Под тенью вистерии

Илария считала себя достаточно терпеливым человеком. Потому что иначе не объяснить то, что она продолжает водить знакомство с Янисом, несмотря на его порой раздражающую натуру, которая так и порождает желание выпотрошить его да повесить в лесу на съедение медведям.  По пустым кувшинам саке вокруг, распростёртому на энгаве телу и остаткам скумбрии рядом, которые долизывал бродячий кот, легко можно было понять, что Янис напился.  — Пьян? — решила уточнить Илария и пнула Яниса в колено, выдавив из него глухой, недовольный стон.  Бродячий кот сверкнул жёлтыми глазами и, ухватив хвост рыбки, спрыгнул в вечерний сумрак.  — Пьян. — Где Арата? — оглянулась по сторонам Илария, но ничего, кроме густых кустов и тоненьких деревьев, не выделялось среди темнеющего сада.  — Отвёл его обратно на постоялый двор. — А зачем вернулся?  — Добрыня предложил выпить.  Добрыню Илария встретила ещё пару часов назад. Он как раз возвращался на свой пост, а вот Янис, видимо, продолжил пить без него, раз выглядел сейчас как разваренная тушка оленя.  — Поднимайся, — пнула она ещё раз.  — Не могу встать, — прокряхтел Янис.  Недовольно вздохнув, Илария перекинула Яниса через плечо и направилась к воротам.  — Как же трясёт. Я ща блевану. — Блюй в себя, — огрызнулась Илария. — Фу, ужас какой. А куда мы идём?  — Я оставлю тебя на постоялом дворе, а сама вернусь в поместье. — Не-е-ет, — задёргался Янис. — Не хочу возвращаться.  Илария скинула тушу Яниса на дорогу недалеко от ворот поместья. Тот весь покрылся пылью и, кажется, раздавил пробегающую мимо мышь.  — Это из-за кошмара ты такой странный? — нахмурилась воительница. — Ведёшь себя так, будто впервые увидел сон о Кощее. Янис разлепил глаза, отвернулся в сторону мерцающего вдали бумажного фонаря. Непривычно серьёзное выражение его лица спряталось за большой ладонью. — Кажется, я люблю его, — сказал упавшим голосом. — Кощея?  — Кадзуки.  — Не разбрасывайся такими словами, — сказала Илария после минутной паузы.  — Ты помнишь, чтобы я хоть раз говорил, что люблю кого-то? — Ты любишь оленину, любишь скакать на коне так, чтоб волосы развевались на ветру, любишь раздеваться догола, если сильно напьёшься, а ещё у тебя есть склонность к подчинению. — С последним я бы поспорил.  — Ну любишь ты его, и что дальше? Не можешь теперь с ним в одном здании находиться, что ли?  — Не могу. Мне нужно время, чтобы всё обдумать и осмыслить.  — Ну и валяйся тогда здесь. Сказав это, Илария ушла прочь. Янис продолжал лежать посреди дороги, прикрыв глаза, пока чуткий слух не уловил знакомые шаги. Вернувшаяся Илария вновь перекинула его через плечо и, фыркнув «Пьяница», отправилась обратно в поместье. — Я же не весь день пил, — стал оправдываться Янис, повиснув безвольной куклой на плече Иларии. — Арату обучал, чтоб он Кадзуки защитить смог, когда…когда я в Горденольское Царство вернусь. А ты чем была занята весь день?  — Проверяла поместье на наличие ещё таких же странных крыс. — Да? А почему тогда от тебя так пахнет весенними горденольскими цветами? — с издёвкой спросил Янис, за что тут же получил ногой по голове. — Угх, всё-всё, заткнулся. — Бесишь. — Так мы же друзья, как иначе, — пьяно захихикал Янис.  Илария ничего не ответила. 

***

На утро Янис вернулся на постоялый двор за Аратой. Кадзуки уже не спал, и по уставшим глазам было понятно, что он даже не ложился. Захотелось быть причиной его бессонницы, но Янис тут же отринул эту мысль, крепко сжав кулаки. В нём вспыхнуло желание уложить Кадзуки на свои колени, зарыться пальцами в волосы и дать ему уснуть, чтобы разгладить морщинки, смыть усталость с лица и насладиться его безмятежным видом. Но между ними было настолько неловкое напряжение, что оба не знали куда себя деть и могли только стоять в сторонке, пока Арата медленно просыпается.  — Снова пойдёшь искать оммёдзи? — спросил Янис, упершись плечом о стену.  — Да, — короткий ответ чуть хрипловатым голосом.  — Мы тоже сегодня пойдём в город. Может, узнаем что-нибудь. Странно то, что какой-то оммёдзи вдруг решил покуситься на жизнь царевны.  — Вы же не думаете, что это заговор нашей аристократии? — развернулся к нему Кадзуки, и Янис заметил каплю засохшей крови у него на подбородке. Еле сдержался, чтобы не смыть её.  — Не думаем. Мы больше склоняемся к тому, что это сделано из-за обиды. У царевны Ульяны скверный характер, и она могла задеть кого-то своими словами или действиями во время путешествия.  — Значит, мы ищем мягкосердечного оммёдзи?  — Или того, кто его нанял. Янис почувствовал лёгкое облегчение от того, что им удалось хоть немного спокойно поговорить. Он задержал взгляд на глубоко задумавшемся Кадзуки, когда к нему подошёл Арата. Змеёныш не выспался и ужасно устал, но смиренно стоял рядом, держа в руках подгрибовчничка.  — Пошли быстрее, — вякнул он, дёргая Яниса за штанину.  