Знает

Хёнджин знает. Сынмин определенно знает. Минхо знает. А если знает Минхо, то знает и Джисон. Чонин знает. Феликс, безусловно, знает. Чан знает. И это, определённо, худшее в этой ситуации. Чан знает, что Чанбин безнадёжно, бесповоротно, по уши влюблён в Феликса. Феликса, парня Чана. Чанбин не смог бы быть худшим партнёром по работе, товарищем по группе или худшим лучшим другом, даже если бы он очень постарался. Нет ничего хуже, что он мог бы сделать с Чаном, чем влюбиться в его парня. И всё же, как бы он ни старался или не пытался, ничто не уменьшало его чувства к Феликсу. Они всегда были, горели в его сердце. Тлеющие угольки, которые Феликс случайно раздул самыми обычными взглядами, самыми случайными прикосновениями, самыми простыми словами. Он даже не осознавал, что делал. Он относился к Чанбину так же, как и ко всем остальным, с нежной, любящей заботой, потому что он просто был таким замечательным человеком. Но что-то в том, как Феликс делал всё это, зажгло сердце Чанбина. Чанбин не понимал, как кто-то может не любить Феликса. Для него это было чем-то непостижимым. Если бы он действительно подумал об этом, ему бы пришлось признать, что он влюбился в Феликса с того самого первого мгновения, как только встретил его. Полный решимости и доброты, вооружённый яркой улыбкой и кучей талантов, Феликс держал сердце Чанбина в ладонях, пока каждый из них не понял, что это действительно так и есть. Он пытался скрыть то, что само существование Феликса делало с ним. То, как оно заставляло его низко натягивать козырёк бейсболки, скрывая покрасневшие щёки. Подавлять глупые улыбки его шуткам. Продолжать смотреть на него, пока он танцует, анализируя его мастерство в новой хореографии. Но он никого не обманывал и знал это. Истина была в полных жалости глазах Чана. В глазах Минхо меньше, обычно он их отводил. Глаза Хёнджина почти кричали об этом до самых небес каждый раз, когда он обнимал Чанбина. Правда была в лице Джисона каждый раз, когда Чанбин давал ему оценить свою очередную песню о любви. Всё та же правда была в грустных улыбках Феликса, которые он бросал Чанбину через всю комнату. Правда была в каждой приподнятой брови Сынмина после их менее профессионального общения. Правда была в каждом вздохе Чонина после того, как он замечал внимательный взгляд Чанбина. Может быть, было бы проще, если бы они не работали в той сфере, в которой они работали. Если бы Чанбин мог найти время, чтобы отстраниться, физически отделиться от Феликса. Но это был не вариант. Вместо этого он постоянно находился в поле зрения Феликса по той или иной причине, потому что этого требовала их работа. В тренировочных залах или в звукозаписывающей комнате. На съёмках клипов или на фотосессиях. Сидеть рядом друг с другом, просматривая видео на YouTube, отыгрывая друг на друге речь для интервью или занимаясь обычным скиншипом на vlive. В его жизни не было конца Феликсу. Возможно, хуже всего было контрактное обязательство делить жилую площадь в течение многих лет. И, как чудесная вишенка на вершине, делить спальню с ними обоими. Это дало ему возможность с первых рядов наблюдать, как Феликс стоит посреди комнаты, с опущенными плечами, свесив руки по бокам, глядя на пустую кровать Чана, прежде чем он грустно вздохнёт и залезет в свою кровать. У Чанбина щемило сердце, когда он видел, как Феликс сворачивался клубочком, обнимая мягкую игрушку. Каждый раз, когда это происходило, ему приходилось подавлять желание протянуть руку, взять Феликса за запястье и затащить в свою кровать. Чанбин знал, что это было бы неправильно. Даже если бы это было чисто платонически для Феликса, это никак не могло быть так же для Чанбина. Чан тоже это знал. Все они знали, что границы скиншипа между Чанбином и Феликсом отличались от того, как они вели себя на камерах. Это так и оставалось невысказанным. Феликс мог утолить свой тактильный голод объятий с кем угодно, кроме Чанбина, если бы вокруг не было фотокамер. Никому никогда не нужно было объяснять, почему Феликс избегает сидеть рядом с ним на диване во время вечеров кино или почему он ищет кого-нибудь другого, когда ему нужны объятия. Чанбин знал, почему. И как бы это ни было больно, он понимал неозвученные причины Феликса. Он не смог бы удержаться от того, чтобы не придать слишком большое значение действиям Феликса, если бы они вообще были. Если что-то и было на камеру, то всё это только для фанатов. Если