Meet me at the coffee shop

      Гарри стоял у спальни Северуса, не решаясь зайти. Сообщения Тома застряли в его голове и крутились заевшей пластинкой.       Зачем Северусу приходить на могилу отца и долго у неё стоять — тем более с букетом? Проклясть? Вот, что твои гены сделали, или что-то такое? Но тогда в картинку не вписывались цветы. Только если он под конец ими каменную плиту не отхлестал.       Правильное ли Гарри принял решение — вот в чём вопрос. Имел ли он право копаться в чужих вещах, в каком-то маниакальном порыве ища улики, которые помогли бы ему разобраться, что на самом деле могло происходить между Северусом и его родителями годы назад?       «С другой стороны, — думал Гарри раздражённо, — Северус лезет в мою жизнь, сводит меня с ума своими методиками в попытке перевоспитать, а я не имею право отыскать что-то о своих же родных?»       Всё это было нечестно.       У него и снимков-то было немного, а единственную кассету, что он в детстве нашёл, и то отобрали. Про отца у Северуса спрашивать смысла не было, родственников с его стороны у Гарри не осталось, поэтому так и выходило, что единственный, на чьё мнение он мог положиться, — был всё тот же Северус, выставляющий Джеймса только в тёмных тонах. Тогда как мать его в тех же историях сияла непогрешимостью и чистотой — на контрасте.       Сколько в этих россказнях правды?       Спутниками Гарри все эти дни были раздражительность, злость и рассеянная печаль. Он разрывался между страхом остаться в одиночестве — словно он снова был тем шестилетним ребёнком, который чуть ли не огрызался в ответ на протянутую руку, ожидая подвоха, — и надеждой на это, видя в том освобождение от терзающих его чувств.       Он скучал по Тому. И снова в ногу с этим шло опасение очередного взрыва со стороны Северуса — поэтому Гарри не показывал, что хоть как-то думает о Томе. Мол, видишь, он не влияет на нашу с тобой жизнь, его словно и нет — всё ради того, чтобы Северус сделал шаг навстречу.       Однако этих показательных представлений и сидений над заданиями всеми вечерами было недостаточно. Недостаточно, потому что Северус всё ещё молчал и совсем не ценил старания Гарри. И его жертвы тоже.       Когда он в последний раз видел Тома, целовал его, спал с ним, не испытывая при этом чувства вины?       Гарри ощущал себя букашкой, застрявшей в смоле, — то он пытается продвинуться к одному, то к другому, на деле оставаясь на месте.       Поэтому, придя пораньше с университета, он замер у двери в спальню Северуса и прикусил губу, пытаясь принять верное решение.       Если Северус узнает, их отношения могут ухудшиться стократно.       Гарри уверенно открыл дверь и зашёл внутрь.       Первым делом он распахнул задёрнутые шторы — Северус любил полутьму, что точно не поможет сейчас в поисках. Обошёл кровать, застеленную красным пледом — как Гарри подарил его на Рождество пять лет назад, так он и лежал, периодически сменяясь ненадолго на строгое серое покрывало, что было у Северуса до этого. Заглянув под кровать, Гарри ничего, конечно, не обнаружил — уж слишком очевидное место. Он поднял матрас, осмотрел подоконник и нишу за книжным шкафом; посмотрел в прикроватной тумбочке: ничего не нашлось, кроме сложенных очков для чтения, вчерашней газеты и рамки со снимком их с Гарри — они сидят в кафешке, перед ним стоит огромное мороженое в стеклянной вазе, привязанный к ножке стула замер шарик с поздравлением с днём рождения.       Книжные полки тоже не преподнесли сюрпризов — Гарри потряс каждую книгу и журнал на наличие спрятанных снимков или бумаг. Ничего.       Оставались шкаф, где он и нашёл коробку с вещами давным-давно, и кладовка в углу комнаты, что скрывалась за глухой скрипучей дверью. Шкаф Гарри обследовал без особого энтузиазма — кто будет прятать вещи на том же месте? Но, к его удивлению, без находок не обошлось: под стопкой тёплых кофт и свитеров, завёрнутая в подаренный учениками то ли в шутку, то ли в насмешку джемпер с оленями, лежала открытая пачка сигарет. Гарри вытащил её на свет и с ужасом покрутил в руках.       Неужели тот запах ему не померещился?       Упаковка была почти полной, что утешало. Поборов желание взять её с собой, Гарри вернул пачку на место.       Дверь в кладовку предупреждающе прохрипела, когда Гарри протиснулся внутрь. В душе ворочались и чувство вины, и решительность — ещё сильнее прежней.       