Meet me at the coffee shop

      Звук бьющейся посуды заполнял пространство и неприятно гремел в ушах. Скидывать чашку за чашкой странно успокаивало. Тем более они были какие-то девчачьи: слишком маленькие и с цветами на кромке. Он даже услугу оказывал Северусу, избавляясь от такого недоразумения.       Но, конечно, Гарри понимал, что всё это глупость: он и не хотел, чтобы тот обрадовался перебитой посуде. Наоборот, хотел разозлить. Разозлить и прервать эту непонятную затянувшуюся паузу: паузу до момента, когда всё рухнет, стоит только расслабиться и разомлеть — как бродячий щенок, которого пустили на время погреться за порог, а он наивно надеется, что это навсегда. Ханна ему рассказывала: её семья сначала взяла одного, а потом оказалось, что у мамы аллергия. Так зачем тянуть?       Очередная чашка падает и разбивается. Осталась всего одна.       Да, так будет лучше.       Гарри видел: этот Северус на пределе. Он должен быть. От последней его выходки у него тряслись руки — ясно, что от злости. У тёти тоже тряслись — на похоронах, когда он не сдержался и ударил придурка Дадли. Так что скоро эта игра в родителя — у него есть (были) родители, и нечего делать вид, что кому-то ещё он теперь нужен — прекратится. И он вдохнёт полной грудью, потому что оказался прав.       Гарри взял оставшуюся чашку за тонкую ручку. Помедлил. В звенящей тишине раздалось то, чего он и ждал: звук поворота ключа.       Северус отошёл ненадолго: в магазин. Хотел с Гарри, но тот лёг на пол и вертелся, не давая себя одеть. Кричал. Он сам не знал, чего так орал — даже после ухода Северуса. Тогда и придумался план: тетради он уже заливал, занавески резал, обои разрисовывал… А эти чашки давно заприметил — на верхней полке, отдельно от остальной посуды. Пришлось вставать на стул, чтобы их достать.       Послышались шаги. Гарри замер, поставив чашку обратно на столешницу. Вытер ладони, почему-то вместо предвкушения ощущая что-то иное: почти сожаление?       Дверь открылась. Северус увидел беспорядок сразу. Положил пакеты на стол и сел — даже не сел, а почти упал. Поднял взгляд на Гарри — он всё ещё стоял на стуле. Наблюдал, как Гарри осторожно спускается.       — Гарри… — начал Северус.       Скорее устало — не зло.       Замолчал.       — Дурацкие чашки, — выдавил Гарри.       Северус усмехнулся, потерев переносицу.       — Согласен. Мне они тоже никогда не нравились.       Гарри поджал губы.       И где его реакция? Чего медлит? Опять в хорошего играет, что ли?       — Зачем тогда купил?       Северус продолжал смотреть на него — Гарри не понимал, о чём он мог думать.       — Они не мои — мамины.       Гарри нахмурился.       — А мама твоя где?       Северус на секунду задумался и коротко бросил:       — Ушла.       — Как моя?       — Как твоя.       Гарри закусил губу и ссутулил плечи, глядя вниз: на осколки. Стало стыдно. Если бы у него от мамы осталась дурацкая посуда, он бы её не бил. И не выкинул. Он бы её запрятал — на верхнюю полку, например…       Зато теперь-то его точно отправят куда подальше — видимо, этот Северус не умеет сильно ругаться и просто молча выкинет его.       — Ты меня вернешь, да? — уточнил Гарри, не поднимая глаз.       — Куда верну, Гарри?       — Тому дяде, что меня привёл, — пояснил он, разозлившись даже: ну как можно сразу не догадаться?       — А ты хочешь?       Гарри вскинул взгляд — всё это больше походило на издевательство какое-то. Помотал головой, не понимая, зачем такое спрашивать вообще.       — Тогда почему думаешь, что я тебя отправлю обратно?       Гарри осмотрел Северуса пристальнее — все взрослые, что ли, такие глупые? То в аварии попадают, то очевидные вещи спрашивают.       — Потому что я плохо себя веду.       Он слышал тётю с дядей, как они шептались после того, как ему обработали раны: что, конечно, такого хулигана ни одна приёмная семья не возьмет, с его-то поведением. Дорога ему в уголовники — что бы это ни значило.       — Я не хочу тебя никуда сдавать, Гарри, — медленно сказал Северус. — И не буду.       — Почему?       Он снова опустил взгляд. Осколки всё ещё лежали там — подтверждение его действий; обвинительно сверкали.       — Мы с тобой остались одни, — ответил тот, вздохнув. — Вдвоём веселее.       Да уж, очень весело, когда портят твои вещи…       Но Гарри понял, что имелось в виду, хоть и ожидал другого ответа.       Впервые подумалось, что и Северус может скучать по родителям… А скучать вдвоём и правда не так уныло. Когда Гарри был один, ему даже играть не хотелось. Северусу, наверное, тоже одному совсем грустно.       Может, его оставят на самом деле? Несмотря на поведение?       Он опустился на пол, стараясь не наступать на осколки, и принялся их собирать.       — Стой!       Северус подбежал к нему, но опоздал — он уже умудрился порезаться, сам того не заметив.       — Зачем голыми руками-то!       Вот тогда Гарри услышал недовольство в голосе.       — Весь в отца, — пробурчал Северус и как-то тяжело вздохнул.       Словно ему было ещё грустнее, чем Гарри. А так быть не могло: это ведь Гарри потерял их… Потерял.       Глаза начало жечь. Гарри заморгал: он не какой-то там плаксивый сопляк, как сказала тётя.       Северус глянул на него сверху вниз и взял на руки, относя на диван в соседнюю комнату. Гарри не чувствовал боли и только думал: хорошо, что одну он не успел разбить; хорошо, что одна чашка уцелела.       Северус уже заматывал его ладонь и бурчал что-то под нос.       Гарри улыбнулся.       

***

       Пока Северус был на работе, Гарри измучил себя мыслями и воспоминаниями. С Томом он отвлёкся, но стоило ему покинуть квартиру — оазис спокойствия, — как снова накрыло. И с большей силой. Словно до этого эмоции были под стеклом и оно наконец пошло трещинами. Внезапными выстрелами воспоминания врезались в сознание: хорошие и плохие, чёткие и размытые, правдивые и сомнительные. Коршунами кружили над головой, чтобы напасть и бросить из одного состояния в другое. Смазанные фигуры родителей; похороны и заплаканный Дадли; хмурое выражение лица Северуса, когда он разбирал его вещи; споры и примирения по всяким мелочам; заметки в блоге о кофейнях, в которые они вместе ходили; Том с одной стороны и Букля — с другой; фотографии и песни отца; Римус. Главенствовало над всем этим пиршеством одно воспоминание: почему-то о последней проказе с посудой.       Даже дом казался не тем — странное чувство, что всё вроде привычное и одновременно иное. Он всё думал о детстве, о том, как много для него сделал Северус, о словах Тома и его догадках о нём — совершенно абсурдных, по его мнению. Внутри засело ощущение, что скоро всё изменится, хочет он того или нет. А правда — хочет ли? Гарри будто ходил по канату над расщелиной: неудобно, но всяко лучше, чем упасть в никуда — вдруг там высоко, а страховка мнимая?       Он понимал и не понимал Северуса. Снова постарался представить себя на его месте — и с трудом мог. Том не тянул на образ отца, образ матери пустовал (не считать же Седрика всерьёз), а вчерашние слова о том, что его никуда отпускать не собираются, были слишком свежи, и Гарри варился в прекрасной уверенности, что подобные ситуации случаются либо где-то «там», либо где-то «тогда».       Сообщение Северусу — прочитанное — маячило в воображении сигналкой, которую не отключить. Надо было говорить вживую, подбирать слова, следить за реакцией — Гарри знал, что теперь к нему с работы придёт подобие Северуса: его сдержанная и подготовленная ко всему версия; версия, которая за ночь успела всё переварить, скорее всего.       