Святой отчаяния

      Смирение с кошмаром пришло к мальчику спустя пару дней. Уже тогда он привык ощущать двоякое чувство ненужности и в тоже время пристального внимания. Он понял многое за те пару дней, прошедших в кромешном одиночестве.       Граф, например, не питал к сыну никаких чувств помимо обиды и вины. Обиду он ощущал за излишнюю схожесть сына с покойной женой, что делало больно его сердцу. Вину — за неспособность любить сына, а потому замаливал свой грех золотом. Мастер Хенитьюз был прекрасным графом, но был ужасным отцом.       Виолан же была крайне осторожна с первым сыном мужа. Её страх за жизнь свою и сына делал её ужасным параноиком. Слуги пристально следили за мальчиком, не спуская с него глаз. Это изрядно надоело малышу, который не мог выбраться на тренировку в бледноликую ночь. От этого преследования наследник графства медленно начинал чувствовать следящие, высмотриваюшие, будто видящие все взгляды от каждого человека. В остатках поломанной души разгоралось пламя паранойи, пожирающее, словно пожар - лес, душу.       По неосознанной вине новой графини, Кейл решил начать играть свою первую роль в этой жизни. Поведение мальчика изрядно испортилось, оставив от милого наследника графства яростного и своевольного молодого мастера. Слуги жалели юного господина, предполагая, что это влияние мёртвой матушки и новой семьи, но вскоре перестали. По исполнении 14 лет он впервые вошёл на порог дома в состоянии "опьянения". Неизвестно, по какой причине, но Кейл не мог позволить своему разуму погрузиться в пьяное забытье даже в первой жизни, что доводило до необычайного разочарования. Он давно научился мастерски играть роли пьяниц, да так, что Рон не замечал той игры, развернувшийся перед его глазами.       Неизвестно, была то гениальная игра актёра или просто зрители были весьма невнимательны, предпочитая спать в театре, но к 15 годам своей жизни юноша уже славится на всю страну как отброс. Он и не отрицал этого звания, наоборот, поддерживая свою репутацию. Вполне возможно, что добрую часть слухов о Кейле распространил он сам. Всё королевство было его сценой, а он был солистом в этом театре лжецов, но совсем скоро люди начнут платить за это выступление. От мысли о мести глаза Хенитьюза загорались живым огнём, каким не горели уже долгие десятилетия, с губ срывался живой смех. Но если бы это увидел Рон, то высказал бы мнение, что его подопечный уже давно мертв. Так не смотрели, не смеялись живые...только мертвецы, испуская свои последние выдохи.       А Кейл жил. Жил, как умел в своём раю. Без боли, ползущей по суставам, впивающейся в мышцы и добирающейся до внутренностей; без страха увидеть белую маску и очнуться в той темнице. Ночью страх от чего-то возвращался, вгрызаясь в плоть, оставляя кровавые царапины на теле. Но Кейл жил. Жил в своём крыле поместья, как в собственном доме без слуг. Он нежно улыбался одиночеству, обнимавшему его и мечтательно вздыхал за бокалом вина, разрушая новый бар. Ночами он выбирался на улицу благодаря дару Отчаяния, и снимал свою маскировку, чтобы истина стала ложью. Уже давно волосы его покрасили в каштановый, из глаз убрали отблеск крови, оставив лишь ложь. Кейл не хотел быть собой, ведь истинный он был чудовищем, лишённым всех прелестей чувств и жизни. Мы, люди, привыкли к выражению «в любой лжи есть доля истины», но Кейл был тем человеком для которого правда стала обманом, а обман истиной. Любое слово его было красивой сказкой, скрывшей в себе суровую реальность, но любая правдивая вещь являлась иллюзией, которую он внушил собеседнику. Он был человеком крайностей, что довёл до совершенства искусство жульничества, а честность возвел до культа