В кладовке Северус держал старые учебники, записные книжки, запасную посуду, инструменты — в общем всё ненужное. Гарри тоже, бывало, добавлял всякую всячину сюда. Кидал какую-нибудь игрушку, а потом находил её аккуратно сидящей на полке, рядком к другим его подкидышам.       До сих пор на нижней полке ютились выцветшие со временем машинки, потрёпанные мягкие игрушки, продырявленная мишень для дартса с тремя последними не потерянными дротиками, неплохо сохранившийся набор фокусника с остроконечной шляпой, фарфоровая фигурка совы с отколотым клювом и куча пожелтевших рисунков. Последние Гарри вытащил, с улыбкой узнавая в чёрной кляксе Северуса, динозавров или пёстрых солдатиков… Пока не наткнулся на три кривые фигуры: одна с тремя штрихами рыжих волос, другая — с большим растянутым в улыбке ртом и третья — крохотная, застывшая между двумя.       Это значит, что папа всегда улыбался?..       Гарри нахмурился, убирая рисунки подальше, и продолжил поиски.       Спустя полчаса и тысячи чихов из-за пыли пришло время осмотреть антресоли. Гарри чуть не свалился со стремянки, сначала неверно её закрепив из-за внезапно накативших нервов — он словно чувствовал, что сейчас что-то точно найдёт.       Нашёл.       В углу у стены была коробка. Гарри притянул ту к себе и, даже не взглянув на содержимое, узнал её. На картонном боку был от руки написан их с родителями старый адрес.       Положив всё на свои места, он вернулся в свою комнату. Внутри коробки обнаружились самые разные вещи: фотоальбомы, наполовину связанная детская шапка, свидетельство заключения брака его родителей, засушенные цветы, медиатор с черепом, кулинарная книга, тетрадь с песнями… И на дне — кассеты. С удивлением Гарри отметил, что их две.       Вряд ли они могли как-то помочь в понимании Северуса — только если окажется, что все песни отца высмеивали его, но, только вытащив их на свет, Гарри понял, насколько сильно ему не хватало этого: некой ниточки к родителю, чего-то материального, живого; того, что ярче всех доказывало, что когда-то они существовали.       Нервно глянув на часы — оставалось чуть меньше трех часов до конца рабочего дня, — Гарри вознамерился первым делом послушать обе кассеты, хотя бы немного, а уж потом продолжить поиски. Возможно, в песнях тоже скрыт какой-нибудь ответ…       Магнитофона в их доме не было ещё с того дня, как кассеты перепрятали, поэтому Гарри набрал Рона.       Отец друга являлся коллекционером ретро-вещей: от виниловых проигрывателей 80-х, редких пластинок и кнопочных телефонов до монет, марок, печатных машинок и пузатых телевизоров. Дом Уизли всегда выглядел порталом в прошлое: даже их мебель бралась с блошиных рынков, одежду они предпочитали покупать в секонд-хэндах, а в углах громоздились нынешние любимцы отцовой коллекции, пока их не уносили в сарай на заднем дворе. Единственное, что у них имелось нового — плита миссис Уизли и вся мебель их младшей дочери: та терпеть не могла ретро и винтаж, предпочитая новые вещи, отчего казалось, что в центре захламленного музея внезапно оказывался островок современности.       Рон не заразился обсессией отца или заразился не до конца — он был большим любителем музыки, поэтому в съёмную квартиру утащил все проигрыватели, что были дома: от плееров до патефона. Гарри, бывало, приходил к нему в гости и сидел, ожидая, пока Рон выберет, какое у него настроение сегодня и какую музыку он хочет фоном включить. Что делало удивительным его нелюбовь к наушникам — слушать музыку он готов был только в стенах квартиры.        Сбивчиво пояснив другу свою просьбу и спрятав коробку за джинсами на полке в шкафу, Гарри двинулся в сторону метро. До станции он едва не добежал, часто опуская руку в карман — чтобы убедиться, что обе кассеты на месте. Поезд пришёл за самые длинные три минуты его жизни и потом тащился до нужной остановки преступно медленно. Гарри чувствовал себя как в бреду: он плыл по прохладному воздуху к заветному кирпичному дому, почти не осознавая течения времени. Как назло, на его стук дверь не открылась как по мановению палочки — пришлось снова ждать и ждать, и ждать.       Гарри постучал уже в третий раз, когда Рон наконец открыл.       — Не ожидал тебя так скоро, дружище, — сказал тот, пропуская Гарри внутрь.       И он едва не вбежал в квартиру, заставив себя замедлиться.       