Кленовые паруса

Был бы я живописцем, непременно изобразил бы этот вид с балкона: ряды клёнов, трепещущих на ветру, сияюще-золотых и огненно-алых, что напоминают парусники на рейде. Но я не владею кистью, не научен смешивать краски, поэтому могу только любоваться живой картиной. Любоваться в одиночестве. Нет, я не один нынче в этом уютном гостиничном номере с балконом, но тот, кто провёл со мной ночь, – не лучшая компания для подобного романтичного утра. Не лучшая компания вообще для чего-либо. В этом я убедился в очередной раз, вернувшись в помещение. Горничная уже привезла столик на колёсах, накрытый к завтраку, и Яцик успел здесь похозяйничать. Отставив в сторону миниатюрные чёрные чашки, он разлил содержимое кофейника по двум большим кружкам. Сидел на кровати, скрестив длинные, худые, как лапки кузнечика, ноги и, жмурясь, как довольный жизнью обнаглевший тощий всклокоченный кот, прихлёбывал напиток, набивая рот вперемешку печеньем разных видов и крохотными хрустящими крендельками. – Доброе утро, любимый! – проговорил он, не удосужившись как следует прожевать ухваченные с подноса лакомства. – Было бы добрым, если бы кое-кто снова не испортил кофе, – проворчал я. – За столько лет неужели так трудно запомнить? Я пью крепкий горячий чёрный кофе до завтрака и стакан холодного молока – после. По отдельности, Яцик! А ты снова смешал. Да наверняка ещё и сахара добавил, – я отпил из кружки и понял: так и есть. Светло-коричневая тепловатая жижа оказалась приторно-сладкой. – Ай, Кев, ты зануда: ведь так вкуснее! – Кому вкуснее – тебе? Яцик идеален в постели и ужасен в быту. Опаздывает на встречи, ни во что не ставит мои привычки, капризничает и привиредничает так, что моей младшей сестричке Лизе в её детские годы и не снилось. Наверное, если бы я был в этого красавчика влюблён, я бы прощал ему его маленькие слабости. Но я не влюблён в него. Более того – я влюблён не в него. До сих пор. Яцик – лишь один из тех ребят, что проведут с тобой время и доставят любое удовольствие за деньги. И за ту сумму, что я ему плачу, он мог бы быть послушным и внимательным. Однако он считает, что вполне сойдёт и так. Что я к нему привык, и в следующий мой приезд в столицу Аярдии вызову снова его, а не кого-то другого. Раздражает. Но он прав. Никуда я не денусь. Поэтому раздражает ещё больше. Мне чудовищно стыдно платить за близость. Пользоваться из года в год продажными ласками одного и того же парня, к которому даже особой привязанности не испытываю – мне просто удобно с ним и привычно, пусть и дорого. Сутенёр Яцика не раз предлагал мне выкупить его из борделя в полную собственность. Мне это обошлось бы, пожалуй, дешевле, чем каждый раз оплачивать его время. Но я не хочу иметь его в качестве постоянной содержанки. Дело не в том, что он так плох – он хорош чрезвычайно, а все эти неприятные мелочи вроде кофе с молоком при совместном проживании можно решить. Во всяком случае, в плавании я обычно неприхотлив, а в родительском доме за моим питанием следит старый слуга Герман, и уж он-то не ошибётся. Но дело не в кофе. И не в Яцике. Дело в том, что я в самом деле этого не хочу. Яцик – стройный, длинноногий. У него молочно-бледная, не держащая южный загар кожа; пепельные волосы, подстриженные неровной «лесенкой», – короче у висков, длиннее на затылке; большие серые глаза с пушистыми ресницами; светлые, но чётко очерченные брови; высокий лоб, забавный курносый нос и пухлые розовые губы. Да, он капризен и своеволен, но с идеально послушным любовником мне, наверное, было бы скучно. К тому же, он действительно неглуп и начитан, книжные новинки с ним обсудить в перерывах между постельной акробатикой – милое дело. Однако для меня Яцик, как и те, что были до него, – всего лишь замена тому, с кем я хотел бы быть на самом деле. Я понимаю, что исполнение моей мечты вряд ли возможно, но всё же продолжаю держать свободным условное место с собой рядом и в собственном сердце для моего друга юности из далёкого мира, для Романа. Отыскав на полке над кроватью сияющую перламутром витую говорильную раковину, я заказал новый завтрак, ещё раз уточнив про кофе и молоко (да-да, отдельно!) и, присев, наконец, на край кровати, потянулся за хлебом и ветчиной – тем, что осталось от предыдущей порции. Откусить и прожевать едва успел – ракушка, которую я не убрал ещё на место и держал в руке, завибрировала. – Слушаю! – я поднёс её к уху, гадая, чем же меня сейчас озадачат. Что-то стряслось на стоящей в порту «Стрекозе», и меня выдернут сейчас из законного отпуска, потому что не справляются сами? Или же снова незнакомый голос начнёт сладко петь о том, что хорошо бы мне прикупить самых лучших камней-талисманов, пройти курс обучения ясновидению или взять денег в долг у проверенного ростовщика. Оказалось, ни то, ни другое. Я выдохнул облегчённо, услышав, как звонко затараторила моя сестрица: – Привет, братец! Как у тебя дела? – Здравствуй, Лиза. Всё отлично. Я в столице. Пробуду здесь ещё пару недель, а перед отправкой в новый рейс наведаюсь навестить родителей и тебя. – Не жди двух недель, приезжай прямо сейчас! – взмолилась Лиза. – Что случилось? Отец или мать больны, или у тебя неприятности? – Нет-нет, не переживай, всё у нас в порядке. – Почему же ты торопишь меня, Лиза? – А я не могу просто-напросто соскучиться по любимому старшему брату? – ехидно поинтересовалась она. – Можешь, родная. Но всё-таки выкладывай: что у тебя стряслось? – Не у меня, милый братец. Скорее, у тебя. Твоё старое зеркало ожило. – Которое из них? – хрипло выдохнул я в волнении. Впрочем, стоило ли уточнять... – Самое первое – то, что давно считалось угасшим, в фруктовом саду. – Роман!.. – вырвалось у меня.