Мы влюбимся до зимы

      Мобэй ненавидит свою работу, свою семью и, если не вникать в мелочи, почти вообще всë остальное.       Когда отец умер, Мобэю оставалось разве что утешать себя тем, что он хотя бы успел увидеть его выпускной из университета — и даже сделать это дважды. Не то чтобы отцу было это интересно, и не то чтобы Мобэй испытывал к нему какие-то тëплые сыновьи чувства. Просто лучше уж с отцом, который не обожал его, но хотя бы и не трогал, чем с дядей — единственным живым близким родственником, при этом сделавшим целью своей жизни завладеть всем семейным состоянием и, в идеале, избавиться от племянника в процессе. Хотя бы он не остался столь же прямолинеен в этом вопросе, как лет 15 назад. Никто не верил Мобэю, когда он говорил, что это Лингуан Цзюнь тогда позволил неизвестным людям в невзрачных костюах выкрасть его из песочницы и отвезти глубоко в лес. Мобэй уже десять лет не пытается убедить кого-то в обратном.       В любом случае, что бы там ни готовил ему Лингуан Цзюнь, «исполняющий обязанности» главы семейного бизнеса, хотя бы Мобэя не пытаются лишить жизни. С другой стороны, работа бариста в выходной ощущается именно как попытка убийства, причём почти успешная.       По ощущениям, гроб с телом отца ещë даже не успели закопать, как Лингуан Цзюнь придумал очередной способ нагадить своему «любимому племяннику».       «Он очень зелен и юн», — говорил он, — «Его чувства в раздрае из-за трагедии. Разве может вспыльчивый юноша без опыта взять в руки бразды правления целой корпорацией?»       Так его и отправили искать этот самый «опыт» на сторонней работе. Как будто Мобэй не помогал отцу с детства, как будто каждое решение, каждый его жизненный шаг не вел к дню, когда он займëт кресло генерального директора. Но что остаëтся делать, если совет волнуют только деньги? Мобэй делает себе мысленную пометку не только устроить массовое увольнение, но и убедиться, чтобы эта работа была у каждого из этих поганых менеджеров последней.       Но пока что он просто вчерашний студент, вытирающий чашки из-под капучино и латте. Самый загруженный час только-только закончился, и, если бы не многолетняя тренировка выдержки и умение быстро адаптироваться, он бы сошëл с ума от нагрузки ещë в первую неделю. Сейчас же он просто чувствует себя выжатым и изредка поглядывает на часы в ожидании конца смены. Не так он представлял себе своë будущее всего несколько месяцев назад. Утешало Мобэя лишь то, что он уже придумал, как вывести дядю на чистую воду и окунуть его в грязь в кратчайшие сроки, и ему с этим уже помогали те немногие, кто остались на его стороне.       После часа пик на пустых столах не оставалось ни пролитого кофе, ни блюдец с пустыми чашками, под которые были подсунуты скомканные салфетки. Мобэй вытирает все крошки со стола, и пускай добрая треть столиков до сих пор занята, запах свежемолотого кофе уже давно выветрился. Мобэй представляет портёпанное кресло подсобки, спёртый воздух и пыльное покрывало — как приятной тяжестью оно могло бы лечь поверх его ноющих ног. Но, увы, пока что он, всю жизнь убивший на получение лучшего образования и многопрофильных знаний и навыков, может только мечтать о том, чтобы если не надрать зад дяде в ближайшие полгода, то хотя бы дослужиться до менеджера и стоять на ногах всего восемь часов в день вместо двенадцати.       Колокольчик на двери неуверенно дёргается и тихо позвякивает — почти не слышно за спокойной фоновой музыкой, но у Мобэя уже выработан рефлекс поворачиваться к двери, стоит только раздаться едва заметному звуку. Он ненавидит чувствовать себя собачкой в чьём-то эксперименте, ненавидит то, как он машинально готовится пробежаться по дежурным фразам, ненавидит всё.       