Ситуация с царевной помогла отвлечься от самоанализа, которым Янис занимался всю ночь. Несмотря на то, что он ещё на рассвете этого дня полностью признал чувства к Кадзуки, легче ему не стало. Оттого быть рядом с ним пока что было совершенно невыносимо. Его присутствие только усугубляло положение, и Янис влюблялся сильнее. Со смирением отказали тормоза, снесло плотину, прорвало вулкан, и казалось, что всё до было любовью. Влюбился, когда услышал странный запах в лесу на Хрустальном клине, когда увидел шимейца с малиновым соком на губах, когда сражался с ним, когда смеялся, когда вдыхал его запах со старых страниц и когда встретил снова. Может, любил всегда, а может, полюбил только сейчас.  И пока они бродили по торговой улице в поисках хоть какой-то информации, Янис думал только о том, что не стёр с лица Кадзуки ту каплю крови. Задумался настолько глубоко, что не успел увернуться от стремительно идущего на него мужчину в плаще. Столкнувшись с ним плечами, он увидел под капюшоном блеск голубых глаз.  — Горденолец? — остановился Янис.  — Пахнет, как вы, — подтвердил Арата в его руках, спрятавший лицо за широкополой амигасой.  — Он из дружины? — спросил Янис у Василисы. — Нет. Он не похож на дружинника.  — Скорее на наёмника, — закончил мысль Янис и кивнул в сторону удаляющегося незнакомца. — Что-то многовато горденольцев для такого маленького городка.  Илария кивнула, сняла со спины глефу и, наказав Василисе держаться позади, последовала за Янисом.  Горденолец в плаще петлял по узким улочкам, отмахивался от назойливых торговцев, прятался в тени, словно выслеживал кого-то. На перекрёстке он столкнулся с двумя мужчинами в таких же болотно-зелёных плащах. Один из них кивнул в сторону питейного заведения на углу, и, немного поговорив, они втроём направились к ветхому домику.  Янис с Иларией оставили Василису и Арату с подгрибовничком неподалёку, а сами тихо проскользнули к соломенным дверям. Поначалу всё было тихо, но затем раздался звук бьющейся посуды и перевёрнутого стола, а после и пронзительный женский крик. Из заведения, прямо им под ноги, вывалился горденольский гонец, пьяный и испуганный.  За ним же появились и три наёмника.  — Он наф, — прошипел один из них и зыркнул грозно, устрашающе. Однако ни Янис, ни Илария ничуть не испугались. Тогда наёмник снова вскрикнул: — Вуки плочь! Это наф вакав! Первой сдалась Илария, сдавленно посмеявшись. Следом захохотал Янис. Они смеялись, пока наёмники не направили на них свои мечи, и, продолжая улыбаться, расслабленно обнажили своё оружие.  — На кой чёрт вам этот гонец? — успокоился Янис.  — Тебе уже сказали, что это наш заказ, — огрызнулся другой наёмник.  Янис уставился на худенького юношу, который, кажется, только недавно познал прелесть заморского алкоголя и женщин. Тот дрожал, как цыплёнок, смотрел на всех своими большими испуганными глазками. А когда Янис позвал его своим громким голосом, резко дёрнулся и обмочился.  — Да вы, должно быть, шутите, — усмехнулся он. — Это что в нём такого важного, раз на его убийство отправили аж трёх наёмников?  — Нас не интересует причина. Заказ есть заказ. Тебя это никак не касается, так что свали на хуй, пока я сам тебя туда не отправил.  — Убить меня?!  — очнулся гонец. — За что! Я ничего не знаю! Ничего не скажу! — он подполз к наёмникам, припал к их ногам, отчаянно схватившись за штанину, и стал рвать на себе волосы. — Вот, возьмите мои волосы. Скажите, что убили меня, и я пропаду, я исчезну. Обещаю! Взмах меча, и в сторону отлетела рука с зажатыми в ней светлыми локонами. Ещё секунда, и по улице разнёсся крик боли.  — Мавец, я не внаю, фто ты фделал певому цавевичу, но нам наво тевя увить.    Очередной взмах и звон металла, попавшего по стали. Гонец уже почти распрощался с жизнью, но поднял голову и увидел перед самым носом остриё чужого меча, остановленного глефой. Он медленно развернулся к спасительнице, однако та своим видом внушала ещё больший страх.  — Только попробуй сбежать, — процедила она. — Мы придём за тобой, как разберёмся с ними, и ты всё нам расскажешь.  Гонец не успел даже пискнуть. Илария отбила удар, взмахнула глефой и пошла в наступление.  — Надо было хоть с улицы их увести, — вздохнул Янис. — Ты оплатишь нанесённый ущерб, — спокойно ответила Илария и бросилась в бой.  — Ну да, у меня ж денег хоть жопой жуй, — пробубнил богатырь и, обнажив мечи, кинулся на помощь подруге.  Завязалась драка. В то время, пока Янис пытался оттеснить наёмников ближе к пустому участку земли, Илария билась, как настоящая воительница — не видела ничего и никого, кроме своей жертвы. Сломала пару столиков, стоящих на улице, испортила телегу, растоптала упавшие на землю фрукты одного из торговцев. Поднялся ворох пыли, в котором уже невозможно было разглядеть движения людей. Только искры летели от сопротивления орудий да лязг металла разносился под голубым небом.  Когда дым рассеялся, на земле остались три окровавленных тела и кошель с деньгами. Подоспевшая городская стража не нашла и следов тех, кто с ними это сделал.  Гонец больно ударился о стену амбара. Захлёбываясь собственным слезами, снова чуть обмочился. Нависшие над ним Илария с Янисом пугали его до чёртиков, несмотря на то, что оказались его спасением.  Подоспевшая Василиса села перед ним, не обращая внимания на размазанные сопли, грязь и кровь.  — Всё хорошо, — успокоила она его своим голоском. — Сейчас тебе полегчает, — и, направив руки в сторону отрезанного запястья, остановила кровотечение своей силой и слегка притупила боль.  — А теперь говори, — оскалилась Илария. — Почему первый царевич хочет твоей головы?  — Не знаю, — продолжал дрожать гонец. — Я всего лишь должен был отдать послание местному колдуну Хайде Моригучи и дождаться ответа, но я не знаю, что было в том письме! Клянусь! — Так всё дело в дворцовых интригах, — присвистнул Янис. — Всё оказалось куда проще, чем мы думали.  Вернув мечи в ножны на спине, он подхватил Арату на руки и лениво зашагал обратно в сторону поместья.  Илария же дождалась, пока Василиса закончит с лечением, а после, посоветовав гонцу не возвращаться в Горденольское Царство, ушла следом.  — Так значит, это всё первый царевич устроил, — задумалась Василиса. — Как это ужасно. Не знала, что он всё ещё держит на неё обиду.  — Возможно, здесь дело не только в детских обидах. — Конечно. Борьба за власть всегда значит смерть тех, в ком течёт одна и та же кровь.  Они остановились на подходе к поместью. Плечи Василисы вдруг крупно задрожали, а затем она начала тихо плакать. Илария слегка опешила, не зная, что делать, так как не привыкла к такому проявлению эмоций. Всё, что пришло ей в голову, — это увести Василису вглубь маленького леса, укрыться за деревьями и предложить ей своё плечо. Та без раздумий крепко обняла её, прижимаясь лицом к груди.  «Надеюсь, она не слышит, как громко бьётся моё сердце». — Почему же люди так жестоки друг к другу, — горевала Василиса. — Неужели власть стоит того, чтобы убивать собственную сестру? Мне всегда становится больно, когда я вижу, как воюют люди, как несут друг другу смерть.  Илария покрепче обняла Василису. Она не могла утешить её словами, ведь и сама не знала настоящей причины. Жестокость всегда была для неё чем-то естественным, но она понимала, что для Ладной Девы это нечто за гранью понимания. Оттого Василиса сейчас так страдала. И очень хотелось избыть её горесть хотя бы объятиями, а может, даже поцелуями. Чувствуя, как от таких мыслей начинает гореть в груди, Илария нервно сглотнула. А когда Василиса подняла на неё заплаканное лицо, все стены рухнули и она сцеловала пару перламутровых слезинок с её порозовевших щёк. Василиса мило шмыгнула носом, зажмурилась и позволила дальше целовать себя.  — В твоих объятиях так спокойно, — шептала Василиса, прижимаясь сильнее. — Я словно под защитой.  — Я защищу тебя, — отозвалась Илария, не в силах остановиться. Слёзы Василисы горьки, но горечь эта пьянит.  — Я вся дрожу от твоих слов, Илария, — Василиса чуть обмякла в её руках. Илария подхватила её, взяла на руки и, продолжая осыпать поцелуями, увела подальше от дороги, чтобы дать немного отдохнуть от суеты.  Ей нравилось, как Василиса цеплялась за шею, как понемногу начинала приходить в себя и посмеиваться прямо в губы. Хотелось кружить её в своих объятиях и обещать всегда быть защитой, всегда быть опорой. Любовь к Ладной Деве бурно цвела внутри с каждым её вздохом, с каждым её смехом, не дав возможности отказаться.  А Василиса отвечала взаимностью. Тоже стала целовать в ответ, обнимать всё сильнее, ласкать лицо, шею, уши. От прикосновений становилось жарко, от вздохов мутнел рассудок и от тяжести в груди хотелось выть одиноким волком.  — Как же мне весело с тобой, — выдохнула Василиса, когда Илария опустила её на землю. — Я бы хотела побыть так ещё немного, но нам надо возвращаться к царевне.  — Надо, — стиснула зубы Илария. Она погрустнела, но губы снова накрыло мягким поцелуем. Василиса, мило встав на носочки, подарила ей сладкий, нежный и немного требовательный поцелуй. Её маленькие ладони легли на грудь, скользнули к талии, и Илария чуть не задохнулась от нахлынувших чувств.  — Но мы ведь можем вернуться к этому немного позже, — игриво склонила голову на бок Василиса и, подхватив Иларию за руку, поспешила обратно в поместье. Весь флёр влюблённости тут же смыло, стоило им только переступить ворота. Первое, что увидела Илария — это Илью, хватающего Яниса за грудки.  — За это тебя казнят, Янис, — огрызался старший богатырь.   — За правду? — усмехнулся рыжий.  — Где доказательства того, что всё это затея первого царевича? Где гонец, которого вы допрашивали?  — Отпустили. Он нам больше не нужен.  — Надо было забрать его с собой. Он бы выступил как свидетель.  — Тебе надо, ты и ищи. Не думаю, что он далеко убежал.  — Мелкий засранец. Никакой воинской чести, никакого уважения! — Да-да, мы это уже сто раз проходили, — закатил глаза Янис, повиснув в руках Ильи, который тряс его что есть мочи. — Ну-ну, Ильюша, — возник рядом Добрыня. — Оставь молодца в покое. Они как-никак нашу работу выполнили. Не стоит зазря воздух сотрясать.  — Вот именно, Ильюша, — язвительно повторил Янис, распрямляя смятый ворот. — Нам-то, по сути, нет дела до дворцовых интриг. Так что передавать эту весть государю или нет — решать уже вам. Мы поможем избавить царевну от проклятия, а вот дальше уже без нас, да, Илария? Воительница поймала на себе его взгляд и замешкалась, прежде чем утвердительно кивнуть.   