come back home

— Слышь, — говорит Дима и хмурится так, что не поймёшь, с какой эмоцией. То ли хитро, то ли раздражённо. Антон поворачивает к нему голову не слишком быстро, чтобы не словить незапланированных вертолётов: только что выпитый шот пока ещё не был лишним, но всё к тому идёт. — Чё? Дима кивает куда-то в сторону от барной стойки, за которой они сидят, и пьяненько хмыкает. — Пялится на тебя, между прочим. — Кто? — Да вот этот вот товарищ. Антон поворачивается на высоком стуле всем корпусом, и старательно вглядывается в публику, пытаясь вычислить «товарища», но не находит ни одного взгляда, направленного на себя, даже незаинтересованного. — Да кто? — Ты дебил? — Я пьяный, — жалобно выдыхает Антон и раздосадовано опускает плечи. — Ну кто там пялится? Симпатичный хоть? Дима опять фыркает и глубоко затягивается скуренной до половины сигаретой, явно подбирая слова для ответа поостроумнее. — Ну… как минимум, ты считал его «симпатичным хоть», кажется, пару лет кряду. А он сам считает себя буквально красавчиком. Как тебе такие подводки к очевидному ответу? В пьяной голове Антона тут же что-то вспыхивает, но он старается держать лицо, безуспешно изображая равнодушие. — А, Арс… Ну, так не интересно. — Не интересно? Ты уверен? А мне кажется, вообще охренеть как интересно, когда на тебя пялится твой бывший, с которым ты несколько месяцев назад расстался. Смотрел бы на меня мой бывший… — Для того чтобы понять, как ты себя чувствуешь рядом с бывшим, — мудро изрекает Антон, — для начала нужно обзавестись бывшим. Тут у тебя — без шансов. Я надеюсь. — Не пытайся меня заболтать. — Ну а что ты хочешь? Чтобы я что? Кинулся ему морду бить? Или с тобой показательно целоваться? Что ты доебался… — Ты бы сейчас свою рожу видел, дружочек… Ой, бля, Антон, у тебя же глаза горят. Чё, льстит? — Да что мне льстить может? Я даже не видел, как он смотрит, так что не уверен, что ты не спиздел. Вон он, глянь, стоит спиной к нам и разговаривает с каким-то парнем… Симпатичным, кстати, парнем. Какая-то глупая пьяная ревность проскальзывает в хриплом голосе, и Антон злится на то, что не успел себя проконтролировать. Что, вообще, за глупости? Пить надо меньше, честное слово, чтобы вот так не переклинивало ни с того, ни с сего. Арсений (чтоб его триста раз!) имеет полное право ворковать с кем угодно, и — между прочим! — Антона всё это совершенно не трогает. Ни капельки. Расстались давно и максимально мирно, без особых скандалов и драм, и теперь даже здороваются при встрече, вовсе не напрягаясь в обществе друг друга. Но Антон, он же и без алкоголя с логикой не особо дружит (если у вас будет выбор — ни за что не рождайтесь Овнами), поэтому собственные доводы не достигают вдруг вспыхнувшей души, оставшись неуслышанными. Масла в огонь добавляет теперь откровенно весёлая хитрожопая рожа Димы, явно гордого запущенным механизмом бомбы и теперь с интересом наблюдающего, как искристо горит фитиль, предвещающий скорый взрыв через три… две… одну… Антон вдруг встаёт со своего места (как ему кажется — вскакивает), воинственно поддёргивает рукава чёрной худи и делает несколько уверенных шагов в сторону товарища Попова, и правда очень мило беседующего с незнакомым хорошеньким молоденьким парнем. Но сделать он ничего не успевает, хотя внутри уже всё кипит (одному Богу известно, почему), потому что Арсений, словно почувствовав приближение проблем, резко оборачивается и расплывается в своей фирменной сияющей улыбке. Антон на неё, улыбку эту, словно напарывается, как на невидимую стену, и только делает глубокий вдох. — Привет, — говорит Арсений таким голосом, словно действительно Антону рад. С такой обезоруживающей искренностью Антон никогда спорить не мог, и теперь, как и когда-то давно, в прошлой жизни, кажется, немного успокаивается. Даже