Всё, кроме одного.       Шан Цинхуа — имя, которое Мобэй смакует на губах, оставляя кофе на выдаче, — в первую их встречу засматривался на него столь интенсивно, что забыл сжать пальцы вокруг переданного ему бумажного стаканчика. Но под сбивчивые, полные паники и слёз извинения, Мобэй думал не о расцветающим розовыми пятнами ожоге на руке, а совсем о другом — о том, как пальцы, окрашенные в точно такой же цвет боли, первым делом потянулись к незнакомцу за прилавком. Шан Цинхуа бормотал извинения, вытирая своим застиранным платком ошпаренную ладонь Мобэя, пока с его собственной продолжал капать остывающий капучино. Будто помочь Мобэю было приоритетом для такого же юнца, как и он, только совершенно незнакомого, нескладного, носящего дурацкие очки и очаровательно хлюпающего носом от страха, с краснеющими от стыда мягкими щеками…       Если Мобэй и влюбился в это жалкое очарование именно в тот день, то не признался даже себе. Им понадобилось ещё три встречи, одна почти пролитая чашка кофе, две лишних порции сиропа и пара десятков нелепых попыток незаметно взглянуть друг на друга, которые заканчивались неловким пересечением взглядов с разных концов зала, чтобы в один день Мобэй наконец-то не выдержал. Он, конечно, переборщил, когда, выдавая сдачу, стукнул по прилавку с такой силой, что стекло витрины с десертами задрожало синхронно с перепугавшимся Шан Цинхуа. Но номер его телефона на чеке вновь вернул на веснушчатое лицо румянец и плохо скрываемую улыбку.       Ещё около десяти встреч, полусотни телефонных звонков и по три часа переписки в день — и у Мобэя появилась ровно одна причина ненавидеть свою работу и своё незавидное положение чуть меньше.       — Бэй-Бэй! — радостный голос, пускай и приглушен шарфом и капюшоном, для Мобэя звучит ярче шума улицы, звона дверного колокольчика и разговоров гостей кофейни.       Шан Цинхуа уже не стесняется, не пытается сделаться меньше и незаметнее. Он едва ли не бежит к прилавку и, будь его воля, перепрыгнул бы через стойку и витрину, лишь бы поскорее можно было обнять того, кто стоял за ней. Но в итоге Шан Цинхуа выбирает менее травмоопасный путь и юркает под откидную часть столешницы — выныривая с другой стороны, осторожно отодвигает взъерошенные от резкого скачка под стол волосы, открывая Мобэю взволнованно блестящие медовые глаза. И, поймав в на себе ответный мягкий взгляд, улыбается так ярко, словно перед ним стоял не угрюмый и уставший бариста, а само воплощение счастья.       — Мобэй, там так холодно! — Шан Цинхуа наконец-то обхватывает талию Мобэя, обвивается вокруг него, словно веточка плетистой розы, — Хочу что-нибудь горячее. С сиропом.       Его руки выглядят обманчиво тонкими и слабыми под вязаным узором рукавов поношенного свитера, но на самом деле от его объятий даже у Мобэя слегка перехватывает дух. Шан Цинхуа такой весь, вплоть до каждой точки на теле — полный загадок и неожиданностей.       — Веди себя сдержаннее, — машинально отвечает Мобэй, и они оба прекрасно знают, что сказано это лишь ради приличия, — Вишня с миндалём или мята?       — Вишня, — Шан Цинхуа даже не поднимает голову, — Ты обедал?       — Нет.       То, как Шан Цинхуа мгновенно вскидывает голову — невероятно увлекательное, бесценное зрелище. Он с осуждением смотрит на Мобэя, и на его лице, неведомо для самого Шан Цинхуа, отражается борьба между желанием отругать своего нерадивого бойфренда и просто поскорее накормить его, ругаясь уже в процессе.       