Чёрт его дёрнул высказаться сразу же… Но тогда он чувствовал себя переполненным произошедшим, зависшим между потребностью высказать всё и нежеланием видеть Северуса. Даже страхом это сделать. Как будто он сунул нос, куда не следовало, и тем самым навсегда разбил доверие. Однако вместе с виной рука об руку шла и злость: не начни Северус вести себя так, словно Гарри — идиот малолетний, всё осталось бы прежним…       Уцелевшая чашка сейчас стояла напротив. Он заметил её позади других, знал, что она там была, но забыл, пока цветочный бок не привлёк внимание и не напомнил момент, когда между ними впервые случился хрупкий мир. Мир, которым он дорожил всё ещё… Наверное. Потому что надежда, что всё решится разговором, почти полностью умерла. Он ждал Северуса, чтобы поговорить, но одновременно будто бы готовился попрощаться.       Букля смотрела со своего места за его метаниями туда-сюда. Тому он то принимался написывать, то резко прекращал, отвлекаясь на очередную паническую мысль. Как бы хотелось снова быть в его квартире и снова вытягивать признания в том, что Гарри нужен…       Друзьям он так ничего и не рассказал толком. Рон что-то понял, но особо не тревожил вопросами, ограничившись осторожным: «У тебя всё норм?». После утвердительного ответа тот перевёл тему: спрашивал, как лучше сформулировать сообщение Гермионе — приглашение на свидание. Они перебрали какие-то варианты, пока Рон не остановился на одном, а потом и вовсе решил, что намного лучше поговорить вживую. Гарри был уверен, что, как бы тот ни решил пригласить, она в любом случае согласится. Так, конечно, и случилось, о чём ещё утром доложил Рон. Гарри ему что-то ответил — уже и не вспомнишь что, настолько голова была забита другим.       Щёлкнул замок.       Гарри вздрогнул. Он остановился и сел на диван, запрещая себе смотреть в сторону Северуса — вдруг один его вид лишит решительности? Поэтому Гарри сидел и слушал шуршание снимаемой верхней одежды и шаги, потом почувствовал запах — внезапно — сигарет. Тогда уже обернулся.       — Ты курил?       Северус проигнорировал его вопрос, но Гарри прекрасно знал этот напряжённый вид: ещё чуть-чуть, и кое-кто вспыхнет спичкой. И этот запах… Перепутать невозможно. Он курил. Опять… Из-за него? Совесть заворочалась, просыпаясь, — довёл, мол, — но Гарри погрузил её в кому: раз решил вызнать всё, значит, нет смысла дальше сомневаться. К сигаретам он ещё успеет вернуться.       — Опять игра в молчанку? — попробовал он снова.       — Докладывать не собираюсь.       И чего Гарри вообще ожидал?       Северус прошёл на кухню, задержавшись взглядом на стоящей чашке с чаем — той самой. Гарри так и не убрал её.       — Думаю, теперь нам точно стоит поговорить.       Главное — не выйти из себя тут же из-за нулевой реакции на свои слова. Игнор выбешивает — они оба это знают.       — Северус?..       — Мне казалось, ты мне уже высказал. Как там было? Люпин рассказал всё, что тогда произошло, скрывать смысла нет, врать — тоже… Что-то ещё добавить захотел?       Отвернувшись, Северус прошёл обратно в комнату.       Гарри сделал вдох и выдох. Вышел за ним и сел на диван.       — Прошу, давай поговорим начистоту…       — Хорошо, — Северус застыл напротив, и Гарри впервые не понял: раздражён ли тот, зол ли или испуган. — Что ты хочешь спросить? Или желаешь, чтобы я покаялся?       Последнее было произнесено с неприятной насмешкой.       — У меня слишком много вопросов, — не поддался на провокацию Гарри. — Например, почему ты никогда не упоминал, что на самом деле произошло?       — Зачем тебе было это знать, позволь уточнить? Это моя жизнь и моё прошлое, Гарри. А ты… — пауза была тяжкой, — не имел права в нём рыться.       — Я говорил ведь, что твоё нежелание обсуждать его и странная реакция на Тома…       — Если здравомыслие называть странностью.       — …не оставили мне выбора, — заключил Гарри.       Северус хмыкнул и процедил:       — Какая глупая отговорка, чтобы утолить своё любопытство.       Гарри почувствовал, что всё же начинает закипать. Он поднялся, ощущая себя уязвимым, когда Северус смотрел на него сверху вниз.       — Почему ты не говорил ничего об отце — ничего хорошего? Ты же! — Голос сорвался, и последнее Гарри едва ли не просипел: — Любил его…       Северус сделал шаг назад и потёр лоб — явный признак крайней озабоченности. Или усталости — уже — от их перепалки.       Откуда-то всплыло воспоминание — его слова: «Тогда ты и моя гаррота».       — Разумеется. Как я не понял сразу? Ты-то теперь у нас специалист в том, что я тогда чувствовал. И что чувствую сейчас.       Снова ядовитый сарказм.       — С тобой попросту невозможно говорить нормально, — выдохнул Гарри.       — Я не вижу смысла в этом разговоре. Ты ожидал, что в какой-то момент я тебя усажу и расскажу, что когда-то давно мы с Джеймсом… близко общались. Зачем? Какая разница?       Гарри казалось очевидным, так почему он не понимал?       Такое ощущение, что слова от него отскакивают, как от стены, или переводятся с английского на какой-то другой язык.       — Достаточно, чтобы ты говорил об отце хоть что-то, кроме того, каким неудачником он был. Неужели ты до сих пор зол, что он выбрал маму?..       На лице Северуса что-то промелькнуло, но Гарри не успел поймать и осознать что — тот отвернулся и пошёл на кухню. Гарри — за ним.       — Я не собираюсь перед тобой оправдываться, Гарри.       Голос был до ужаса спокойным.       — Я и не прошу этого, — покачал Гарри головой.       Северус открыл сковородку, в которой лежал ужин — Гарри нужно было чем-то занять руки, и он практически на автомате приготовил Болоньезе.       Он добавил, увидев, что Северус накладывает себе еду молча:       — Я просто хочу понять.       — Уверен, выводы ты уже сделал.       Некстати вспомнились слова Тома и его сомнения в том, не видит ли Северус в нём кого-то, кроме подопечного…       — Я понимаю, что не очень приятно говорить о человеке, который… — Гарри попытался подобрать слова — поступил не очень правильно, по твоему мнению.       Северус молчал — разогревал еду. Даже не смотрел на него.       — Ответь честно хотя бы на это: кого ты во мне видишь? Кого пытаешься из меня сделать? — в своём голосе Гарри услышал отчаяние.       — Что за глупый вопрос?       Северус всё ещё не повернулся в его сторону.       — В твоих словах всегда был такой подтекст: что надо избегать схожести с отцом, который ничего толком не добился, и быть похожим на маму… Так кого ты видишь во мне: его или её?       — Я вижу тебя, Гарри. И дай мне хотя бы поесть спокойно — у меня был не лучший день на работе.       Ага, сначала дети нервы мотали, потом — он. Как будто будет потом такой идеальный день, когда обсуждение окажется к месту.       — Я же помню, как ты сопротивлялся моим занятиям музыкой. От гитары тебя больше всего воротило… — оборвал себя на полуслове Гарри и задумался, пытаясь восстановить в памяти эти моменты.       И правда, гитару Северус купил после множества слёз и мольб с его стороны, но долго ворчал, что у Гарри нет таланта; твердил, что слушать это бряканье выше его сил… Предлагал вернуться к занятиям футболом — хоть у Гарри не было к этому никакого интереса и в знак протеста он разбил стекло дома.       А потом в какой-то момент гитара упала и развалилась — Гарри её неудачно поставил, о чём Северус не раз предупреждал…        — Это ты сломал гитару тогда? — пришло осознание.        Гарри почему-то даже не усомнился, что она сама… так сломалась; не подумал, потому что: зачем Северусу?.. Но, видимо, мысль, что он будет ещё и бренчать на том же инструменте, когда и так выглядел почти как копия — даже в то время, наверное, видно было, — оказалась слишком… болезненной?       Как можно продолжать копить злость на мёртвого?       — Только не говори, что понятия не имеешь, о чём я, — добавил Гарри хмуро: Северус, судя по виду, опять хотел ответить что-то саркастичное.       — Не мог выдерживать этот шум, — всё же не стал тот отрицать сам факт.       — Ну конечно! — всплеснул руками Гарри. — Всё дело в шуме! И только в нём! Какой же я дурак, что усомнился, верно?       — Не говори со мной в таком тоне.       — А в каком с тобой говорить, чтобы ты нормально ответил?       Северус с показательным равнодушием сел за стол и придвинул солонку.       — Я больше похож на отца, да? Поэтому ты так хотел, чтобы я стал юристом, как мама?       Северус ничего не ответил, начав есть.       — Так и будешь молчать?       — Ты и без меня прекрасно справляешься: сам спрашиваешь — сам делаешь выводы.       — Хорошо, — сквозь зубы проговорил Гарри — это же надо быть таким упёртым. — Тогда почему ты настаивал, чтобы я поступил на юридический? Почему не на медицинский?       Прожевав нарочито медленно, Северус всё же ответил:       — Для педагога тебе не хватает терпения, для врача — усидчивости…       На словах про педагога Гарри чуть не рассмеялся — он сам-то, что ли, был образцом терпения?       Показалось, что говорил Северус максимально аккуратно — будто и правда обдумывал, как ответить расплывчато и дежурно.       Тот вздохнул и продолжил:       — Я не делал из тебя Лили, чтобы забыть твоего отца — или что ты там себе ещё напридумывал.       И накрутил на вилку спагетти, отправляя в рот.       Как только кусок в горло лезет?       — Ладно, — сдался Гарри, решив надавить на новую точку — другую догадку. — То есть в моих отношениях с Томом ты не видишь в нём отца, а во мне — себя?       Букля зашла в комнату и присела рядом с Северусом, прижавшись к ноге, — еду выпрашивать пыталась. И была тоже проигнорирована, конечно же.       — Снова ты заладил про то, кого и как я вижу. В силу опыта я вижу опасность — это я тебе уже объяснял. Точка.       Чем спокойнее Северус старался казаться, тем сильнее раздражался Гарри. Его буквально выворачивало от этого показного равнодушия.       — Опыта с моим отцом?       — И с ним в том числе, — к его удивлению, ответил Северус. — Но это не значит, что я слепо проецирую, что ты мне приписываешь. Я знаю такой тип людей, как Том. Им доверия нет.       — Но мой отец в итоге стал тем, кому можно доверять…       «…с мамой», — он проглотил.       Северус хмыкнул.       — И живут они долго и счастливо, — в его голос опять просочился яд, напополам с чем-то горьким.       Гарри чуть не задохнулся от обиды, что поднялась внутри — как можно такое сказать? Будто это отец виноват в той аварии…       — Поэтому ты к его могиле ходил, — не сдержался и Гарри, — претензиями разбрасывался?       Сказал — и пожалел. Северус разом побледнел и вскинул на него взгляд. Так на него он никогда не смотрел.       Том, конечно, не просил держать это в тайне, но предполагалось, что бросаться подобным обвинением было бы некрасиво. И глупо. Тут Гарри впервые явно почувствовал, что оступился — действительно сунул нос не в своё дело.       — С чего ты взял, что я ходил на могилу Джеймса?       — Тебя видели, — не стал отнекиваться Гарри.       — Том? — процедил Северус.       Отлично, сейчас ещё добьётся противоположного эффекта, и Том точно станет врагом номер один для него.       — Разве это имеет значение? — попытался отмахнуться Гарри. — Том, Рон, Гермиона, Блейз — кто-то тебя видел. С букетом.       — Полагал, я на его могилу только плюю?       Северус замолчал и покачал головой, словно другой такой глупости не слышал.       — С меня не убудет положить и на его могилу что-то — заодно, — добавил он тише.       Конечно, отговорка тут же была найдена — и как Гарри мог понадеяться, что секунда растерянности сыграет свою роль, и ему выдадут всё как на духу?       — Понятно. Продолжаешь держать меня за дурака, — кивнул сам себе Гарри.       — Не мели чепуху.       — Перестану, если ответишь хоть на один вопрос правдиво.       — Отлично, — отложил тарелку Северус. — Конечно же, я не хочу, чтобы ты повторил ни мою судьбу, ни Лили — Джеймс её в гроб загнал, а до этого — в долги. Не такого будущего я тебе желаю, неужели это сложно понять? Оно кажется тебе заманчивее достойного образования, стабильной работы и… партнёра, на которого можно будет положиться?       