День подходил к концу, горденольцы продолжали патрулировать местность, охранять покои царевны, пока Василиса задерживала распространение проклятия. Арата с подгрибовничком обыскивали каждый уголок и каждую дырку в поисках ещё какого-нибудь сикигами или разносчика проклятия, а в перерывах пытались напасть на Яниса, который сделал это частью тренировки.  В это же время по городу блуждал Кадзуки. Как он и думал, в роли обычного шимейца ему удалось узнать чуть больше о тёмном оммёдзи. Например, то, что зовут его Хайда Моригучи и что именно его учителя умертвил Кадзуки. Это всё значительно усложняло ситуацию. Также выяснилось, что у Моригучи нет дома, а живёт он между двумя сливовыми деревьями у южных городских ворот. Добравшись до них, Кадзуки увидел лишь большой серый камень и понял, что оммёдзи прячется в своей обители. Это почти то же, что и территория тишины Хиромицу, но сильнее и в разы сложнее для создания. А значит, и пробраться в неё не так просто. Единственное решение — найти вход или лазейку, но так, чтобы этого не почувствовал Моригучи.  Возникла мысль обратиться за помощью к богам, но внутреннее чутьё подсказывало, что никто не откликнется, прекрасно зная, что Кадзуки теперь предназначен Курокумо-ками. Его охватил озноб, и он приобнял себя за плечи, превозмогая одиночество и горькое чувство неизбежного.  Решив попытаться найти вход своими силами, он принялся кружить над камнем и двумя сливами, призывая силу камигакари на помощь. Сияющими глазами он осматривал каждую травинку, каждую частичку воздуха в надежде найти брешь, но барьер был сделан идеально. Так он прошагал весь день и потерял много сил. На постоялый двор вернулся за полночь. У входа его уже ждал Янис со спящими Аратой и подгрибовничком в руках.   «Неужели и сегодня уйдёт?» Янис чуть нахмурился, когда Кадзуки призраком скользнул в конус света от бумажного фонаря.  — Выглядишь так себе.  Кадзуки весь день не слышал его голоса и даже слегка растерялся, но виду не подал. — Что, не нравлюсь больше? — нахмурился он и забрал Арату с подгрибовничком.  — Вижу, ты не в духе. — Неважно, — махнул Кадзуки. — Заходи. Расскажешь, выяснили ли что-нибудь. У меня тоже есть новости. Он переступил ворота и остановился. За воротами остался Янис, а вместе с ним и все силы Кадзуки, его беспечность, его спокойствие, его утешение. — Поговорим завтра. Тебе надо отдохнуть, — сказал Янис, скрестив на груди руки. «Не хочешь даже в одной комнате со мной находиться? Настолько обиделся на меня?». — Как скажешь, — фыркнул Кадзуки и тяжёлыми шагами вернулся в комнату, где ещё полночи ворочался от раздражения и негодования. Уснул только потому, что смертельно устал, но из-за того, что не нашлось времени помедитировать, проснулся он вялым и ещё более недовольным.  Янис и Илария пришли на рассвете на завтрак. Говорили только о деле, поделились информацией и продумали план действий.  — Я сделал ещё несколько офуду. Замените старые в покоях царевны, — протянул талисманы Кадзуки. У него не было сил даже поднять взгляд, так что мог лишь хмуро пялиться на свои ноги. — Я продолжу искать вход в обитель Моригучи, а вы обойдите городские стены и найдите какие-нибудь столпы. Для создания такого сложного заклинания Моригучи наверняка использовал точки опоры. Это могут быть камни со странными метками, или же нанизанные на пики головы рыжих собак, или рваный фонарь с вшитым в него пауком. Если найдёте, уничтожьте их, тогда, возможно, мне удастся найти брешь, а если нет, то мы хотя бы ослабим его.  Раздав указания, Кадзуки поднялся с пола и на ватных ногах поплёлся к выходу. Янис и Илария уже ушли вперёд, так что спускался он один. Выходя из постоялого двора, он понял, что не протянет и нескольких часов в таком состоянии, так что побрёл на холмик, чтобы помедитировать.  Спрятавшись в тени, почти у того самого места, где недавно таял в объятиях Яниса, он снял с себя верх кимоно и закрыл глаза. Сосредоточиться помешали приглушённые голоса неподалёку. Один принадлежал девчушке из постоялого двора, что подавала им саке, а второй неизвестному юноше.  — Я не знаю! Не знаю! — чуть ли не плакала девушка. — Не хочу замуж за господина Обу, но отец настаивает, не даёт даже слово вставить! — Давай сбежим, Маки-чан. Через шесть дней встретимся у старого гинкго на окраине и убежим вместе. — Шесть дней?! Так скоро?! Но я так и не увидела царевну!  — Тогда давай отправимся в Горденольское Царство. Сбежим туда, и ты сможешь увидеть не только одну царевну, но и всю царскую семью! — Ах, уж лучше так, чем всю жизнь быть женой этого кабана!  Кадзуки стало смешно от услышанного. Его проняло лёгкой завистью. Если бы и он мог так же легко сбежать от своей судьбы, как невеста сбегает от нелюбимого жениха. Хотя однажды он уже предлагал любви своей жизни сбежать ради их счастья. Закончилось это ритуалом по изгнанию «злого духа».  Вспомнив Исаму, Кадзуки окончательно испортил себе настроение, но хотя бы смог помедитировать и, будучи уже более свежим, отправился к камню и двум сливам.