Тем более у Рона бежать было бы ошибкой — риск споткнуться обо что-то и упасть равнялся почти ста процентам. Что Гарри с Гермионой звали бардаком, Рон называл творческим беспорядком.       — Я спешил: хотел вернуться до прихода Северуса.       Рон кивнул, закрывая за Гарри дверь.       — Если что, скажешь, что был у меня, а не у твоего Тома.       — Как будто он мне поверит… Или вообще спросит — мы всё ещё не разговариваем.       Рон неспешно потопал из узкого коридора в комнату.       — Как же вы видитесь с Томом? — на ходу бросил он.       — Почти не видимся, — признался Гарри, закусив губу — вспомнилась их последняя недоссора.       Возможно, Северусу стоит просто помолчать подольше — и Гарри сам всё испортит.       — Хреново, — изрёк Рон, видимо не подыскав особо слов утешения.       В чём Гарри и не нуждался.       — Хреново, — эхом повторил он.       Рон перевёл тему:       — Покажи кассеты.       Гарри вытащил две из кармана — Рон с интересом покрутил их в руках.       Судя по энтузиазму на его лице, ему самому было любопытно, что за музыку писал отец Гарри и его группа.       — Сейчас, — Рон всучил ему кассеты обратно и подошёл к горе толстовок, за которой оказался чёрный магнитофон. — Значит, они называли себя Мародёрами?       На футляре кассет сбоку так и было написано чьей-то рукой.       — Да.       Гарри сел на кожаный диван, на углу которого были следы от кошачьих когтей. Кошки у Рона не было.       — Так ты их уже слушал? — продолжил расспрос Рон, включая магнитофон.       — Очень давно, не помню толком.       — А почему перестал? Забыл о кассете?       Раздался тихий щелчок.       — Северус спрятал.       — М-м, — неодобрительно промычал Рон. — Может, там похабщина?       — Сомневаюсь.       — Сейчас и узнаем…       Что-то захрипело и послышались гитарные переливы, бодро начали отбивать ритм барабаны, зазвучали клавишные — Гарри не мог точно сказать, что играло, но всё сложилось в стройный и в чём-то оптимистичный звук, словно исполнители видели перед собой долгое и счастливое будущее и с энтузиазмом выкладывались в каждую ноту на пути к нему.       Гарри больше любил современную музыку, хотя время от времени слушал что-нибудь типа Depeche Mode или Red Hot Chili Peppers — по настроению. Музыка отца напомнила ему что-то из подобного. Песня была словно покрыта пылью, инструменты звучали как-то по-особенному, и оставалось неясно, дело ли в самой музыке или в том, что она была отцовской.       Вступил мужской голос. У Гарри пробежали мурашки. Представилось, как отец склоняется к микрофону, как выкрикивает что-то о лете — одним из немногих, что он застанет, — перебирает струны… Возможно, где-то сидит его мама, переглядывается с ним и кидает воздушные поцелуи, словно они уже на концерте.       — Да они были хороши, — с восторгом протянул Рон, делая громче.       Гарри прислушивался к словам, пока треки сменяли друг друга. Какие-то песни звучали жизнерадостно: что-то о любви, мотоциклах и Лондоне, поцелуях и побережьях. Какие-то застигли Гарри врасплох: в них скользило что-то личное, а о чём именно пелось — уже не узнать.              Я — пустынная дорога,       По которой можно уехать       И вернуться домой.       Я небо,       Что искрит звёздами       И краснеет на рассвете.       Я — тот,       Кого легко любить и ненавидеть.       Тот, кому не решить:       Остаться или уйти.              Пришлось отвернуться и нажать пальцами на веки, чтобы успокоиться.       Рон вовремя ушёл на кухню, там почему-то долго возился и вернулся с чаем и пончиками спустя два трека.       Что-то Гарри узнал и вспомнил свои мысли в детстве — в одной отец поёт о мечте с рыжими волосами, — он пришёл к очевидному выводу, что это о маме. На фоне даже немного слышно, что кто-то смеётся и что-то шепчет. Тогда это была его любимая песня.       Как бы сложилась его жизнь, будь родители живы? Приняли бы его и его выбор безоговорочно? Учился бы он на режиссёра, стал бы музыкантом, как отец? Вёл ли блог? Завтракали бы они вместе, как привык он делать с опекуном? Был бы Северус тогда в его жизни?       Гарри постарался вспомнить, что происходило до трагедии. Северус периодически навещал их, так бы, наверное, и осталось: редкие встречи, безразличный взгляд на сына подруги, вежливое «а как там Гарри?».       Даже представлять такое ощущалось странным. Он уже не тот человек, и тем Гарри ему не стать — с той минуты, как он осиротел.       