Гарри эти слова не успокоили, а наоборот — взбесили. Его отец был действительно талантлив — его даже разглядели! Что плохого в том, что он верил в свою мечту? Что он шёл к ней? Разве он не показатель стержня? Упорства? Как бы Северус запел, выживи отец и добейся своего? Как бы чувствовал себя, смотря его выступления по телевизору?!       — Легко говорить об отце как о последнем бездельнике, когда он попросту не успел реализовать свою мечту до конца, — выплюнул Гарри.       — Так же легко, как верить безоговорочно, что его увлечение куда-нибудь да привело бы, кроме злачных клубов и пабов, — голос Северуса тоже поднялся на пол-октавы.       Гарри налил стакан воды, залпом осушив тот. Если они оба разозлятся, разговор можно считать законченным.       — Им же предложили контракт…       — Это ещё ничего не значит, и ты это понимаешь. Смысл ждать у моря погоды, когда жизнь в любой момент оборвётся, и ты ничего после себя не оставишь, кроме никому не нужных кассет? — во взгляде Северуса полыхнула на мгновение ярость.       А вода не помогла: Гарри захотелось закричать или встряхнуть его, но вместо этого он стиснул стакан, чувствуя, как ребристые бока впиваются в кожу ладони.       Что же теперь — хвататься за стабильность, чтобы не дай бог не умереть случайно и побольше детям оставить?       — Какой тогда смысл жить, если нельзя заниматься тем, чем хочешь?       — Гарри… — усмехнулся Северус обманчиво по-доброму. — Мечтами сыт не будешь. Они были бы живы, не будь Джеймс так зациклен на чём-то столь мимолётном, как успех.       — Ага, ведь умереть в аварии по пути в офис — большая редкость.       Букля, видимо поняв, что ей уж точно ничего не достанется, удручённо вернулась к своей лежанке у двери. Гарри проследил за ней взглядом, медленно выдыхая.       — Зачем играть в русскую рулетку, — словно не услышал его Северус. — Надеяться на что-то, разочаровываться, вкладываться — без гарантий? Ты должен из этого вынести урок.       И он принялся наливать себе чай. Гарри мог бы позавидовать чужому спокойствию, если бы не видел, с какой нехарактерной небрежностью тот всё делает: громко ставит чайник, льёт мимо молоко, нервно помешивает чай ложкой…       «Я должен сделать вывод, что лучше всю жизнь выращивать чужого ребёнка и противиться выпускать его «из гнезда», лепя из него кого-то, нужного тебе?» — подумал Гарри, но вовремя прикусил язык, осознавая, что эти слова тоже могут стать точкой.       Вместо этого он сказал:       — Все мы когда-нибудь умрём — зачем так держаться за стабильность?       — Стабильность даёт чувство безопасности, безопасность означает долгую и спокойную жизнь… — как ребёнку разжевал Северус.       Даже тон стал чисто учительским.       — Не надо со мной говорить как с тупым.       Северус пожал плечами, грузно — на удивление — опускаясь на место.       Гарри поморщился, представив, что могло пронестись в чужом разуме в ответ на его слова: «Перестану, когда ты перестанешь быть таким».        — Допрос закончен?       Гарри не обратил внимания на подкол.       — Доверия нет, — эхом повторил он. — Почему ты решил, что Тому нельзя доверять? Только из-за татуировок?       — Скажешь, Том не из тех, у кого за спиной много краткосрочных отношений — интрижек, иными словами? Не тот, кому гордость не позволяет промолчать, поэтому он выдаёт всё, что думает, да ещё и не задумываясь о манерах? Не тот, кто о серьёзных отношениях знает только понаслышке? Можешь ли ты утверждать, что он не из тех, у кого пять пятниц на неделе: сначала говорит одно, а через день утверждает другое?       — Ты точно сейчас о Томе спрашиваешь?       Северус снова посмотрел на него говоряще — мол, мозги включи наконец.       — Только не надо повторять, что после пары встреч я неспособен сделать верные выводы…       — Да тебе никто никогда не нравится!       Даже про Гермиону он как-то обронил: типа сложно ей будет с таким задранным носом и чересчур критичным взглядом на вещи — хоть она и импонировала ему. Наверное, всё-таки единственная.       