В детстве Мобэя не раз отчитывали за мелочи, в том числе и за привередливость в еде. Каждый раз повышенный тон отца или злобное шипение дяди оставляли на душе отвратительное послевкусие вины, и никакие уверения в том, что «это для его же блага», не могли смыть его. Но когда это был Шан Цинхуа, когда именно он бубнил себе под нос, пихая Мобэю в руки сэндвич из автомата или теплый пластиковый контейнер из какой-нибудь забегаловки неподалеку, его недовольный взгляд отдавал лишь таким же теплом. В эти моменты быть отруганным было… приятно. Правильно.       Но прежде чем Шан Цинхуа успевает разразиться чередой уже привычных «ты просто невыносим» и «только потом не смей ворчать из-за головной боли», Мобэй слегка склоняет голову и шепчет ему на ухо:       — И я не хочу ничего слышать от того, кто даже не завтракал, — и, спустя секунду, когда застигнутый врасплох Шан Цинхуа застывает, не успевая среагировать, добавляет чуть громче, — После смены зайдём в то место, где тебе в прошлый раз понравились вафли.       Одна секунда, две, три — складка между густыми бровями Шан Цинхуа исчезает, лицо расслабляется. Он почти даже улыбается, только лишь для вида якобы недовольно поджав губы. Жалко только, что разрывает их объятия и отходит на пару шагов назад. Да, конечно, Мобэю всё ещё надо работать, а клиенты не любят, когда их бариста кто-то обвивает, пока он делает кофе, но его это не волнует. С Шан Цинхуа он впервые почувствовал, каково это — не быть ни для кого обузой и неудобством. Впервые он чувствует себя искренне любимым, а забота о нем не ощущается как насмешка или рычаг для давления.       Скоро он напомнит Лингуан Цзюню, где его место на самом деле и кто из них по-настоящему достоин взять в руки бразды правления наследием их семьи. Скоро, когда это будет безопасно, а все крысы будут загнаны под половицы, он сможет наконец рассказать Шан Цинхуа о своей семье, о настоящем себе и совместной жизни, которую он хочет ему подарить.       И пускай он не верит в то, что у него не получится, но если вдруг судьба распорядится иначе, то он научится делать кофе, пока Шан Цинхуа обнимает его.       Но пока что Шан Цинхуа запрыгивает на высокий стул в углу прилавка и болтает обо всём на свете, прерываясь только на глоток сладкого кофе и на моменты, когда Мобэй принимает заказ. Он рассказывает о том, как едва не проспал, как утром погладил дворовую кошку, какой поганый кофе у них на работе и как он ждал вечера, чтобы Мобэй сделал ему нормальный капучино, как он сделал пару забавных опечаток в деловом письме и как его достал коллега-друг-недруг-критик и единственный кроме Мобэя друг Шэнь Юань. Ноет о том, как тот встрял в новое дело, о котором никто, кроме них двоих, не может знать, и как теперь Шан Цинхуа придется работать по вечерам, потому что бойфренд этого самого Шэнь Юаня состроил ему щенячьи глазки, и, наконец, о том, какие сегодня были адские пробки по пути с его юридической конторы в другом районе города до кофейни. Мобэй только лишь периодически хмыкает и кивает — слушает с ранее несвойственным для себя интересом. Если уж в будни он не может видеть Шан Цинхуа по утрам и днём, то пока что придётся довольствоваться форматом подкаста прямо за спиной. И когда тот, уставший от тишины со стороны Мобэя, спрашивает, как прошел день у него, он просто пожимает плечами и коротко рассказывает о парочке паршивых посетителей, новом напитке в меню кофейни, который ему теперь приходится учиться готовить, и остановившихся часах на стене, из-за чего дожидаться конца смены теперь было просто невыносимо. И когда Шан Цинхуа смотрит на него с горящими глазами и мечтательной улыбкой, Мобэю почти даже не хочется больше проклинать день, когда он впервые надел фартук и взял в руки холдер.