Песни кончились, и Гарри немного расслабился. Рон настороженно следил за его действиями, словно пытаясь угадать эмоции — дело это было бесполезным, на памяти Гарри он никогда и не угадывал.       — У них был талантище, — произнёс он небрежно.       Гарри кивнул и отпил принесённый чай.       — Мне тоже очень понравилось.       — Я бы хотел сделать копию, — продолжил друг, — чтобы слушать иногда.       Рон был как раз-таки любителем такого рода музыки.       — Можно перенести песни на компьютер, — добавил Гарри, скорее для себя — Рон же больше любил слушать музыку на старых носителях. — Я оставлю кассеты у тебя пока что: не хочу, чтобы Северус опять их забрал.       Сказал он это скорее из обиды на действия Северуса — вряд ли он из мести или злости испортит что-то, настолько ценное для Гарри.       — Без проблем, — пожал плечами Рон, потом с любопытство в голосе спросил: — Та седьмая песня — она же о твоей маме?       — Думаю, да, — улыбнулся он.       Подумалось: будь он музыкантом тоже, какой бы стала его песня о Томе? Точно стоило бы упомянуть его кривую улыбку, мягкие волосы, змей и то, как он сосредоточенно хмурится, когда о чём-то задумывается.        Они помолчали. Рон отстукивал пальцами ритм, словно хотел что-то спросить и подбирал слова.       — Тебе Гермиона что-то говорила о Барти? Какой-то сотрудник её отца.       — Нет, а что?       — Слышал, она обсуждала его с Луной, — он нарочито небрежно поправил футболку. — Вот подумал, может, что знаешь о нём…       Своих парней Гермиона с Роном никогда не обсуждала. Каким бы идеальным ни был кандидат, всем было ясно, что друг найдёт, к чему придраться. Будь то слишком низкий рост, дурацкая прическа, неприятный тембр или забавный смех, не тот тон сообщений или выраженные морщины… Даже к девушкам Рона Гермиона не была так безжалостна.       Поэтому сначала о кандидате узнавала Луна, потом Гарри, а через Гарри — Рон. Гермиона просто в какой-то момент начинала упоминать новое имя, а Рон перестал спрашивать у неё подробности напрямую — то была изворотливая и изматывающая цепочка, совершенно бесполезная и смехотворная, по мнению Гарри.       — Ничего не слышал, — честно сказал Гарри. — Почему бы тебе не поговорить с Гермионой?       — Ты знаешь же, — фыркнул Рон. — Она не любит обсуждать своих парней со мной — я не стесняюсь ей сказать всё, что думаю о них, а это её бесит.       Гарри хмыкнул.       — Про моих ты ничего не говоришь, про парней Луны — тоже.       — Это другое: Гермиона мне как… сестра.       Тут уже Гарри не сдержался и засмеялся.       — Чего смешного? — насупился Рон тут же.       — Я иногда не понимаю, правда ли ты не осознаёшь свои чувства или думаешь, что все мы дураки.       Прозвучало жёстче, чем следовало.       Рон нахмурился и нервно почесал нос. Попытался уйти с темы, как и делал всегда:       — Не понимаю, о чём ты.       — Рон, — решил Гарри пойти до конца: сколько уже можно притворяться, что он слепой. — Тебе же она нравится. Скажешь, не так?       Рон сгорбился и отвернулся, и Гарри добавил мягко:       — Мы лучшие друзья — ты можешь со мной поговорить об этом. Я пойму.       — Не уверен, Гарри, что ты поймёшь: ты начинал отношения тут же со всеми, кто тебе приглянётся… Всегда так уверенно подходил к людям, что, кажется, у тебя и сомнений нет: тебе ответят взаимностью.       — Так тебе она нравится?       Гарри даже немного растерялся: признаться, он скорее был настроен раскрыть на собственные чувства Рону глаза… Думал, что он-то понимает, как тот устроен: если бы Рон осознавал симпатию, Гарри тут же об этом узнал. Выходит, он ошибался.       — Я хожу по всем её скучным концертам и выставкам, — со смешком проговорил Рон. — Думал, это всем очевидно.       — Почему же ты никогда не пытался рассказать ей?       Рон встал и открыл окно. В комнату тут же вторгся холодный воздух.       — Был один случай, — начал он, посмотрев на Гарри. — Я тебе о нём не говорил. Полтора года назад. Я встречался тогда с Лавандой, мы пошли с Герми на вечеринку, ты тогда слёг с воспалением лёгких… Я перепил — у Майкла вечно чертовски забористые настойки, поэтому я сам прошляпил момент, когда совсем крышу снесло. В общем… э-э, — он помедлил и снова повернулся к окну, словно в духоте комнаты ему не хватало воздуха. — В общем, мы поцеловались. Точнее я её поцеловал.       — Ты — что?       Гарри поднял брови — такого порыва смелости он никак не ожидал.       — Она тебя оттолкнула? — уже спокойнее продолжил он.       Рон зарделся.       — Не-а, — вздохнул он. — Не оттолкнула. Но когда мы протрезвели, сказала, что всё это ошибка и что это было неправильно с её стороны; сказала забыть… Я пытался её переубедить, но ты знаешь, когда она что-то решила, то всё. — Он захлопнул окно и облокотился на подоконник, скрестив руки. — Все мои попытки сказать, что я расстанусь с Лавандой, она пресекала. Сказала, что я и сам не знаю, что несу, что обиды она не держит и надеется, что я тоже.       — И ты продолжил встречаться с Лавандой? — нахмурился Гарри, пытаясь вспомнить, когда произошло расставание.       — Хотел с ней расстаться, но почти сразу Герми представила нам… как там его звали? Кингсли, что ли?       — Вроде так.       — И я решил, что это её сигнал мне, мол, дел она и вправду со мной иметь не желает — как бы подчеркивает, что мы только друзья.       Гарри наконец вспомнил, когда примерно это случилось: лето после первого курса.       — Лаванда бросила тебя вскоре после? — задумчиво уточнил он. — Насколько помню.       — Я был с ней ужасно холоден и заслужил этого. Не мог выбросить из головы… Сам понимаешь.       — Зная Гермиону, я уверен: она просто думала, что поступает правильно.       И Гарри действительно так считал. То, что он видел между ними почти каждодневно, было чем угодно кроме безразличия или простой дружбы. Наверняка она подумала, что так разрушит чужие отношения, дружбу, что Рон не всерьёз…       — Ты же знаешь её: всё по полочкам, по правилам, — добавил Гарри. — А целовать кого-то в отношениях — это как-то не вписывается в её моральные критерии.       — Не знаю… Иногда мне кажется, я ей всё же нравлюсь, иногда — что нет. В любом случае я не хочу потом месяца два, как тогда, неловко и неуклюже с ней общаться, в стиле привет-пока-как дела… Словно клещами вытягивать из неё ответ.       Гарри совсем не помнил, что хоть раз заметил что-то такое в их общении. То ли эти холодность и неловкость прошли, пока он торчал с болезнью дома, то ли он был до смешного слеп.       — И даже не хочешь попытаться? — помрачнел Гарри. — Даже мне ясно, что ты ей до сих пор нравишься. — Он решил признаться: — Она мне как-то даже сказала, что её обидело, что ты предпочёл свиданку просмотру того французского фильма с ней, как вы договорились.       — Её просто раздражает, когда планы меняются.       — Жаловалась ли она тебе, когда я наши с ней встречи переносил?       — Нет, — покачал головой Рон, потом упрямо добавил: — Но это ничего не значит. Она могла вывалить это на Луну.       Блейзу жаловаться было бесполезно: он часто опаздывал, отменял планы в последний момент, забывал о них — трагедии в этом точно не увидел бы.       — Рон, — цокнул Гарри. — Ты просто боишься, так? А вдруг в этот раз получится? А то так и выйдет она замуж за какого-нибудь коллегу отца, а ты женишься на очередной Лаванде, и будете ходить по выставкам с кольцами на пальцах.       — Или вообще не будем: она перестанет со мной общаться… С влюблённым-то идиотом.       Рон сморщился и уставился вниз на свои босые ноги. Гарри не мог до конца понять, задумался ли тот над его словами или нет.       — Пойду поставлю чайник, — бросил Рон и ушёл на кухню.       Гарри сначала хотел последовать за ним, но решил оставить его одного на время и пошёл ставить вторую кассету.       Он не мог до конца понять, доволен ли тем, что завёл этот разговор. Рон был явно раздражён. Долго он злиться не мог и быстро остывал, и оставалось только надеяться, что он всё же рискнёт сделать шаг навстречу к девушке, которую любит уже который год. Он боялся повторного отказа — это было ясно, — но из-за этого упускать шанс казалось глупым. Хотя Рон и был прав, Гарри трудно судить: он никогда всерьёз не страдал ни от безответной любви, ни от чужого неприятия.       У него были иного рода проблемы — которые он ясно осознал, раз теперь появилась уйма времени на размышления. В первую очередь с тем, как скоро он хотел обозначить что-то формально. То, что они с Томом сейчас присматривались друг к другу, а не официально были в отношениях, и то, что Том словно не боялся его потерять, отшучивался на частично детский вопрос, лучше ли Гарри других, — всё это вызывало у него тревогу. Ему нужно было, чтобы в нём нуждались и говорили об этом.       