный бак, потирая замерзшие ладони. Карина появляется на крыльце спустя еще пару минут. Ее лицо полностью укутано в шарф, и она перепрыгивает через последние ступеньки, угождая в распростертые руки Оеланы. — Мы рано встали, — констатирует Карина, утыкаясь лицом в чужую грудь, — Ты хочешь прогуляться до пар? — Хочу, — отвечает Оелана, укладывая подбородок на чужой макушке, — пора шапку носить, зима скоро. — Осень почти закончилась, — тянет Карина, — давай в декабре сходим на каток? — Конечно сходим, — Оелана, отпрянув, укладывает холодные ладони на чужих раскрасневшихся щеках, оттягивая шарф вниз. — У тебя руки холодные, — морщит нос Карина, сладко улыбаясь. Ее взгляд проходится по чужим сжатым в улыбке губам, оставаясь там непозволительно долго. Оелана осматривается вокруг. На улице все еще ни души. Карина недовольно дергает низ ее куртки, нетерпеливо прижимаясь чуть ближе. — Поцелуй меня, здесь никого нет, — мурчит она, приподнимая подбородок. И Оелана делает. Медленно обжигает чужие губы своим дыханием, прижимаясь непозволительно легко. Это мягко, с привкусом кислых конфет и табака. Слишком нежно, отчего руки Карины цепляются все сильнее за верхнюю одежду, желая притянуть ближе, забрать себе больше. Они двигаются медленно. Ресницы Карины дрожат, а губы приоткрываются, позволяя чужому мокрому языку пройтись по нижней губе. Карина оттягивает момент завершения поцелуя. Так приятно быть под защитой в руках этой девушки. Так приятно знать, что кто-то любит тебя без напыщенной маски клоуна, без самоуничижительных шуток. Оелана дарит ей комфорт от макушки и до самых пяток, оставляя свои прикосновения электрическим током на коже. Их сердца бьются все быстрее, когда они отлипают друг от друга. Раскрасневшиеся, немного замерзшие, но счастливые. — На тебя свет красиво падает, — говорит Оелана, проводя рукой по пушистым волосам. Карина смущенно отводит взгляд: — ты вся красивая. И Оелане кажется, что смысл всегда был в том, чтобы найти себе Карину. Найти человека, ради которого захочется просыпаться, захочется становиться лучше, захочется идти по миру не в одиночку. Они переплетают пальцы, и Карина тянет ее вперед в сторону их техникума. Первые снежинки падают вниз, когда они подходят ближе к зданию медленным размеренным шагом. Карина направляет свой взгляд наверх, откуда падают тысячи совершенно разных снежинок, а Оелана смотрит на нее и видит весь мир в сладкой улыбке и красных щеках. Она смотрит на нее и знает, что зима будет теплой. И даже двор техникума кажется совсем другим, не таким, каким она видела его в начале учебного года. Если это место свело ее с Кариной, то оно, может быть, даже и не такое плохое, как могло бы показаться. — Я совсем забыла! — Карина возмущенно прикрикивает, засовывая руки в собственные карманы. — Что такое, солнце? — Оелана наклоняет голову, заинтересованно вслушиваясь. — Вот, — она вытягивает из кармана упаковку кислых жевательных конфет, — будешь? — Конечно буду. И она признает себе, как именно все изменения произошли, ведь в глубине души ей известно — причина изменений кроется в мутно-голубых глазах, сладкой улыбке и жевательных кислых конфетах.