улыбается в ответ. — Привет. — И голос его — только что хриплый и сочный — звучит как-то странно мягко. Антону вдруг кажется, что кто-то незримый и всесильный замедлил время, так сильно, что даже звуки музыки делаются тише и глуше, пока он смотрит в невыносимо голубые глаза, каких просто не может быть у обычного смертного человека. Наверное, он просто слишком пьян. — Как дела? — Напился вот. — Что-то должно оставаться неизменным, да? — Арсений смеётся, но Антон почему-то не обижается и не злится, а только кивает (как-то забыв перестать улыбаться). — Типа того. Как дела? — Не напился, — парирует Арсений, приподняв полупустой бокал с каким-то ярким коктейлем. — Но, может, напьюсь. Это, кстати, Тёма. Тём, это Антон Шастун, великий и ужасный. Парень сначала даже начинает приветливую улыбку, но замечает что-то такое в глазах Антона, что заставляет моментально скиснуть, отвернуться, сделав вид, что увидел кого-то из знакомых. Антон гордо хмыкает. — Ну что такое, Антош? Тебе не стыдно? — Арсений (чтоб его триста три раза!) хмурится с мягким укором. — Хороший такой мальчик, а ты его напугал… — Как же мне похуй, — мурлычет Антон. — Кристаллически похуй. Алмазно поебать. Бриллиантово похер вообще. Арсений протяжно смотрит ему в глаза, словно пытается понять, не шутит ли Антон, а потом даже подозрительно щурится. — Если бы я не знал тебя достаточно хорошо, то решил бы, что ты ревнуешь. Антон на это не отвечает словами, просто забирает бокал из руки Арсения, и делает большой глоток. — Осмелюсь тебе напомнить, что мы расстались три с хреном месяца назад, Шаст. — Три месяца и двадцать семь дней назад. Будь Антон чуть трезвей — ни за что не сказал бы подобной глупости (и не понял, что, оказывается, считал дни), а если бы и ляпнул нечто в этом роде — сгорел бы со стыда. Но он пьян почти катастрофически, а сука Арсений смотрит всё ещё мягко и всё ещё лучисто улыбается. — Значит, ревнуешь? С чего бы вдруг? — А хрен меня знает. — Дурак совсем? Что-то твой парень за тобой совсем не следит… — Твой за тобой тоже, если честно, следит максимально хреново. Пару секунд длится замедленная тишина, а потом оба смеются, одновременно и несколько смущённо. Ответ на неозвученный вопрос «ты сейчас с кем-то встречаешься?» найден и устраивает обоих. Последний глоток спиртного был лишним, вот что. Антон пошатывается и хватается за спинку стоящего рядом дивана, с трудом промаргивается и тихо стонет. — Ох, горе ты. Давай, поехали, отвезу тебя домой. — Мы расстались, так что не командуй. — Ты сейчас отрубишься за ближайшим столиком, и повезёт, если не продемонстрируешь публике то, чем ужинал. Так что не пизди и поехали. — Ты что, пьяный сядешь за руль? — А о такси ты никогда не слышал? Или мне тебя Димке сдать на руки, чтобы он начал занудничать о неблагоприятном воздействии алкоголя на человеческий организм? Арсений как-то так удачно изображает Димин тон, что Антон кривится и нелепо машет рукой, отгоняя эту сомнительную перспективу. — Ладно. Но, чур, не приставай. — Вот ещё, — фырчит Арсений, — очень надо. Эти слова, почему-то, ужасно обижают, поэтому Антон всю дорогу сидит в такси молча, только сопит громче обычного, ежеминутно ёрзая и пытаясь устроить свои длиннющие ноги в слишком тесном «солярисе». — До квартиры довести? — спрашивает Арсений, кое-как вынув недовольного Антона из машины возле его дома. — Ага. Уложи в кровать и поцелуй на ночь. Если честно, с капризами Антона Арсений никогда спорить не мог. Никак. Даже если очень хотел. В тесном пространстве лифта вдруг делается очень жарко и обоим перестаёт хватать воздуха, чтобы нормально дышать. Антон буквально впивается взглядом в безумные голубые глаза, и каждый нерв в нём напрягается и раскаляется до температуры, буквально несовместимой с жизнью. Арсений всегда (в с е г д а) безошибочно угадывал его эмоции, словно Антон прозрачный, а наименования его чувств бегут под кожей бегущей строкой, ровно с такой скоростью, чтобы Арсений успевал прочитать всё. Да, так было раньше, в давно пройденной прошлой жизни, когда они были вместе и имели право находиться вот так близко, как сейчас. — Ты же говорил не приставать. — Я передумал. Антон и секс — вещи максимально совместимые, и даже самые убойные дозы алкоголя в его крови никогда не мешали вспыхивать и сгорать, пусть и несколько быстрей, чем на трезвую голову. Поэтому он только тихо охает от удара спиной о стену в прихожей, и привычно (вот же блять) чуть съезжает вниз, так, чтобы Арсению не приходилось запрокидывать голову для поцелуев. Самых. Лучших. Поцелуев. В. Мире. Антон путается в своей толстовке, пока суматошно её снимает, а потом тихо матерится, осознав, что педант Арсений (чтоб его триста тридцать три раза!) умудрился вырядиться в рубашку, с такими мелкими-мелкими ебучими пуговицами, о которые пальцы можно сломать, расстёгивая. — Нет, — рычит он, кожей почувствовав, что Арсений собирается начать разглагольствовать, — не смей ничего говорить, пиздун. Просто заткнись и целуй. Господин Шастун никогда не дружил с понятными другим словами, и Арсению когда-то понадобилось немало времени, чтобы изучить весь немаленький Шастуно-человеческий словарь, и начать понимать его максимально чётко. Казалось бы грубое «пиздун» имело несколько смыслов, но, если учитывать контекст, Арсений смело переводит это как нечто неоформленно нежное и просительное. «Заткнись» же, в данных обстоятельствах, явно переводится как «пожалуйста». С Антоном не так-то и сложно, если приноровиться. И, как вдруг выясняется, отсутствие практики ничуть не снижает мастерство понимания. Отсутствие практики несколько иного рода, как выясняется, не стирает из памяти когда-то заученной карты самых горячих точек на тощем горячем теле: смешно торчащее ухо (левое более чувствительное, чем правое), бьющаяся на шее жилка, ямочка между ключиц, трогательно розовые соски (правый более чувствительный, чем левый), поясница (ногтями, но нажимать стоит не слишком сильно) и впалый напряжённый живот… Антон, словно позабыв о том, что между ними уже давно (три месяца и двадцать семь дней) всё кончено, раскрывается, плавится и позволяет всё на свете, закинув длинные руки-крылья на широкие плечи (как теперь его называть?), подставляет цыплячью шею под торопливые поцелуи-укусы и тихо требовательно хнычет. А потом (чуть раньше, чем на трезвую голову) раскатисто и сладко матерится (привет соседям), слишком сильно сжимая зубы на бледной коже напряжённого округлого плеча в россыпи тёмных родинок. И вот теперь становится неловко и как-то совершенно не понятно, как стоит себя вести. Антон коротко смотрит на тяжело дышащего Арсения, и неуверенно ложится рядом, но не прикасаясь кожей к коже. — Ну, — выдыхает, наконец, Арсений, и Антон заранее хочет его пнуть. — Первый пункт выполнен — в кровать я тебя уложил. — Пиздун. Какой же ты пиздун, Арс… Тело сладко ломит от удовольствия, но Антон не даёт себе расслабиться: тянется к своим валяющимся на полу джинсам. Выуживает пачку сигарет и зажигалку, прикуривает и глубоко затягивается. Арсений всегда ненавидел запах табака, но именно от этих сигарет (от дыма именно из этого рта) откровенно тащился. Вот и сейчас он прикрывает глаза и принюхивается, кажется, только теперь получив своё удовольствие сполна. — Ну что? Выставишь случайного любовника вон? — Проваливай, если хочешь. — А если не хочу? Антон молчит, борется с накатившей бесякой, потому что все эти сложные разговоры — вообще не его тема, усложнять он ненавидит, да и не умеет. В отличие от Арсения, который всегда был просто мастак в выискивании всяких сложносочинённых