Когда Гарри думал обо всём после того разговора с Томом, он понял, что, скорее всего, это как-то связано с тем, что любовь родителей он не помнил, а любовь Северуса всегда была со звёздочкой как сложная задачка в конце теста. Каждый раз, когда Северус говорил что-то холодное или был им видимо недоволен, Гарри начинал волноваться: его любовь — единственное, что он имел, по его собственному мнению, поэтому и удержать её было в приоритете.       Но любви Северуса оказалось мало, и он всё стремился найти ещё кого-нибудь, поэтому очень быстро клеил ярлыки на любого, кто приглянётся — без разницы даже, знал ли он человека достаточно. Дважды он ошибся, но с Томом неожиданно попал в яблочко. Если говорить о собственных чувствах.       Бороться за такое новое для него чувство казалось правильным, хотя подобное непривычное отношение Северуса стало болезненным: каждый молчаливый ответ и скользящий мимо взгляд Гарри воспринимал, как потерю чужой любви. Однако в этот раз он решил не поддаваться голосу, нашёптывающему, что легче сдаться и вернуть в зону комфорта, к тёплым отношениям между ними, а действовать до конца. Иначе в попытке угодить он сам себя потеряет.       Кассета, тихо зашуршав, включилась. На записи снова были песни: на первом треке звучали только гитара и голос отца, на втором — пианино с чужим мужским вокалом, пока на фоне не послышалось: «Римус, это очень хорошо, дай-ка…» И голосов стало два: неизвестного Римуса и папы.       На эту кассету, судя по всему, записывали черновики песен. Гарри отчётливее слышал шепотки между членами группы, смех отца на слова некой Марлин — вроде бы их барабанщицы. Кассета была полна жизни; казалось, закрыть глаза — и легко можно вообразить себя частью творческого процесса.       Когда он был ребёнком, слушал ли он те же песни вживую? Если да, почему совсем ничего не помнит?       С кликом началась новая песня — снова отцовское напевание, мычание какого-то мотива и перебирание струн. Потом всё резко оборвалось — появился другой голос:       — Привет, — услышал Гарри. — Не мешаю?       — Немного, — смешок. — Ну присаживайся всё равно, я почти закончил.       Скрип и шорох.       — Это из нового?       — Ага, — папа хмыкнул. — Пока не знаю, удачно ли выходит.       — Удачно, — ответили ему, потом чуть тише: — У тебя всё выходит удачно.       Смешок и весёлое:       — От души благодарю за эту явную лесть.       — Только не делай вид, что впервые такое слышишь.       — От тебя не так часто, замечу.       — Раз уж расщедрился на комплименты, продолжу. У тебя всё есть, чтобы добиться успеха: и талант, и внешние данные, и харизма.       Гарри фыркнул — всё это напоминало флирт. По крайней мере со стороны говорящего.       — Значит, думаешь, я красив, м?       — Ты услышал то, что хотел.       — А чего у меня нет тогда?       — Ты и сам знаешь.       — Обнадежь меня.       Раздался чей-то вздох.       — Постоянства.       — Мою музу зовут Постоянство, — тут же напел низким чуть хриплым голосом папа. — И нет музы непостояннее, чем она, ла-ла-ла… Ну же, подыграй мне.       — Прекрати, Джеймс, — коротко рассмеялся его собеседник.       — Запишу тебя в соавторы песни.       — Я не ищу подобной славы.       — А чего ты ищешь? — вопрос прозвучал до странности интимно.       — Что и все: счастья.       — Какой туманный ответ, — отца явно забавлял весь разговор. — Сбежал от деток ко мне?       — Мимо проезжал.       — И сделал такой большой крюк.       — Я сегодня на метро.       Смешок.       — Как знаешь, Сев, — отец будто бы пожал плечами, и тут же послышался его шёпот: — Чёрт, я запись не выключил.       Всё прервалось.       Гарри ткнул на кнопку, и кассета перестала вращаться.       Сев?       Голос был отдалённо похож, но это ещё не значит, что Сев — это его Северус: тот Северус, что всё время внушал Гарри, что его отец — нехороший человек, баловень судьбы, который растратил всё, что имел, ради прихоти; тот, кого не заслуживала его мать, кошмарный пример для собственного сына.       Тот ли это Северус сейчас разговаривал с его отцом, флиртовал почти — или не почти?       Шестерёнки вращались в голове Гарри с безумной скоростью, но в хаотичной последовательности, словно мозг не мог прийти к одному выводу и вываливал все варианты одновременно.       