***

      Ночь сия была до содрогания тёмной, казалось, даже фонари были бессильны в борьбе с теменью, опустившейся на континент. Ночь спрятала глупых людей, посчитавших хорошей идеей вторгнуться на территорию чудовища, бродившего на свободе. Чудовище то шагало пьяно, вцепившись бедными пальцами в стекло изумрудной бутылки. Острый взгляд глаз проходился по округе, заставляя дрожь бегать по коже случайных свидетелей сего представления. Кейл слышал округу, что стала слишком громкой для него, все разговоры сливались в раздражающую, гудящую где-то под черепом и зудящую мелодию. То раздражало человека, и алкоголь от чего-то не помогал, оставляя тупую назойливую боль. — Шестнадцати нет, а уже пьяница, — жужжит чей-то далёкий голос —Грят, психолог-то егошний сбежал, обозвал безумцем! — вторит голос какого-то мужчины.       И юношу одолевает желание кинуть зелену́ю бутылку в этих людей, чтобы осколки порвали их плоть и пустили их гнилую кровь на земь. Желание то говорит и шепчет в подробностях, как хрипел и извивался в собственной крови врач, а кинжал Кейла проходил по его телу вновь и вновь, оставляя за собой алые тропинки. Хенитьюз хотел рассказать, как чужая кровь окрасила его в ужаснейший цвет отчаяния и какое прекрасное чувство тогда завладело разумом. Тогда впервые он насладится убийством, впервые почувствовал себя на месте. Врач тот умирал под зловещую музыку приступа безумного смеха, коим заливался его полностью обезумевший пациент. Жалким трупом остался медик в том самом домике, куда сбегал графский сын по ночам. То было пристанище чудовища, готового сразиться за свою жизнь. В прошлом Кейл не смог отстоять себя, он был слаб и крайне наивен, но теперь пришло время ему нанести первый удар.       Горожане, что так бесстыдно поливали помоями графского отпрыска, должны были дрожать от страха и прятаться. Каждый человек, что бесстыдно населял сей мир, быстрее должен был сгинуть в вечном покое, чтобы не дать чудовищу силу. Они забыли элементарное правило: «Не доверься человеку, признавшим себя отбросом»       А по глупости людей сейчас отброс брел, чувствуя на своём фундаменте вес ужасных и страшных Древних Сил. Кейл стал воплощением кошмара. Тот кошмар увидит каждый, но никто не сможет описать его, ведь мёртвые не говорят. Становление кошмаром было последней стадией принятия новой жизни, но никак не "Смирением".