смыслов и подтекстов (Если у вас будет выбор, никогда не трахайтесь с Рыбами. Особенно, если вы Овен. Особенно, если Рыбы — ваш бывший). — Шаст… — Хуяст. Арсений улыбается, потому что вот это — тоже такое родное и привычное: Антон бесится, потому что не может подобрать нужных слов, а ещё — потому что Арсений (исключительно из вредности!) не угадывает всё без всяких разговоров и не делает так, чтобы было заебись. Скотина такая. — Антон. — Хуйтон. Арсений берёт паузу в три секунды, а потом — на пробу, как первый шаг по тонкому льду — выбирает когда-то безотказный вариант: — Душа моя? — М? Антон идёт на контакт, как было всякий раз после этого обращения, и даже поворачивает голову, выдыхая новую струйку белёсого дыма под потолок. — Чё? — повторяет он, потому что Арсений улыбается. — Я тоже очень скучал, Антон. Очень-очень скучал по тебе. По нам. Антон тоже берёт паузу, словно ищет в себе отклик на это признание, и придвигается, кладёт голову на такое знакомое, до мурашек удобное плечо, которое не заменить ни одной подушкой во вселенной, даже за хуйллион денег. Арсений его обнимает безо всяких там подколов (хотя мог бы), только устраивается удобнее и снова вдыхает терпкий ментол табачного дыма. — Расскажешь? — О чём? — Например, — Арсений (чтоб его три тысячи триста тридцать три раза!) запускает пальцы в лохматые волосы цвета переспелой ржи, перебирает, совсем чуточку (и-де-аль-но) оттягивая пряди. — Например, сколько людей успело побывать в этой постели. — Ревнуешь случайного любовника? — Хм… Нет, просто интересно. — Тогда не скажу. — Ревную, — тут же поправляется Арсений, когда Антон, затушив сигарету в переполненной пепельнице на прикроватной тумбочке, осторожно кладёт руку ему на грудь. — Ревную, конечно. Антон долго возится, словно не находит идеальной позы для признаний, но врать и юлить даже не собирается, вздыхает только. — Знаешь… Мы когда расстались, я почувствовал себя таким свободным. Подумал: ю-ху, я теперь никому ничего не должен, могу делать, что вздумается и с кем вздумается. Могу хоть каждую ночь кого-то нового в постель тащить — кругом же столько всего интересного, а на тебе свет клином не сошёлся. Но на пятом-шестом как-то приуныл. Антон вдруг вспыхивает (как любой ребятёнок — слишком подвластный своим эмоциям), даже садится рывком, забывает прикрыть бёдра измятым одеялом, и смотрит на Арсения во все глаза. — Я только сейчас понял. Блять, Арс, мне без тебя было так херово, что я просто пытался пустоту без тебя заткнуть кем попало. Но это не работало, нихуя не работало, только я сам себе в этом признаваться не хотел. Арсений ложится на бок, подпирает голову рукой и смотрит очень внимательно, слушает, кажется, каждой клеточкой себя. И невыносимо голубые его глаза делаются грустными и полными сожаления. Антон это видит, но причин не понимает, от этого весь напрягается. — Сейчас ты как раз можешь что-нибудь эдакое спиздануть. Если свериться с Шастуно-человеческим словарём (намертво вмонтированным Арсению прямо в мозг), несложно догадаться, что это значит «пожалуйста, не молчи, скажи, что не я один чувствую что-то подобное». — Антош… — Хуёш. — Душа моя, я… Знаешь, я сначала очень грустил, недели две грустил почти до слёз. А потом решил, что надо жить дальше. Без тебя же жизнь не кончилась, ведь так? На тебе свет клином не сошёлся. Говорил себе, что найду кого-то поспокойнее. Помягче. Не такого сквернословящего алкоголика. Кого-то нежного и… и взрослого, Антон. Не по паспорту взрослого, а в башке. — Секс с тобой всегда был самым лучшим. Просто ни в какое сравнение. — И кого-то, — Арсений выдыхает короткий смешок, а потом просто берёт сигарету из измятой пачки и прикуривает. Антон смотрит на это внимательно, и как-то только теперь сознаёт всю серьёзность разговора: Арсений курит