Возможно… Не может же быть, что Том хоть на толику оказался прав и Северус подсознательно растил его для себя. Мысль всё же успела промелькнуть яркой вспышкой, и рот тут же открылся, произнося:       — Мне с кем спать, чтобы ты доволен был? С тобой?       — Что, прости?       На лице Северуса возникло такое выражение, что Гарри испугался, что, остановившись ранее, теперь уже пересёк все границы, сказав подобное вслух. Но его уже несло:       — Ты видишь во мне какой-то извращённый второй шанс для себя? Я должен прожить ту жизнь, которую не успел или не захотел отец? И кого тогда ты ставишь рядом? Кто меня достоин? Кому я смогу доверять?       Выдав это, Гарри выдохся. На лице Северуса застыла маска — Гарри понимал, что пути назад нет, но слова жгли и скреблись в горле, и он почувствовал облегчение, выдав их. Облегчение напополам со страхом.       — Кто вбил тебе это в голову? — Спросил Северус тихо и медленно, словно не веря своим ушам. — Эти бредни?.. Кто?       — Никто ничего мне не вбивал, — пробормотал Гарри.       — Этот твой, с позволения сказать, парень, да? И ты ещё пытался говорить что-то о поспешных выводах, — хмыкнул Северус, потерев переносицу. — Я пытаюсь оградить тебя от ошибок, навстречу которым ты так радостно бежишь! Но если тебе хочется верить в подобные извращения…       Руки сжались в кулаки. Лицо Северуса стало нечитаемым — он снова закрылся. Но сложно было не понять, что теперь-то тот безумно взбешён.       Однако произнёс он следующие слова чётко и размеренно — в приказном тоне, которого Гарри толком и не слышал от него никогда:       — Я больше не разрешаю тебе с ним видеться. Именно так: не разрешаю. Если у тебя не хватает мозгов принять верное решение, я приму его за тебя.       У Гарри на секунду заложило уши — от шока, ярости, обиды, возмущения… Он вдруг со всей ясностью понял, что их конфликт теперь вышел не просто на первый план, но и достиг своего апогея, поэтому закрывать на него глаза и пытаться балансировать на канате и дальше смысла нет — он уже сорвался и падал. Оставалось надеяться, что при всём жестком приземлении, он не сильно покалечится.       Наивно — да.       — А иначе что? — холодно уточнил Гарри, как-то подсознательно подражая спокойствию Северуса. — Из дома меня выставишь?       — Глупости не говори…       — Как ты собираешься претворить свою угрозу…       — Это не угроза.       — …в жизнь? Запрёшь меня тут? До универа за ручку водить будешь?       — Даже если и так…       — Так ты серьёзно! — всплеснул Гарри руками, не веря своим ушам.       — Прекрати кричать.       Сдержанность трещала по швам, а он и не заметил, что он повысил голос настолько, что действительно перешёл на крик.       — Так что? — постарался Гарри совладать с собой.       — Если ты не понимаешь, чем может быть чревато общение с таким, как он, тогда положись на моё решение — пока не поздно.       Очень некстати пронеслась в мозгу другая мысль: такая неприятная и болезненная, что Гарри вынужденно облокотился на стену. Не хотелось с ней мириться.       — Ты сожалеешь, да? — почти прошептал он. — Сожалеешь, что был с моим отцом? Ты сожалеешь… обо мне?       Гарри не поднимал взгляда, чтобы не увидеть на чужом лице подтверждение своих слов.       — Ты мне хочешь навязать не улучшенную версию жизни моих родителей… — выдал Гарри на выдохе, будто боясь не успеть всё сказать. — Ты навязываешь мне ту версию жизни, которая должна была быть у тебя, если бы принял правильное решение, да? О господи, — едва не задохнулся он, сжимая кулаки.       И поднял глаза.       — Не поним…       — Ты видишь себя? Видишь во мне себя? — перебивая, процедил Гарри.       — Гарри, я…       Резко оттолкнувшись от стены, Гарри пошёл в свою комнату — слова Северуса эхом следовали за ним, но он словно от всего отключился, отрешился и наконец так ясно увидел решение, которого до этого момента опасался, но сейчас, наоборот, оно казалось единственным верным выходом из сложившейся и усложнившейся разом ситуации.       