Если это тот самый Северус, то какая же история за этими кассетами, в давнем прошлом, когда они все были молодыми и живыми? Северус что… был заинтересован в его отце? Может, даже влюблён? Тогда почему, чёрт возьми, он так явно показывал свою ненависть по отношению к нему? Потому что тот выбрал маму Гарри? Отверг, отказал? Игнорировал?       В чём тут, блядь, дело?!       Рон тронул его за плечо — Гарри застыл перед магнитофоном статуей.       — Эй? Всё в норме?       — Нет… не знаю, — выдавил Гарри. — Слушай, — он откашлялся, собираясь с мыслями. — Может, не надо было мне поднимать эту тему с Гермионой — это твоё дело, а я влез…       Слова давались ему с трудом, да и перевод темы казался слишком явным. Но Рон, видимо, ничего не понял, и лучше бы так и оставалось.       — Да нет, дружище, я не в обиде, — сразу начал Рон. — Наверное, мне просто нужно обдумать всё. — Он нервно взъерошил волосы и предложил: — Чаю, может?       Гарри покачал головой.       — Мне нужно идти, — сказал он и помедлил: — А то меня хватятся.       Оставался ещё час до прихода Северуса, но в этом времени он нуждался для себя. Чтобы хоть как-то упорядочить мысли.       Вдруг то был другой Сев?..       — Хорошо, тогда, — Рон похлопал его по плечу, — до завтра. Телефон не забудь!       Гарри отстранённо кивнул, не глядя взяв телефон и сунув тот в карман, и поспешил к выходу из квартиры, а после — на улицу.       Путь до дома он почти не заметил. В голове выстраивалась длинная цепочка из «если»: если это Северус, если то был флирт, если отец не смог ответить на его чувства, если все эти лекции о «он с тобой поиграет и бросит» были на деле основаны на собственном опыте и не абы с кем, а с отцом Гарри?       Знала ли мама?       Каково было растить сына своей бывшей любви и лучшей подруги?       Всё пугающе гладко складывалось в одну картину. Гарри пытался не делать окончательных выводов, но то, с какой лёгкостью встали на места все странные высказывания и настойчивость Северуса, пугало.       Том это Джеймс в представлении Северуса, а Гарри, значит, он сам… А если он и станет «Лили», то тогда включается другая цепочка событий: где мама бездумно поддерживала «баловство» своего мужа и вкладывалась в его творчество, пока они оба не погибли, оставив ребёнка сиротой.       Зайдя в квартиру, Гарри сразу вытащил коробку и начал копаться в ней в поисках доказательств своих теорий.       Хотя, если подумать, не была ли сама коробка со всякими памятными вещами доказательством? Кто хранит кассеты своего недруга долгие годы?..       Не найдя ничего интересного в разнообразных непонятных ему мелочах, Гарри открыл фотоальбомы. Что-то он видел, что-то — нет. Там были снимки и с ним тоже: маленький кудрявый малыш с зелёными глазами щурится от вспышки, держит маму за подол юбки, хохочет на коленях отца, корчит рожицы на фоне Пикадилли, пытается вырвать струны из прислонённой к стене гитары.       Постепенно он пропадает со снимков, родители молодеют и меняются: теперь у мамы короткие волосы по плечи, у отца — смехотворная бородка, которую он, судя по всему, долго не проносил. Там есть и фотки группы — блондинка на барабанах, близнецы хлопают на фоне, один из них за клавишами, отец показывает большой палец.       И тут — как чёрт из табакерки — вдруг то, что Гарри как раз искал.       Молодой Северус — а это безусловно он, хоть и с длинными растрёпанными волосами, худющий и в белой рубашке, заправленной только с одной стороны, словно он только вернулся со школьного выпускного — и молодой отец. Они сидят напротив друг друга, но довольно близко, у каждого — по гитаре. Отец смеётся, смотря прямо на снимающего, Северус же выглядит смущенным. Словно его застали за чем-то пострашнее урока игры на гитаре — по крайней мере, такова догадка Гарри.       Он вытащил фото и смотрел на него так долго, что почти увидел, как фигуры начали двигаться — но они так и остались неподвижны.       Послышался знакомый щелчок замка. С работы пришёл Северус.       Гарри даже не постарался спрятать коробку. Он просто слушал, как Северус раздевается, приветствует Буклю и проходит на кухню. Гарри он не окликнул, хоть тот впервые за время их молчанки не вышел его встретить.       С фотографией в руке Гарри встал и покинул комнату.       — Это что? — спросил он просто, встав за спиной Северуса, который, видимо, хотел сделать себе чашечку кофе.       