максимально редко, и только если по-настоящему нервничает, — способного держать нить разговора, не перескакивая с темы на тему. Но секс с тобой всегда был самым лучшим. — Сколько у тебя было любовников за это время? — Двое. И одна любовница. — Выборка так себе. — Да ну, какая разница, сколько? Это было очевидно и без всякого сравнения. — Я лучше баб? — Дурак ты. Но да, лучше. — Всех? — Всех, — тихо говорит Арсений, и выдыхает дым, так и не пропустив его в лёгкие, только подержав на языке. Антон вытягивает ноги, одну уложив на бедре любовника (ну или как его называть?), прикуривает новую сигарету. Арсений смотрит на полупрозрачные дымные разводы под потолком. — Почему мы расстались? — Я даже не знаю, по чьей инициативе, Арс. Наверное, устали друг от друга? Может, я не был уверен, что готов так долго быть с одним человеком. — Вечный подросток, который никогда не повзрослеет. — Сквернословящий алкоголик, грубиян и капризная скотина. — Я не говорил «скотина». — Да что я сам про себя не знаю-то? Вашей светлости с таким, как я, слишком муторно. — Наверное, мне так казалось. — И как тебе понравилось с хорошенькими гладенькими послушными зайчиками? Арсений немного думает, опять прокатывая дым по языку, кончиками пальцев пробегается по острой мальчишеской коленке, лежащей на своём бедре — подбирает слова. — Понравилось. Несколько часов кряду нравилось. — А потом? — А потом я со скуки чуть не зверел. Это ужасно, Антон, когда наперёд знаешь каждый шаг человека, даже не зная самого человека толком. Просто представлял, что этого вот мальчика мне никогда не забирать бухого из какой-нибудь Рязани, потому что его братаны увезли под нелепым предлогом. Антон невольно смеётся, потому что это было очень странно и очень весело (и ужасно стыдно перед сдержанно злым Арсением на утро). — Представлял, что этот мальчик никогда не будет материться перед оргазмом, пугая соседей. Что он никогда не обидится на какую-то незначительную херню, и сам потом не полезет мириться, опять же, страшно матерясь. Нет, душа моя, тихая гавань — это вообще не для меня. — А я, знаешь, знатно так охуел от того, что никто, кроме тебя не цитирует Достоевского в любой непонятной ситуации. — Я не цитирую Достоевского. — Ну или Маяковского. Или Толстого с Шекспиром на пару — я как не шарил в этих чуваках, так и не шарю. — Бестолочь, — нежно-нежно выговаривает Арсений и даже прикусывает губу, чтобы не улыбаться слишком широко. — Никто, Арс, не цитирует. И не занудничает так, как ты. И кофе варить никто не умеет, это мрак какой-то, что они варят. Пойло какое-то. (Эспрессо, три ложки сахара и долить холодной воды до самых краёв любимой кружки с изображением Снуп Дога. Это же элементарно.) — И никто не говорит «душа моя». — Признаю, «Пиздуном» меня тоже никто, кроме тебя, не называл. Антон тушит окурок и ложится обратно, под самый бок — такой длинный и такой родной, — сопит задумчиво. — А вдруг, — наконец, говорит он, — это всё — ошибка? — Что именно? — Что мы переспали. Или что расстались. — Точно ошибка. — Что именно? — Что расстались, — выдыхает Арсений, опять обнимая так, как больше никто не может. — Или, что переспали. — Нихуя ты понятно ответил на вопрос. — Хочешь, чтобы я всё за нас двоих решил? — Было бы круто, так-то. — Не буду. Я всё решал за нас, и за нас решил согласиться расстаться. И, кстати, переспать сейчас решил тоже я — ты только всем видом показывал, что хочешь. Но, если бы я тебя не поцеловал, ты бы ничего не сделал, а только бы злился до сих пор. — Ненавижу принимать решения. — Я знаю… Я знаю. — Тогда, — естественно, обиженно бурчит Антон и поднимает голову. — Давай пункт второй. — Какой? — Целуй на ночь. У меня сейчас башка взорвётся. А я, вообще-то, пьяный. Мне спать пора. На короткий мягкий поцелуй Антон не