***

День за днём они делали одно и то же: встречались на завтраке, чтобы обговорить полученную информацию, а затем горденольцы устраивали обход, находили столпы тёмного оммёдзи, уничтожали их, а Кадзуки вновь и вновь пытался пробиться в обитель меж двух слив.  Янис так и не возвращался. Уже седьмую ночь подряд ночевал в поместье и даже никак это не объяснял. А это раздражало, мучило и огорчало настолько, что Кадзуки места себе не находил. Он пытался отвлечься, пытался смириться, но, закрывая глаза, начинал тосковать по Янису.  «С каких пор его отсутствие стало раздражать меня больше, чем его присутствие?», — смеялся он про себя, проведя очередную ночь без Яниса под боком.  На восьмой день, вновь потерпев неудачу, Кадзуки обессиленно упал на футон. Арата не спал, но тоже был вымотан настолько, что предпочитал молчать. Он поудобнее подобрался к Кадзуки, стал змеёнышем и спрятался у него в рукаве, тихонько лизнув прохладную кожу.  Той ночью в комнате они были не одни. Через пару минут оба ощутили присутствие ещё одного ёкая и моментально обернулись в угол — один с тэссэном наготове, второй, обнажив клыки. Однако из тени вышел не злобный ёкай, а Нурарихён.  — Нурарихён-сама? — Кадзуки с Аратой почтительно поклонились.  — Доброй ночи, Кадзуки-кун, Арата-кун, подгрибовничек-кун, — старик уселся на татами, достал из рукава курительную трубку и затянулся. — Я попрошу принести для вас саке, — тут же завозился Кадзуки.  Хоть и была глубокая ночь, работник всё же принёс саке и жареную скумбрию. В комнату Кадзуки его не пустил, сам внёс столик и поставил перед Нурарихёном. — Что привело вас сюда? — спросил он, подливая алкоголь в чарку.  — Недалеко было празднество. Я выпил там всё саке, а, когда вышел, услышал твой запах и решил проверить, как ты тут.  — Благодарю за беспокойство, Нурарихён-сама.  — Кажется, что-то тебя тяготит, мальчик мой? — откашлялся старик.  Кадзуки слегка замешкался, прежде чем рассказать обо всём Нурарихёну. Тот внимательно слушал, пил саке, курил трубку и громко чавкал, слизывая с рыбьих косточек мясо. Со стороны он казался оголодавшим бродягой, но на самом деле, будучи предводителем ёкаев, имел огромную силу и власть. Даже Арата сидел рядом с идеально прямой спиной, борясь со сном и усталостью. Нет ничего неуважительнее, чем зевнуть и уснуть при предводителе. А за неуважение можно легко лишиться жизни.  Выслушав рассказ, Нурарихён отложил палочки и задумчиво постучал трубкой по краю стола. — Знаю я способ, как пробраться в обитель этого оммёдзи.  — Но вы не скажете мне за просто так, я прав? — склонил голову Кадзуки.  — А как иначе. Я же Нурарихён. — Что же мне надо сделать?  — Мне нужна кровь десяти людей, — твёрдо произнёс Нурарихён. — И это всё? — опешил Кадзуки. Он ожидал более кровавой и жестокой просьбы или же что-то вроде двух тележек самого дорогого саке.  — Это всё, — посмеялся Нурарирхён. — Кадзуки-кун, ты же знаешь, что нравишься мне. Я бы рассказал тебе всё за просто так, но есть у меня одно дельце, которое надо сделать, а я уже слишком стар для этого. Так что почему бы не скинуть всё на молодёжь?  — Вы можете просто попросить меня о помощи, — мягко улыбнулся Кадзуки. — Я предводитель ёкаев. Я не прошу о помощи. Я либо приказываю, либо ставлю условия, — оскалился Нурарихён, но даже это почему-то не испугало Кадзуки, а внушило какую-то теплоту, как при разговоре с любимым дедушкой.  На следующий день, не завтракая, оставив Арату на Яниса, Кадзуки сразу же отправился к местному даймё. Остальным он ничего не говорил, потому что знать им об этом не обязательно. Благодаря своему статусу камигакари он сразу же получил аудиенцию с даймё и, соврав про настоящую причину, потребовал отдать ему заключённых, приговорённых к смерти. После долгих переговоров даймё всё же согласился, думая, что за это он получит вдвое больше благословения, когда Кадзуки станет синтаем, однако о том, чьим именно синтаем тот станет, было умолчено.  Проблема заключалась лишь в одном — приговорённых к смерти оказалось девять.  Кадзуки привёл их в ущелье, о котором говорил Нурарихён, и, расположив их по кругу, стал читать заклинание. Осуждённые считали, что камигакари замаливает их деяния и после смерти они отправятся в Такамагахару, оттого чуть ли не ликовали от счастья, пока Кадзуки создавал печати для их смерти. Было ли ему их жаль? Нисколько. Зная о том, что совершил каждый, он не испытывал к ним ничего, кроме презрения и отвращения.  В тёмном ущелье задул северный ветер. Поднялась пыль, и в ней сверкнуло несколько фиолетово-серебряных месяцев. А затем земля окрасилась красным и полились реки крови, смыкаясь в центре человеческого круга.   — Не хватает одного, — возник сзади Нурарихён. Клубы чёрного дыма достигали его тыквообразной головы, и в старческом прищуре блестели алые демонические глаза. — Скоро будет, — пообещал Кадзуки и стряхнул с тэссэна капли крови.  Нурарихён довольно посмеялся. — Какой прекрасный срез, — сказал он, взяв в руки голову одного из убитых. — Катаной получилось бы ещё лучше.  — С тэссэном тоже отлично, — ответил Кадзуки и поспешил за последней жертвой. 