Сначала он не обернулся даже — к игнорированию Гарри уже привык. Поэтому добавил:       — Что случилось между тобой и моим отцом, Северус?       Вот тогда тот обернулся. На лице промелькнуло замешательство, потом взгляд переместился — Северус увидел, что у Гарри в руке.       — О чём ты?       Гарри молча повернул к нему фотографию. Северус потянулся к ней, нахмурившись, и пришлось отдёрнуть ладонь, чтобы не дать забрать снимок.       — Ты копался в моих вещах, — подытожил он.       — Это вещи моих родителей, — уже не сдерживая эмоции, прошипел Гарри. — Которые ты прятал.       — Ты мог просто попросить показать тебе, — скривился Северус, — но вместо этого ты, как вор, залез в мою спальню и рылся в том, что тебе не принадлежит. Я разочарован, Гарри.       — Да мне плевать! — едко произнёс он.       Глаза словно заволокло алым.       — Вот как.       — А что ты хотел получить, когда игнорировал меня все эти дни? Раскаяние, м? Что ж, мы оба разочарованы.       — Следи за языком, мальчик!       Холодное «мальчик» ударило по нервам. Гарри отшатнулся.       — Это не имеет значения, — внезапно охрипшим голосом сказал Гарри, вздёрнув подбородок. — Что это за фото?       — Я не должен тебе ничего объяснять, — процедил Северус.       — На снимке ты и отец, — упрямо продолжил Гарри гнуть свою линию. — Разве вы не недолюбливали друг друга?       — Это не твоё дело, — повторил Северус, и его лицо побелело — Гарри понял, что никогда не видел его таким злым. — Что особенного в этом фото? Что это, по-твоему, доказывает?       Гарри старался не отводить взгляд, но глаза, как назло, заслезились.       — Что вы дружили, как минимум, что ты был влюблён в моего отца — как максимум.       Мгновение замешательства, за которым последовал взрыв хохота.       — Чего? — спросил он так громко, что ударило по ушам. — Что ты там себе напридумывал, Гарри? И главное — зачем?       Хотелось вывалить на него всё: и что Том его видел на могиле отца, и что он услышал на кассете... Но Гарри прикусил язык, словно понимая, что это будет той точкой, за которой неизвестно как изменятся их отношения.       — Выдумал себе какой-то нонсенс, — продолжил Северус, потому что Гарри будто застыл. — Я даже комментировать твои бредни не буду, Гарри.       Он прошёл мимо него к своей комнате.       — Конечно, я знал, — бросил Северус, обернувшись у двери, — что гены сыграют свою роль… То, что ты сделал, Гарри, выходит за рамки моего понимания.       — Да неужели! — злобно бросил Гарри, пока его не перебили холодным:       — Возможно, то моя ошибка.       — И ты просто так, блядь, уйдёшь? — крикнул Гарри, пока Северус переступал порог спальни.       — Оставлю тебя наедине с твоими драгоценными находками и нелепыми выдумками.       Дверь громко хлопнула — Северус с силой её за собой закрыл, тем самым ставя точку в их разговоре.       Гарри так переполняла злость, что даже дышать было сложно. Он нащупал в кармане джинсов телефон. Проверил — уведомлений нет. На всякий случай поставил на беззвучный — если Северус ещё и напишет ему, он точно взорвётся.       — Прости, Букля, — выдавил он шёпотом, погладив собаку.       Потом молча направился к входной двери, схватил куртку и вышел на улицу, хлопнув дверью так же громко, как минутами раньше Северус.       Сколько он слонялся по улицам Лондона, пытаясь успокоиться — неизвестно. Солнце скрылось где-то за зданиями. Ночь сгустилась вокруг. Его размышления на время прервал дождь — сначала почти ласковый, потом ливнем обрушившийся на голову. Пришлось спрятаться под козырьком случайного магазина и наблюдать за хаотичными движениями людей и машин оттуда. Всё это превращалось в одну движущуюся цветную кляксу на фоне вспышек света в окнах, фары кэбов вытягивались в золотистые линии, и Гарри находил в подобном многообразии какое-то успокоение: у каждого свои проблемы, свои невзгоды и тяготы... Он не один такой несчастный.       Помогало это недолго: снова он был втянут в транс, вызванный словами Северуса, найденной фотографией и услышанным на записи.       Перед глазами продолжали стоять две фигуры с гитарами, замершие перед вспышкой. Настолько эта картина въелась в его сознание, что Гарри шагнул под ливень, чтобы сбросить наваждение.       Домой он вернулся, продрогнув, по ощущению, до костей. С трудом стянув мокрую одежду, так и лёг спать. Сразу вырубился. И спал, к счастью, без сновидений.