бы это было не так, со стороны Феликса было бы почти жестокостью просить даже об объятиях, не говоря уже о том, чтобы прижаться к Чанбину. Ночами, когда Феликс явно жаждал объятий со своим страдающим бессонницей парнем трудоголиком, Чанбин не мог не задаваться вопросом, почему Чан вообще согласился на отношения. Он ненавидел себя за эти мысли, потому что Чан был действительно хорошим парнем. Когда у него было время. Но, кажется, оно у него было редко. Он всегда занят новым треком, лирикой, которую он просто должен был закончить, подготовкой песни к их следующему камбэку или миллионом других вещей. Если бы Чанбин не был таким слабым, он бы усадил Феликса и попытался заставить его понять, что он может сделать его более счастливым, чем Чан. У него было время дать Феликсу то, чего он жаждал в отношениях. Но у него были свои принципы. И один из них — не вмешиваться в отношения друзей из своих личных корыстных соображений. Вместо этого он каждый раз прикусывал язык, переворачивался на другой бок и пытался не вслушиваться в тихое сопение с соседней кровати. В те редкие ночи, когда Чан приходил в общагу вовремя, чтобы лечь спать одновременно с Феликсом, Чанбин уходил на диван. Почему-то просыпаться с затёкшей негнущейся шеей и чёрт знает как согнутой спиной было лучше, чем мельком видеть их, переплетённых конечностями. Или случайно подслушать, как Чан извиняется перед Феликсом за то, что его нет рядом, потому что они оба думали, что Чанбин спит. Слушать слезливые, пропитанные ненавистью к самому себе извинения Чана было одним из худших моментов в жизни Чанбина. Каким-то образом знать, что Чан знал о том, что делает Феликсу больно, но они продолжают свои отношения, было хуже, чем предполагать, что Чан не знал об этом. Это заканчивалось лишь тем, что Феликс со слезами на глазах прощал Чана. Знать, как Феликсу больно от постоянного отсутствия Чана, и всё равно слышать, как он признаётся в любви, было хуже, чем если бы Феликс воткнул Чанбину в сердце тупой деревянный кол. Хуже потому, что с этим ничего нельзя было поделать. Чан настолько любил Феликса, что уделял ему каждую свободную минуту, которую только мог найти в его занятой жизни. Феликс настолько любил Чана, что прощал его каждый раз, когда ему приходилось отменять дела. Чанбин настолько любил Феликса, что никогда не говорил ему об этом. И никто из них ничего не мог с этим поделать. Ничего, кроме как не признавать вслух, что кто-либо из них знал о чувствах Чанбина. Даже когда он писал грустные песни о любви, полные извинений. Тогда особенно. Вот только Чан явно думал над тем, чтобы нарушить этот неоговоренный договор. Договор, позволяющий Чанбину сохранять хоть какое-то подобие достоинства в том аду, которым была его жизнь. На самом деле, это была его собственная вина. Чанбину вообще не следовало предлагать именно эту песню для альбома. Но компания хотела более спокойную, более эмоциональную песню, чтобы уравновесить быстрые, громкие песни, которые уже были запланированы, и это была лучшая песня, которая была в арсенале Чанбина. Поэтому, когда Чан попросил его и Хана показать ему какие-то личные проекты, соответствующие требованиям, Чанбин колебался лишь мгновение перед тем, как включить трек. Хан, сидевший рядом с ним на диване студии, приподнял бровь, когда заиграли первые ноты, и вопросительно поднял глаза на Чанбина. Он знал, о чём эта песня, Чанбин показывал ему раньше, когда давал на оценку. Чан, однако, слушал всё это с нечитаемым выражением лица, скрестив руки на груди и слегка откинувшись на спинку стула за столом. Чанбину, в свою очередь, потребовались две минуты и пятьдесят восемь секунд, во время которых воспроизводился трек, чтобы нервно перевести взгляд с ползунка проигрывания времени на экране, к лицу Чана. С тревогой наблюдая за любой реакцией, наклонившись вперёд, упираясь локтями в раздвинутые колени и скрещивая пальцы между собой. Большая часть текстов была придумана. Он никогда не вынуждал Феликса проводить вместе время в кино, но эмоции, стоящие за песней, были настоящими. Это было чистое излияние души Чанбина в ритмах битов, нот и ​​тексте. Даже его голос на фоне звучал сыро, неосторожно, как будто он был на грани слёз. Конечно, это было потому, что он и правда был , но никому не нужно было знать конкретно эту деталь. Это было только между ним и микрофоном, которым он пользовался той ночью, один в студии. Наступила тяжёлая