***

      Шан Цинхуа угрюмо ссутулился над ноутбуком больше часа назад, и у Мобэя создаётся впечатление, что с каждой минутой его спина становится всё кривее, а лицо — встревоженнее. Пару дней до этого Шан Цинхуа жаловался на ту самую сверхурочную работу, в которую втянул его коллега, но сегодня он был нехарактерно тихим. До этого Мобэй видел такое поведение только один раз — когда ему позвонил отец.       Мобэй думает всего лишь пару секунд, прежде чем вздохнуть, прервать уже налаженный процесс уборки и закрытия кафе и снова надеть фартук. Он включает кофемолку, достает уже вымытую посуду, вскрывает новую пачку молока и принимается за дело. Но Шан Цинхуа словно даже не замечает жужжания кофемашины и стука питчера о столешницу. Только когда Мобэй бесцеремонно прикрывает крышку ноутбука и заставляет ошарашенного парня взять в руки чашку с сердечком из молочной пены, Шан Цинхуа слегка кривовато и будто бы слегка печально улыбается.       — Спасибо… — бормочет он и делает небольшой глоток, — Хм. Очень сладкий.       — Как ты любишь.       — Ты всегда отказывался долить даже каплю сиропа, потому что «много сахара это вредно».       Лёгкий скепсис на его лице мог бы заставить Мобэя усмехнуться, если бы он не заметил, как крепко Шан Цинхуа сжимает в руках дешевый фарфор.       — Тебя что-то расстроило. Что случилось?       Шан Цинхуа сводит брови, рефлекторно сжимает чашку ещё сильнее и в итоге вовсе отставляет в сторону. На его лице — неуверенность и тревога, но он даже не просит Мобэя обнять его, не подходит сам. Только ёрзает на стуле… словно человек перед ним и есть источник его беспокойства. Минуту, две, а может и все пять они просто молчат.       — Ты… — наконец-то произносит Шан Цинхуа, тихо, едва различимо, словно боится быть услышанным, — Почему ты не рассказывал? О своём дяде.       Настала очередь Мобэя замереть, быть пойманным с поличным и не знать, что ответить.       — Та работа, на которую согласился Шэнь Юань, с ней попросил помочь его парень. Ло Бинхэ, ты ведь… вы знакомы, да? — голос Шан Цинхуа становится всё громче, встревоженнее, пускай он и не переходит на крик, — Я даже не знал, что он наследник какой-то там компании, но после смерти одного из их деловых партнеров что-то пошло не так. И Ло Бинхэ попросил выяснить, что там творится и кто их новый гендиректор, потому что дела с ними стали идти паршиво, но ему нужно… В общем, когда я копался в файлах, там было и твоё имя тоже, и я стал искать…       Шан Цинхуа вздыхает и окончательно закрывает крышку ноутбука. Слезает с высокого барного стула и смотрит Мобэю, который так и не нашел в себе смелости подойти ближе, куда-то глубоко — за глаза, в самую душу.       — Ты… не доверяешь мне?       И Мобэй не выдерживает. Словно срывается с цепи и оказывается рядом с Шан Цинхуа в один широкий шаг. Он едва ли успевает испугаться и тихонько пикнуть от неожиданности, как Мобэй хватает его и отчаянно, крепко прижимает к груди. Шан Цинхуа в неожиданных объятиях ёрзает, словно неожиданно пойманная в ладони мышка, недовольно бормочет и тихо ругается. Слегка успокаивается только тогда, когда Мобэй запускает руку в его волосы.       — Не хотел тебя впутывать, — пришёптывает он Шан Цинхуа прямо в макушку, — Он социопат, а может и вовсе слетел с катушек. Чем дальше ты от него, тем лучше. Для тебя же.       — Но ты мог рассказать мне про него! Про себя, в конце концов… — он всё же обнимает Мобэя в ответ, носом зарывается в тёмные распущенные волосы, — Теперь у меня чувство, будто я совсем не знаю тебя.       Лёгкая усмешка, очевидно, сейчас не к месту, но Мобэй не сдерживается. Есть что-то абсурдное в мысли о том, что самый близкий его человек не знает о нём больше всех, хотя только ему из всех в мире всегда были открыты самые укромные уголки его души. Но Шан Цинхуа, услышав тихий смешок, сразу пытается вырваться. Ему это даже удаётся, но Мобэй успевает схватить его за руку — ни за что не хочет потерять, упустив этот шанс. Он и так молчал слишком долго, чуть не разрушив этим столь упорно выстроенное доверие.       — Ты — единственный, кто знает. Спрашивай что угодно, и я отвечу. Раз уж тебя всё равно втянули в это, то больше нет смысла ничего скрывать.       И Шан Цинхуа снова корчит обиженную мину — словно Мобэй опять признался в том, что не обедал сегодня. За эту способность так легко отпускать и прощать, когда дело касалось их отношений, Мобэй особенно благодарен. Изящными пальцами Шан Цинхуа всего лишь легонько щёлкает своего нерадивого парня по лбу, а после снова вскакивает на стул и берёт в руки недопитый кофе, и пока Мобэй снова моет посуду и выключает технику, он рассказывает всё — от самого детства и до первого дня работы в этом кафе.