***

Постоялым двором, в котором остановились Кадзуки, Янис и Илария, владел старик по имени Тою. Ещё в детстве мать рассказывала ему, что на самом деле он сын великого самурая и в нём течёт воинская кровь. Однако жили они с матерью бедно и кормились продажей трав в городе. А отец мальчишку так и не признал.  Шло время, Тою много работал и никогда не отчаивался, продолжая верить, что он выходец из самурайского рода. Эта вера помогала ему на его пути, и так он стал владельцем постоялого двора. Хоть дела у него и шли неплохо, особенно в период фестиваля, похвастаться богатством он не мог, так как большая часть средств уходила на лекарства для его больной жены. Также приходилось оплачивать и сиделок, потому что старшая дочь родилась дурнушкой и не могла ничего делать по дому. Зато вторая дочь, Маки, была бойкой, резвой и трудолюбивой.  Не передать словами, как был рад Тою, когда самурай Обу захотел жениться на Маки. Тою думал, что, раз сам он не смог пойти по пути воина, так пусть хоть его внуки станут героями этого мира, и он сразу же согласился на предложение, несмотря на категорический отказ дочери.  Тою много работал ради семьи, оттого по ночам засыпал сладким сном и чаще всего не просыпался до утра. Вот и в этот раз он не услышал, как из дома улизнула Маки. Взяв с собой лишь всё самое необходимое, девчушка выбралась к старому гинкгко у города, где должна была встретиться со своим любимым.  Была темень, маленькие таби спотыкались о камушки, над головой пролетела сова, испугав беглянку. Вдалеке тёмно-синей полоской прорисовывалось дерево, а затем и показались очертания человека. Маки, взволнованная, встревоженная, ускорила шаг и уже почти бежала к возлюбленному, когда на поступи к нему она заметила что-то странное в его телосложении. Через минуту голова мужчины склонилась на бок и, зависнув на секунду, упала наземь. Следом рухнуло тело.  Маки от страха побледнела. Не в силах выдавить из себя крик о помощи, она рухнула на колени и окончательно потеряла сознание, когда к ней прикатилась голова любимого. Послышались шаги. В полуобморочном состоянии Маки разглядела ненавистное лицо своего жениха.  — Сбежать удумала, стерва? Не ценишь ты ни родительской заботы, ни благословение богов! Я из знатного самурайского рода, решил взять в жёны тебя, оборванку, а ты вот как решила мне отплатить?! Позором?! — Обу втащил заплаканную Маки в тёмную комнату, ударил её по лицу сначала один раз, а потом, подумав, ударил и второй, и третий, пока девушка полностью не обессилила. — Посиди-ка тут до утра. Привыкай, скоро это станет твоим новым домом, — оскалился он и захлопнул фусума.  Маки снова горько заплакала. Слёзы обжигали ссадины на лице, коленки болели от сильного удара о землю, и душа её распадалась на части.  В комнате было темно, сыро и пахло протухшим мясом. Одной рукой Маки нащупала свои вещи, а второй вляпалась во что-то тёплое и мокрое. Облака за сёдзи медленно уплыли прочь, и выступивший из-за них месяц пролил желтоватый свет на коробки, старые футоны и сваленные в груду детские конечности.  Маки вскрикнула, отползла подальше и ужаснулась, прижав к себе окровавленную руку. Маленькие детские головки смотрели на неё пустыми глазами и будто бы кричали «тебя ждёт то же самое». — Прости, отец! — упала она на колени. — Не могу я выйти за такого монстра! Не могу отдаться ему и родить ему детей! Уж лучше я умру сама! И умру я смертью дочери самурая!  Сказав это, Маки нащупала свой мешочек, выудила оттуда единственное шёлковое кимоно, которое когда-то купил ей отец, и, отрезав от него лоскут, перевязала себе ноги. Из рукава достала маленький ножик, вскинула вверх своё заплаканное лицо и, прикусив разбитую губу, приставила лезвие к горлу.*  В этот момент резко открылись фусума. На пороге, обрамлённый тусклым светом, стоял мужчина в каригину. Маки узнала в нём того камигакари, что остановился с двумя горденольцами. Он бросил взгляд сначала на девушку, а потом и на кучу детских конечностей и как-то слишком довольно усмехнулся. С другого конца коридора послышался голос самурая: — Ты кто ещё такой и что забыл в моём доме? Камигакари повернулся к нему и прошептал себе под нос:  — Я искал другого, но нашёл кое-что получше. От его голоса по спине пробежали мурашки.  Захлопнулись фусума и послышался грохот — кто-то тяжёлый упал на пол, забарабанил ногами, разорвал бумажные сёдзи. Маки видела лишь две тени, бьющиеся в схватке. Один держал вакидзаши, а второй орудовал веером. Последний внезапно подпрыгнул вверх, спланировал, как бабочка, закружил кленовым листом и, ударив по рукам, обезоружил противника, а затем и обездвижил его ударом по голове. Самурайская тень качнулась, упала на пол, и воцарилась тишина.  Маки подпрыгнула, когда открылись фусума. Она готова была снова разреветься при виде хладнокровного камигакари. От него пахло смертью, и кровь сворачивалась в жилах от одного лишь взгляда его ониксовых глаз.  — Не подашь ли верёвку? — спросил он так беззаботно, что Маки даже не сразу поняла, что он обращался к ней. — Хорошо, возьму сам.  Верёвкой камигакари стал связывать самурая, который, оказывается, ещё был жив. Закончив, он взял его за шиворот и толкнул к выходу. Перед тем, как исчезнуть, повернулся к обомлевшей Маки: — Будет прекрасно, если ты забудешь о том, что здесь произошло. Маки могла только кивнуть. Она этого не забудет, но и рассказывать никому не будет.  