тишина, когда последняя нота доиграла, не оставив ничего, кроме звука их дыхания и его сердца, колотящегося в ушах. Лицо Чана оставалось пустым, когда он, казалось, невидящим взглядом уставился на экран компьютера перед собой. Чанбин открыл рот, его почти захлестнуло желание сказать что-нибудь, но он закрыл рот, так ничего и не сказав. Он не мог сказать ничего, что могло бы помочь в этот момент, и он знал это. Момент затянулся, истощаясь по мере того, как шли секунды. В конце концов Чан протянул руку, закрыл свой ноутбук, отсоединил подключенные к нему провода, сунул его в сумку и вышел из комнаты. Когда дверь студии захлопнулась, Чанбин опустил голову, накрыв лицо ладонями. Джисон положил руку ему на плечо широко открытой ладонью с растопыренными пальцами. — Хён... — Я знаю, — прошептал Чанбин в ответ на невысказанное заявление. Он был дураком. Даже если это был его лучший личный проект, он должен был выбрать любую из своих других, более чем приемлемых работ. На его компьютере было сохранено множество песен, за продюсирование которых другие продюсеры дали бы руку на отсечение. Подошла бы любая из них. Но компания хотела что-то эмоциональное, и это было его самое эмоциональное произведение на сегодняшний день. Казалось логичным предложить это для альбома. — Ты... с тобой всё будет в порядке? — с неуверенностью в голосе спросил Джисон. — Он ненавидит меня, — ответил Чанбин. — Хён, нет, — попытался успокоить его Джисон. — Я не думаю, что Чан способен ненавидеть, и уж точно он не ненавидит тебя. — Прекрасно, — выплюнул Чанбин, и злоба эта, что была направлена ​​только на него самого, пронизывала его голос. — Он должен меня ненавидеть. — Бин, Чан не ненавидит тебя за то, что ты- — Хватит, — взмолился Чанбин. — Пожалуйста, хватит. Он не вынес бы конца предложения Джисона. Было бы невыносимо услышать "за то, что ты любишь Феликса", сказанное с сочувствием в тоне. — Мне очень жаль, — прошептал Чанбин, слёзы потекли между его пальцами. — Мне жаль. Мне жаль. Он продолжал повторять эту фразу как мантру, даже когда Джисон обнял его, прижимая к груди. Он позволил обнимать себя, и слёзы всё продолжали течь. — Я знаю, хён, я знаю, — прошептал Джисон ему в волосы. Часть его ценила то, что Джисон знал о его боли, но другая, большая часть злилась за то, что он не понимал этого. Что он понятия не имел о страданиях, которые Чанбин испытывал каждый день. Боль, которую Чанбин не пожелал бы своему самому злейшему врагу. Любовь не должна быть такой. Она не должна причинять боль на каждом шагу, но для Чанбина это было так. Каждый всплеск любви, который испытывал Чанбин, встречался равным количеством боли. Он ненавидел это. Ненавидел себя. Наконец, слёзы прекратились, и Чанбин отстранился от Джисона, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Ты хочешь поговорить об этом? — спросил Джисон, протягивая ему салфетку. — Это может помочь тебе выбросить всё это из головы. — Нет, — хрипло выдохнул Чанбин, принимая салфетку. — Тогда могу я сказать? — тихо спросил Джисон. Чанбин пожал плечами и высморкался. Похоже, для Джисона этого было достаточно. — Ты не можешь продолжать изводить себя этим, — Джисон неопределенно замахал руками перед собой. — Ты ничего не можешь поделать со своими чувствами. Это просто факт. Очень плачевный, но я знаю, что ты не пытался особо разрешить эту ситуацию. Это просто одна из тех вещей, которые случаются просто так. Чанбин вздохнул и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза рукой. Где-то в глубине души он знал, что Джисон прав. Но это не имело значения. Непреодолимая ненависть к себе блокировала все остальное, крича, что он был ужасным человеком, потому создал эту ситуацию. Потому что позволил этому затянуться. — Если ты не хочешь говорить со мной, тебе стоит поговорить хотя бы с ними, — сказал Джисон. — Нет, — твёрдо отрезал Чанбин, убирая руку от глаз и пристально глядя на Джисона. — Всё уже достаточно плохо, и я очевиден, как никогда. Я ни за что не стану говорить об этом ни с кем из них. В конце концов, я справлюсь с этим. Не нужно портить отношения в группе. Мы все слишком много вложили в это, в Stray Kids, чтобы позволить такой мелочи, как неконтролируемые эмоции, разрушить всё это. — Но ты страдаешь, Хён, — Джисон сам выглядел на грани слёз. — И я буду продолжать делать это молча, — Чанбин усмехнулся, заметно несчастно. — По крайней мере, это приводит к хорошей музыке.