отвечает, только демонстративно закрывает глаза и вскоре засыпает. И, как бывало раньше, Арсений — измученный и озадаченный ничуть не меньше — спать даже не думает, только смотрит, смотрит, смотрит на беспечно храпящего на всю квартиру Антона, пока в комнате не начинает светлеть. Почему? Потому что любовь, она не девается никуда. И, если повезёт, даже не меняет знак. Просыпается Арсений (тело буквально поёт, наполненное силой и довольством) от возмущённого возгласа, судя по звукам, доносящегося из ванной: — Козлина ты, Арс! Слышь, пиздун, какая ты козлина! Приходится встать (ноги гудят), не озаботиться хотя бы трусами, и пойти на крики. Антон обнаруживается стоящим перед зеркалом (тоже не обременённый одеждой) с зажатой в зубах сигаретой и рассматривающим собственную шею в отражении. — И тебе доброе утро, солнышко. — Хуёлнышко! Еблан, я же леопард! Весь в пятнах! — Ночью ты не особо сопротивлялся. — Ночью я был пьяный и хотел трахаться. А ты! Воспользовался моментом! Мне теперь что, в водолазке неделю гонять? Ты за окна смотрел? — Нет, я на тебя смотрю. — А стоило бы! Пидор, там жарища, между прочим. Арсений ловит возмущённый взгляд через зеркальное отражение и требовательно хмурится. Да, ему нужна хотя бы крохотная подсказка о том, как эту волну гнева воспринимать: как очередной каприз, или как серьёзную претензию. — Ты мне вообще плечо прокусил, смотри, след уже посинел. — Плечо, блять, под футболкой не видно. Или ты не ведаешь, как своим мальчикам-зайчикам объяснить эдакий казус? Арсений нервничает (не настолько, чтобы курить, но всё же), поэтому не успевает себя одёрнуть прежде, чем приподнять бровь: — О, да вы, батенька, никак на моём языке заговорили? — Пошёл ты в жопу. — А, нет, показалось. Арсений невольно опускает взгляд на означенную часть тела, и тихо хмыкает. Антон это замечает и только качает головой, туша окурок под струйкой воды из крана. — Кофе. — М? — Свари мне кофе нормальный, а то я тебе ёбну. Шастуно-человеческий словарь гласит: «я не злюсь всерьёз, просто волнуюсь из-за того, что ночью мы ни о чём не договорились, поэтому предлагаю такой способ устаканить ситуацию, ведь твой кофе очень много для меня значит». Да, перевод длинноват, но Антон большой ценитель кратких форм. Пока Арсений, решивший не вступать в полемику (по утрам Антон вообще мало способен на адекватную коммуникацию), воркует с кофемашиной, Антон умывается ледяной водой, тщательно чистит зубы и переводит дух. А потом просто подходит, и прижимается всей своей тощей громадой, обвивает руками-крыльями поперёк живота: делает тот самый выбор и важный шаг. — Светлость твоя графская вообще в курсе, что положено делать с хорошим человеком после такого количества засосов? — И что же? — Жениться. — Прямо так сразу? — Иди ты на хер, Арс, с твоими этими подъёбками. Ты либо иди уже ко мне навстречу, либо проваливай на все четыре стороны и еби кого хочешь. — Пожалуй… — Арсений разбавляет кофе водой из фильтра и, повернувшись, передаёт ту самую кружку с изображением Снуп Дога, в это время окончательно принимая решение. — По последнему пункту ограничусь тобой, душа моя. Антон, как ему и должно, не нежничает, не улыбается даже, только шумно делает первый глоток (блаженно прикрывает глаза на пару секунд) и хмурится: — Мог бы, блять, подождать, пока я попью. Вечно у тебя всё с переподвыподвертом. Пиздун. — О, да. Как же я по этому скучал… Ни одного предложения без мата. Господи, почему мне это так нравится? — Потому что я лучше всех. Бля, это не кофе, это пища Богов, клянусь. А это значит, что ты прощён. — Прощён? За что, интересно? Антон допивает кофе в несколько глотков и, наконец, широко, искренне, облегчённо улыбается. — За всё. Наперёд. Потому что я тебя тоже. Очень. Сильно. И, наконец, целуется нормально. Как раньше. OWARI