***

      Другой же день был до тошноты сладостен. Солнце своими лучами светило, по мнению Кейла, слишком ярко. Но стоит сказать, что видение его было искажено. Тот день являлся не таким грозно-серым как предыдущие, а солнце редко пробивалось сквозь облака, плывущие по небу. Глаза юноши уже давно отвыкли от дневного света, что можно было объяснить ужасным режимом сна первенца, но уже не наследника, территории. Свыкнувшись с жизнью в ночи, юноша и устраивал свои вылазки во тьме. Те вылазки не были похожи на детские, когда он бродил по территории и тренировался с мечом в заброшенном домике лесника. В эти краткие побеги юноша собирал союзников, что в будущем помогут нанести удары тем, кто мог безжалостно превратить его жизнь в ад, но те же самые люди могли стать экзекуторами молодого господина. Те союзники появятся лишь в будущем и расскажут свои истории. Истории, когда они поняли, что аловолосый является концом мира сего.       В помещении, которое люди обычно по глупости считали безопасным, Кейл чувствовал жуткий зуд от крайнего напряжения. Каждая частичка его тела напрягаясь от любого скрипа, шороха или даже не значительного звука собственных шагов. Его комната была до дрожи холодной и до жути пустой, а, главное, неимоверно опасной. Здесь мальчик никогда не мог ощутить тепла, каковое мы ощущаем в своих комнатах, спрячась в дальнем углу. Здесь игра на выживание продолжалась, но то была территория Кейла, а не врага, от чего можно было выиграть сражение засчет изученности данной территории.       В тот вечер дом непривычно шумел, словно крысы, что жили в стенах, устроили брачный сезон, но то были слуги, что слишком шумно стучали по полу своими неумелыми ногами. От каждого такого шага тело молодого господина дергалось, а глаза в панике стремились к двери, боясь, что стрелки часов уже ушли слишком далеко, что пришло время выйти на общий суд дворян. Люди в доме были похожи на безликих, на чьих лицах остались лишь приклееные улыбки и расчетливые, изогнутые в полумесяцы глаза. То были не люди, то были демоны, что чудом выбрались из глубин ада. Те демоны претворялись людьми, готовые в любую секунду наброситься и разорвать в клочья подростка шестнадцати лет. Движения юноши были дергаными, резкими и слишком нервными для такого обычного мероприятия, как день рождения его родной сестры. В бальном зале он видел отца и как он говорит с бароном, похожим на свиноподобного монстра из леса тьмы, который славился своими складками жира, что мешали двигаться монстру, но делали его тело прочнее. Кейл с ощутимым презрением посмотрел на тот угол. Желание убить того дворянина безумно душило Кейла, встав лезвием в горле. Руки чесались - лишь бы барон покинул сей мир раз и навсегда.       Бал тот прошёл, как и многие другие: с косыми взглядами в сторону отброса и надменным хихиканьем, болтовней дам, которым Виолан так любезно рассказала о "сумасшествии" её пасынка, так и не догадавшись о совершенно реальном его безумии. Кейлу казалось, что все взгляды нацелены на него, все они связывают его, окружают, не давая лишний раз сделать столь желанный вдох. Люди окружили его, готовые наброситься, словно были дикими зверьми, а Кейл беззащитной добычей. Давление окружающих заставляло сбегать в углы зала, прячась, как он делал по ночам, убегая от кровавых рук, что пытаются каждую ночь поймать подростка. Руки шепчут бессвязные слова, оставляют кровавые следы, но пропадают, как только солнце касается комнаты. Не везло ему было в одном: комната находится на северной стороне, где солнца практически и нет. Но кровавые руки лучше дворян, наблюдающих с таким презрением за действиями юноши. Кейл сбегает из зала, не желая видеть всех тех людей, что смотрели на него так оскорбительно, облизывая масляные губы. Кейл бредет по знакомым коридорам, путаясь в лабиринте, но не замечая этого. Он идёт туда, куда ведёт его душа. Но душа не находит спокойного места, не находит места, где безопасно, где её не покалечат вновь. Душа та была чужой в этом мире.       Желал бы я закончить свой рассказ на этой прекрасной ноте, но моя обязанность не скрывать всего произошедшего с несчастным Кейлом Хенитьюз. А потому, читатель, прошу понять и простить меня за следующие абзацы.       День был неспокойным, а ночь вторила дню, являясь чистым безумством. Наш герой сидел в комнате, найдя безопасное место в углу той комнаты. Его карие глаза смотрели в одну и ту же точку, где стоял убитый год назад врач. Слова призрака были едва различимы среди всего того шума в голове юноши. Там бушевали Древние Силы, бушевал бог отчаяния, что так сильно любит доставать своего святого. Отчаяние от души Кейла было самым сильным из тех, что видел в этом мире бог, а потому он идеально подходил на роль святого, несущего такое же отчаяние, какое чувствовал сам выбранный богом. Но всё становится, тихо как только дверь распахивается, пуская вновь пьяного графа Хенитьюз. Если быть совсем честным, то граф был не только пьяным, но и убитым наркотиком, что дал ему барон. Слабый разум графа лишился последней капли здравомыслия, а потому он шёл, качаясь, к сыну, в котором видел мёртвую графиню. Кейл трясся, смотря на этого человека, которого давным-давно называл ласково "папа". Не было тут папы, сейчас здесь находился монстр в облике человека, какие бродят по миру нашему каждый день. —Джур, ик, я так скучал... — пьяно говорит хищник. Кейл жался в стену, пытаясь исчезнуть, убежать из своей комнаты, но он был никем. Тело его трясло, в голове всплывали картины прошлого, когда слишком слабый Кейл не смог остановить графа. —Джур, почему ты тут? —Кейл был в маскировке, но то не мешало графу видеть алые волосы своей жены. Граф оказался совсем близко, дотягиваясь до своей «жены», обнимая её и пытаясь продлить свои прикосновения к её нежному телу. Он скучал по ней, а потому хотел ответных ласк и не совсем культурного продолжения на кровати. Граф не слышал мольбы сына отойти. В прошлом у графа получилось получить своё продолжение, но в этой жизни Кейл был гораздо сильнее прошлого себя. Граф не заметил движений мастера меча, когда уже лежал мёртвым грузом на полу. Он очнется, но уже не увидеть свою «жену» и даже не вспомнит что произошло ночью, как не вспомнил сына в дверях, пока сам граф, не веря в смерть жены, осквернял её труп.       Кейл убежал так далеко, как мог, спрятался, как только мог, трясясь всем телом, вспоминая прошлую жизнь, что проигрывалась, словно запись, в его голове. Бог-покровитель Кейла любил отчаяние, а потому ликовал, становясь сильнее и даже не подозревая, что святой тоже становится сильнее. Мальчик, которого бог так любезно подобрал, стал хаосом, прожденным из отчаяния, что и было сказано в атрибуте его ауры меча.