Самурай очнулся почти сразу, но, поняв, что безоружен, покорно шёл вперёд, пока Кадзуки тыкал ему в спину тэссэном.  — И кто же ты? — пыхтел связанный самурай, спотыкаясь о камни. — Отец или брат одного из тех ребятишек? — Никто, — сквозь зубы процедил Кадзуки.  Он чертовски устал, и ему сейчас было совсем не до обезумевшего самурая со своими странностями. Однако тот, видимо, слишком сильно приложился головой, раз стал распинаться перед Кадзуки, громко смеясь и дёргаясь.  — Значит, ты пришёл за мной не ради мести, а ради чего? — Случайно вышло. Я не к тебе направлялся, но увидел, как ты тащишь за волосы девушку, которую я знаю, и решил проверить.  — Так ты очередной её любовник?  — Ошибаешься.  — Чокнутый ты какой-то.  — Это говорит мне самурай, который хранит части детских тел?  — Так ты видел? — самурай остановился, поднял мечтательный взор на жёлтый месяц. — Разве срезы на их телах не прекрасны? Будь моя воля, я бы выставил их перед домом, чтобы все знали о том, насколько я искусный мечник. — Ты использовал детей вместо макивары**?! — вконец разозлился Кадзуки.  — Зачем имитировать человеческое тело бамбуком и татами, если можно использовать настоящее? На поле битвы не сражаешься с неподвижными деревьями, а сечёшь катаной по плоти, мышцам и костям. Надо хорошо знать это ощущение, чтобы не дрогнула рука.  Тэссэн сильнее проник в спину самурая, вынудив того ускориться.  — Настроение и так ни к чёрту, а тут ещё ты со своими извращенскими методами владения мечом.  — Так ты что, из-за плохого настроения решил на меня напасть? Или какой боженька послал ко мне?  — Случайность, не более. Богам не интересны такие, как ты. — Конечно, что им до простых людей, что жизнь положили на совершенствование духа и тела, — сплюнул самурай. — Им же только таких неженок, как ты, и подавай: родившихся с божественной силой, обречённых на сверхчеловеческую силу и безбедное существование.  Кадзуки игнорировал его слова, не желая тратить остатки своих сил на спор с узколобым воином. А самурай шёл вперёд, продолжая плеваться грязью в сторону камигакари и прочих шаманов и оммёдзи — всех тех, в ком чуточку больше энергии инь и янь, кто способен соприкоснуться с иным миром, кто имеет совершенно другую жизнь. Зависть или обида сочились из него язвительными фразами, но отскакивали от невозмутимого Кадзуки. Его не задевали обидные слова лишь потому, что он давно сказал их себе сам.  — Эй, павильон городской стражи в той стороне, куда ты меня ведёшь? — опомнился самурай, когда они уже покинули городские стены.  — Я не говорил, что веду тебя к страже. Самурай остановился. Холод липкими щупальцами проник под хакама и кимоно, присосался к позвоночнику и остановил кровь. Шея заскрипела, когда он попытался повернуть голову. То, что он увидел, был не камигакари, обещающий справедливость и благословение, а человек со всеми его пороками и неудачами.  — Продолжай идти, — ледяной голос заставил сделать шаг.  — Что ты будешь со мной делать?  Остриё веера скользнуло вверх по спине, уткнулось меж позвонками на шее, заставив склонить голову.  — Что есть самое худшее для самурая? — от мрачного голоса у воина задрожали коленки, и самого его полностью бросило в мелкую дрожь, почти как тогда, при битве у устья реки, когда его отряд встал против демона.  — Позорная смерть. — Позорная смерть в ущелье, где тело станет пищей для ёкаев, а единственное, о чём будут помнить люди, — это то, как самурай умертвил десятки детей. Ты запятнал не только свою честь, но и честь своего отца, своего хозяина, своего рода и своих воинов. И их будущая смерть на твоих плечах. Перед ними рассеялся чёрный туман. В центре самого ущелья показались серые камни, но под светом жёлтого месяца это оказались скрюченные тела людей. Из их шей всё ещё тонкими струйками вытекала кровь, образовывая в центре целое озеро. А в нём, словно дохлые рыбы, на поверхности плавали их отрезанные головы. Озеро стало бурлить сильнее, почувствовав приближение очередной жертвы.  Самурай попытался вырваться и убежать, но Кадзуки ударил по ногам, лишив его возможности двигаться. Тот покорно упал на колени. В отражении бордовой воды на него смотрел старик с широкой до ушей улыбкой.  — Я…я больше не буду. Отпусти меня, прошу! Смилуйся! Я раскаиваюсь! Больше не буду самураем, стану жрецом, уйду служить в храм! Прошу! — взревел самурай.  Серебристо-лиловая дуга разрезала тьму и исчезла вместе с воплями самурая. Голова плюхнулась в озеро, а тело упало следом, выпустив из себя последнюю струю крови. Задрожала земля, сгустился воздух, чёрный дым подступил со всех сторон, наполняя собой всё ущелье. Сильнейший водоворот алой крови стал поочерёдно всасывать в себя головы и тела убитых, пока Кадзуки неподвижно стоял в стороне. В лицо ударило мертвечиной. Послышались демонические вопли, смех и гулянье. Воронка захлопнулась, туман отступил, и в ущелье стало тихо, как было прежде. Только каригину камикагари шелестело на ветру.  — Хорошая работа, мальчик мой, — одобрительно почесал подбородок Нурарихён и протянул вперёд скальп десятерых убитых людей: — вот, сожги это и начерти прахом круг вокруг тех слив и камня, как сделаешь, выполни следующее… —…когда пройдём весь круг, появится брешь в обители, останется только найти оммёдзи и убить его, — закончил Кадзуки. В носу всё ещё тошнотворный трупный запах — заключённых с ущелья, детей со склада, гниющей плоти из царстве Ёми. Он уже окончательно обессилил, но пришёл в поместье царевны, собрал остальных и доложил обо всём, что удалось узнать, но и словом не обмолвился о том, как ему это удалось. Голова свинцовая, руки ледяные, и ужасно хотелось спать, однако приходилось держаться, чтобы не терять лицо и чтобы выдерживать безразличие Яниса. Тот сидел в самом углу комнаты, прятался, как крыса в темноте, и не сказал ни единого слова, хотя обычно его бывает не заткнуть. Даже Илария высказала пару своих предположений, Добрыня с Ильёй позадавали вопросы, забеспокоился Арата, охнула Василиса, пискнул подгрибовничек. А от Яниса — тишина.  — Надо решить, кто пойдёт со мной, а кто останется здесь, — продолжил Кадзуки, ближе подсаживаясь к хибати***, чтобы отогреть конечности. — А почему мы не можем все пойти с тобой? — спросил Добрыня. — Когда оммёдзи умрёт, проклятье вырвется наружу, и надо, чтобы кто-то его уничтожил.  — Мы с Ильюшей пойдём с тобой, а Илария с Янисом и Василисой пусть остаются с царевной, — решил за всех Добрыня. Возражений не последовало, и Кадзуки был уверен, что теперь может со спокойной душой идти отдыхать, однако богатырь остановил его и задал следующий вопрос: — Всего лишь для уточнения. Ты ведь понимаешь, что, если окажешься не прав и проклятие не спадёт, отношения между государствами могут значительно испортиться? — Я уверен, царевна будет в порядке, — отрезал Кадзуки и вышел из комнаты. Арата с подгрибовничком засеменили за ним.  Шёл он быстро, стремительно, лишь бы побыстрее оказаться в холодной комнате, лишь бы быть подальше от Яниса, потому что ещё немного, и он стребует с него ответов. А это будет значить, что их затянувшееся молчание откликается в его душе и имеет значение. Да, имеет. Потому что Янис важен для него. Но пока ещё есть силы отрицать, пока ещё есть силы сдерживаться.  После собрания Илария наткнулась на Яниса, блуждающего у ворот. Сначала она повернула в другую сторону, но через пару шагов развернулась обратно и вошла в темень двора. Янис остановился, улыбнулся, как дурак, за что хотелось ударить его по затылку, что Илария и сделала.  — Хотя бы эту ночь проведи с ним, — сказала она, облокотившись о колонну.  — Тяжко это — быть с ним рядом и молчать.  — Ты наконец разрешишь отрезать себе язык? — энтузиазм в её голосе слегка настораживал. — Поверь, даже без него я найду способ рассказать о своих чувствах.  — Плохая идея. — Ты права. Плохая-плохая идея. Мы ведь скоро разойдёмся, а я сейчас даже не знаю, смогу ли отпустить, если любовь моя окажется взаимной. Хах, только представь, как удивится матушка, если я останусь в Хинодешиме. Илария напряглась. Она помнила слова Малены, но тогда ещё не знала, сколько значения им стоит придавать. — Молчи. В лучшем случае тебя отвергнут, в худшем — вы оба настрадаетесь.  — Это и ежу понятно, но чёрт, как же тяжело сдерживаться, — всплеснул руками Янис, задевая ветки деревьев. — Ты же тоже это услышала? Запах смерти. Сегодня он убил кого-то, и поэтому, видимо, выглядел таким уставшим. Хочу к нему… — Янис толкнулся в сторону постоялого двора, но тут же замер. — Стоит ли? — повернулся он к Иларии.   Та нахмурилась, скрестила руки на груди, постучала пальцем по изгибу локтя и замотала головой.  — Не будь беспечным. Нам сейчас не до личных притязаний. Завтра важная битва, лучше отдохни хорошенько. И не смей даже думать о Кадзуки, иначе изведёшь себя ещё сильнее.  — Если бы я только мог не думать о нём, — отчаянный смех вырвался из него приглушённым выдохом. — Сложно объяснить. Кадзуки всегда был в моих мыслях. Не то чтобы я только о нём и думал сутками напролёт, но если вдруг он исчезнет, то исчезнет и часть меня.  А потом Янис поднял голову к звёздам, громко посмеялся, выдавливая из себя остатки неуверенности, и развернулся к поместью.  — Сегодня я отступлю, но после... После уже не буду сдерживаться.  Его напористость и рвение всегда поражали Иларию. И в том, как он говорил о Кадзуки, она находила отклик собственных чувств.  Янис в её глазах был солнцем, а его жаркие слова никогда не были ложью или пустым бахвальством. Чего уж нельзя отрицать, так это его харизму и умение вдохновлять остальных. Возможно, именно поэтому она когда-то пошла за ним, возможно, поэтому осталась рядом, и возможно, поэтому только к нему обратилась за помощью. Каким бы дураком он ни был, а выражать свои чувства умел превосходно. И свой жар, свою пылкость, своё рвение передавал другим. Илария стала одной из них. Она заразилась его чувственностью. А этой ночью симптомы обострились. Илария всегда считала себя терпеливым человеком. Но терпение подобно камню в бурном потоке реки. Когда-нибудь оно сточится и станет камушкем, что легко можно запустить по водной глади.  Её терпение почти подошло к концу этим вечером, когда в комнату вошла Василиса. Она была чуть измучена после очередного колдовства над царевной. В руках у неё были чистые тряпки, в глазах — блеск звёзд, на щеках — яркий румянец.  — Завтра будет сложный день, — сказала она тихо. — Да и последние несколько дней выдались тяжёлыми. У меня даже не было возможности искупаться. Не хочешь составить мне компанию? — Я?  — Никто другой, кроме тебя одной, — мягкая улыбка — это бурный поток прорвавшейся плотины. Илария всегда считала себя терпеливым человеком. Илария так больше не считает.