Он уйдёт.       Всё к этому и шло, верно? Накал между ними должен был разрешиться, желал он того или нет. И думать о том, что они сейчас сядут и всё же поговорят по душам, обнимутся, а каждую субботу будут ужинать втроём с Томом, было до ужаса наивно. Так просто это не разрешилось бы: даже сейчас Северус собрался отнекиваться и говорить, что не понимает, что Гарри имеет в виду. Никакого — хотя бы — нейтралитета быть не могло: перед ним стоял выбор. И его надо было сделать.       — …Что ты делаешь? — спросил Северус, который, оказывается, последовал за ним и наблюдал теперь, как он складывает какие-то вещи в первую попавшуюся сумку — хотя бы на первое время.       — Ты видишь что.       — Заканчивай со своим подростковым драматизмом, Гарри.       — Боюсь, мне сейчас не до этого, — покачал он головой, усмехнувшись. — Думаю, будет лучше нам пожить отдельно.       Северус скрестил руки на груди и посмотрел на него с явным скепсисом.       — И где ты собираешься ночевать, извини?       — Придумаю что-нибудь — не маленький уже.       На это Северус показательно фыркнул, словно Гарри действительно был дитём, бросившим на пол погремушку, чтобы добиться своего.       — Ты ещё бОльший ребёнок, чем я полагал…        — Как скажешь.       Мысль была очевидной, наверное: всё к тому и вело. Но её проговаривание оставило внутри пустоту. И это была приятная пустота — даже онемение.       В сумку полетела очередная футболка.       — Я дам тебе время, Северус, — тихо добавил Гарри. — Обдумать всё. Когда захочешь поговорить без увёрток — пожалуйста, набери.       Букля обеспокоенно завиляла хвостом: подумала, что он собирается с ней гулять.       Северус остался в комнате.       — Не собираюсь потворствовать твоим выходкам, — донеслось до Гарри, когда он остановился погладить собаку.       — Я и не прошу, — рука, оказывается, дрожала. — Надеюсь, в этот раз ты меня услышал. Нам с тобой есть, что обдумать — по отдельности.       Краем глаза он заметил, как Северус остановился на пороге его комнаты, облокотившись на косяк.       — Эта манипуляция… — начал было Северус       — Я не пытаюсь тобой манипулировать — не в этот раз.       Букля лизнула его ладонь, и Гарри наконец поднялся с колен, бросив:       — Обустроюсь — вернусь за ней.       Северус и бровью не повёл: наверняка думал, что вскоре спектакль закончится. Гарри отвернулся и пошёл в прихожую, потеряв его из вида. Букля потопала за ним.       — Прости, крошка: в этот раз я один, — прошептал Гарри.       Остановился у двери, вглядываясь в чужое пальто. Недолго думая, залез в карман и выудил сигареты — Северус их больше, видимо, не прятал.       Забрать или оставить?..       Гарри, поразмыслив, положил пачку обратно — сам разберётся: он же здесь себя считает взрослым.       Вышел, прикрыв за собой дверь. Букля возмущённо пролаяла что-то ему вслед.       Он шёл и шёл, чувствуя дежавю — как тогда, когда нашёл кассету. В тот раз он выскочил налегке, в каком-то мареве мыслей, ничего не мог придумать и решить. Однако сейчас его разум был чёток, он шёл по улицам Лондона с сумкой и твёрдо понимал, что не вернётся — не в ближайшее время так точно.       Гарри сел на лавочку в каком-то из скверов: похожем на тот, в котором они с Томом впервые гуляли. Вытащил наушники, сунув в уши, и включил одну из песен Мародёров — наугад.       Нечто прячется каждую ночь,       Заставляя кровь вскипать.       И я обрываю телефон,       Чтобы признаться       И попросить       Оставить открытой дверь       До утра.       Гарри не заметил, сколько прошло времени, просто в какой-то момент выключил музыку и набрал номер. Прождал пару гудков, а потом услышал заветный голос — и сразу промерзший воздух позднего вечера будто нагрелся, когда он просипел:       — Том?