***

      Он знал, что в итоге одержит победу, даже если бы бороться пришлось в одиночку. Когда свою помощь предложил Ло Бинхэ, шансы разрешить проблему быстрее значительно выросли. Но когда за дело взялся Шан Цинхуа, Лингуан Цзюню лучше бы было сразу освобождать главный офис от своего бесполезного хлама, а Мобэю — писать первое и единственное в жизни заявление на увольнение.       Кто бы мог подумать, что вечно недовольный работой, зарплатой и коллегами Шан Цинхуа может так быстро и эффективно разнести в пух и прах главу многомиллионной компании? Мобэю, наверное, всё же стоило догадаться — ну или хотя бы теперь быть осторожным. Совсем чуть-чуть. Даже если Шан Цинхуа разозлится настолько, что захочет сместить с поста уже Мобэя, вероятно, если спохватиться вовремя, то можно будет заслужить его прощение хорошим ужином и порцией миндального желе.       Теперь, когда на кухне готовит он сам, по комнатам расставлены калатеи и орхидеи, а на ранее полупустых полках появились фигурки и рамки с их совместными с Шан Цинхуа фотографиями, находиться в этой огромной квартире больше не противно. Наоборот, очень уютно. Мобэй даже и представить не мог, что когда-нибудь и ему выпадет счастье сказать так о месте, где он живёт. Когда в этом пентхаусе жили его старшие родственники, он ощущался огромным, холодным и безжизненным. Им с Шан Цинхуа удалось развеять этот липкий мрак, и теперь сюда действительно хотелось возвращаться по вечерам.       — Опять зелёный чай?       Только что вышедший из душа парень зевает и методично сушит волосы полотенцем. Когда Шан Цинхуа ушёл в отпуск, он поклялся себе спать как можно дольше, чтобы компенсировать все бессонные ночи, потраченные на поиск компромата и доказательств преступлений Лингуан Цзюня. Пока что это обещание он выполняет почти полностью, только лишь пару раз пав жертвой стремления испытать их новую кровать на прочность. И, судя по небрежно завязанным пижамным штанам, сегодня он планирует компенсировать и это неотоспанное время. Только вот посмотрит с отвращением на утренний чай вместо кофе у Мобэя в кружке, снова пожалуется на то, что новую кофемашину до сих пор не доставили, заварит растворимый и потребует приготовить ему завтрак, потому что «это меньшее, что он заслужил за свой тяжкий труд».       — Ближайшие пару месяцев не хочу даже видеть кофейные зёрна.       — Ну, тебе придётся, потому что я хочу, — Шан Цинхуа показывает ему язык и наклоняется к шкафчикам, чтобы достать и поставить перед Мобэем печенье и конфеты, — Хотя бы это возьми. На тебя больно смотреть.       Мобэй усмехается, но какую-то конфету всё же достаёт и разворачивает. Шан Цинхуа довольно кивает и возвращается на другой конец кухни, чтобы вернуться уже с кружкой дымящегося и ароматного кофе, пускай в запахе его и чувствуется некая прогорклость по сравнению со свежим. Парень делает глоток и разочарованно вздыхает.       — Я скучаю по хорошему кофе.       — Доставка должна быть завтра. И мастер сразу её настроит, так что ждать осталось недолго.       — Нет, — качает головой Шан Цинхуа, — Это будет нормальный кофе. Как и любой другой. Я говорю про лучший.       Мобэй вопросительно приподнимает бровь, и Шан Цинхуа мягко улыбается.       — Который делал ты. Да-да-да, я знаю, поганое было время, не считая нашей встречи, и тебя уже достало даже вспоминать об этой работе, но он мне правда нравился.       — Хорошо, — просто отвечает Мобэй, смотря ему в глаза.       — «Хорошо»? О чём ты?       — Я сделаю его для тебя. Только когда меня перестанет тошнить.       И Шан Цинхуа улыбается ещё ярче. И каждая минута, каждый день, каждая чашка на выдаче — всё это того стоило.