Мой

      Свет освещал мой путь впереди. Такой лёгкий и тёплый свет, дарящий комфорт и уют, хотелось его коснуться, но руки сжимали пустоту, снова и снова. Я шёл вперёд, в надежде куда-то дойти или кого-то найти. Но не было ничего вокруг. Взгляду не за что было уцепиться. А вот слух улавливал некий шум, где-то вдалеке, и этот гул нарастал, как будто приближался поезд. Я обернулся, посмотрел по сторонам. Что это шумело? Вдали стали мелькать тени, большие и смутные. Шум и тени накладывались друг на друга, приобретая какие-то более четкие контуры.             Пытаясь их разглядеть, я двинулся им навстречу, но ноги стали тяжелеть. Я уже совсем не мог ими шевелить. Безрассудная паника накатила волной. Я пытался двинуть хоть одной ногой, решил помочь руками, но и они уже почти не двигались. Что со мной? Это дикое состояние беспомощности вызвало облик толстого ублюдка, как он склоняется надо мной, как улыбается. Он тянется ко мне и вот уже берёт меня за руку. Нельзя… нельзя ему позволять прикасаться. Я из последних сил вырываю свою руку и кричу.       — Нет, не трогай, — от чрезмерного напряжения я резко сел и открыл глаза. Сердце выпрыгивало из груди, словно сошло с ума, словно этот страх был внутри меня и оно испугалось. Под мой взгляд попали стены палаты, телевизор, медсестра, копошащаяся рядом. Она пыталась уложить меня обратно на койку, но я резко убрал её руки от себя, всё ещё опасаясь, что это глюк и на самом деле передо мной тот мудак. Судорожное дыхание никак не давало мне сообразить, что же происходит. Грудная клетка болела, как будто легкие в ней не умещались и сейчас она трещала от их присутствия.       — Успокойся, всё хорошо. Ты в больнице, — залепетал женский голос, доказывая, что я не в ванной Нэгуро.        Кажется это медсестра брала меня за руку, и я по ошибке принял её за другого. Я осмотрелся вокруг. С другой стороны кровати врач в голубом костюме настраивал бешено пикающие приборы, которые сошли с ума вместе с моим сердцем.       — Поставьте ему успокоительное, я никак не могу с ними справиться, — проворчал пузатый доктор, нажимая то одну кнопку, то другую теребя. Медсестра послушно достала какой-то бутылёк, набрала в шприц лекарства и ввела его в капельницу. Моё сердце начало успокаиваться, дыхание замедлялось. В теле появилась усталость, и я лёг обратно на подушку. Хорошее лекарство, такое неплохо бы дома держать.       «Что со мной? Я уже переродился? Кто я сейчас?» Врач подошёл ко мне и посветил мелким фонариком в глаза.       — Как вы себя чувствуете? — спросил он, рассматривая реакцию зрачков.       — Плохо. Доктор, кто я? — голос едва пробивался из горла, один хрип, несмотря на то, что я недавно кричал.       — Вы, молодой человек, счастливчик, — он снова постучал пальцем по одному из мониторов.       — Нет, как моё имя? — я прокашлялся, чтобы вернуть нормальный голос, но горло сильно болело.       Врач озадаченно, словно я задал экзаменационный вопрос, посмотрел на медсестру и взял в руки больничный лист.       — Вы не помните, как вас зовут? — спросил он, прочитывая данные.       — Просто скажите мне. Это ведь не секрет? — попросил я, торопясь узнать про нынешнюю реальность.       — Вас зовут Такеши Ямада, вам 18 лет. Пять дней назад, вы попали к нам после нападения. Мне продолжать? — он из-под очков взглянул на пациента, оценивая его реакцию на информацию.       — Спасибо, не надо. Я помню.       Я действительно всё вспомнил. Всё в деталях. Ужасно, это кошмар. И почему я не умер? Что за судьба? Бесконечные мучения. Неужели в этой жизни я бессмертный? Да нет, у них ведь очень хорошая регенерация, а я вечно с болячками хожу.       — Это хорошо. Днём к вам подойдет психолог, она поговорит с вами. А пока отдыхайте. Будьте аккуратнее, ваши швы ещё очень слабые.       Они с медсестрой ушли.       Сразу было понятно какие швы. Анус противно жгло при малейшем движении, напоминая о произошедшем. Я закрыл глаза, поднял руки к лицу, пальцы судорожно уцепились за волосы. Я готов был выдрать себе клочки, как будто после этого станет легче. Ещё чуть-чуть и слёзы навернулись. Нет, никаких слёз не будет. Не позволю доводить себя до такого. То, что случилось, это отвратительно, но жалеть себя я не буду. Мало ли таких пострадавших, как я. К сожелению, очень много, ведь мир полон ненормальных ублюдков.       Я посмотрел в окно, на солнечный, тёплый для зимы день. Нашло какое-то полное безразличие, катарсис — действовала фармация. Этот мир так огромен, и моя трагедия просто капля в море. Кому это нужно? Ну было… Ну прошло…       В палату вбежала мама. Её лицо было распухшим от слёз, мешки отека подпирали глаза с розовыми белками. Почему-то мне её совсем не жалко было, хотя я знал, что он будет переживать ещё больше моего. Она сразу же потянулась к моим рукам, чтобы поддержать, но я боязливо отдёрнул их.       — Не надо меня трогать, — я опять отвернулся к окну. Не хочу смотреть на неё, стыдно и противно от самого себя. Сейчас она начнёт меня жалеть, придавая этому всё больше трагичности и важности, не давая отвлечься. Не хочу даже говорить об этом. Даже думать. И помнить.       — Такеши, мальчик мой. Посмотри на меня, — мама опять заплакала. — Как хорошо, что с тобой всё в порядке.       Я едко усмехнулся над её словами, которые были спорными.       — Мама, со мной не всё в порядке. Не нужно сейчас делать вид, что всё закончилось, что всё хорошо. Это всё не так, — меня начинает бесить разговор с первых же фраз.       — Такеши, мы с тобой всё преодолеем. Нужно быть сильнее. Главное, что ты жив, — она всхлипывала, готовая и завыть навзрыд. «Господи, только не это». — Жизнь идёт дальше. Переступим эту грязь.       Хм, как всё просто. Ноги только что-то не слушаются. Да и грязь эта чересчур велика, чтобы отделаться одним шагом.       — Мама, да лучше б я сдох, психолог из тебя никакой, — я стал грубить. Это лучше, чем сопли глотать. — Иди лучше домой. Совсем не нужно тут со мной сидеть и причитать. Врачи обо мне позаботятся, — я выдохнул в надежде, хоть бы она ушла.       Но она всё плакала и никуда не уходила. Наверное, я всё же не смогу прогнать собственную мать. Мне всё равно придётся с ней общаться. Она села в кресло для посетителей и уткнулась в платок. Я тяжело вздохнул, как же надоели эти слёзы, а уговаривать — горло болит.       — Мама, хватит плакать. Не надо меня жалеть. Сама сказала, главное, что я жив, так чего плакать? То что случилось останется внутри меня и тебя не коснётся, — она только кивала, вытирая спешно слёзы. Готовая сделать всё для меня сейчас, изо всех сил старалась успокоиться. — Включи, пожалуйста, телевизор. Только не новости, лучше мультфильмы.       — Да, да. Так будет лучше. Я больше не буду плакать, — спешно пообещала она, хватаясь за пульт. — Но ты не должен запираться в себе.       Она вскочила и стала настраивать каналы.       Мультфильмы потихоньку отвлекали от происходящего. Мне нравится «Шрэк». Он напоминал о доме, о моём доме, где я пересматривала все части не раз.       В палату вошла врач. Это психолог. Она оценивающе посмотрела на меня. Интересно, что видит она своим взглядом? Зачуханного жалкого парнишку? Она видела то, что показывали ей глаза, а воображение дорисовывало психологическое состояние, и наверняка неверное.       — Вы не могли бы нас оставить? — она требовательно посмотрела на маму. Та кивнула и послушно вышла.       — Такеши, мне нужно поговорить с тобой, — её голос запел, она втиралась в доверие, чтобы разговорить замкнутого меня. — О случившемся.       — Вы и так уже говорите, — я не собирался перед ней душу раскрывать. — Давайте только не будем меня утешать и жалеть, говорить, что вы меня понимаете. Я сам как-нибудь справлюсь. И вы меня не поймёте, пока сами там не побываете.       — Такеши, ты общаешься — это уже хорошо, — спокойно подметила доктор. — Ты должен позволить окружающим позаботиться о себе. Переложи часть своей боли на них.       — Послушайте, если вы боитесь, что у меня психологическая травма, то это не так. Я не собираюсь подсесть на наркотики и кончать жизнь самоубийством. Пока ещё в своём уме. Но если вы меня будете доставать, я выпрыгну из окна. И это будет уже доведением до самоубийства с вашей стороны.       — Я не буду тебя доставать, — она уселась в кресло, видимо решившая продолжить сеанс. — Мне просто нужно знать твоё душевное состояние и оставить свои рекомендации твоим родным.       — Вы действительно думаете, что знаете, что мне нужно? — скептично усмехнулся я.       — Думаю, что взгляд со стороны не будет лишним. Я общалась со многими пострадавшими…       Я уже не слушал её проповеди. Уставился в телевизор и смотрел, усиленно вникая в смысл, теребя пальцами простыню, что меня укрывала. Сейчас я хотел всё забыть, а не разговаривать об этом. Хотелось обмануть судьбу и сделать вид, что это был сон. И уже в который раз.       В палату вошли полицейские, прерывая нудятину психолога. Вот, блять, только их ещё не хватало. Ну и компашка собралась. Это как раз то, что мне нужно, чтобы восстановить своё психологическое здоровье — толпа балаболящих.       — Добрый день! Нам нужно задать вам несколько вопросов.       Хотя, возможно с ними будет поинтереснее, этим-то точно пофиг, замкнусь я или буду ко всем приставать со своим горем.       — А вы не могли бы подождать, пока он окрепнет? — психолог встала на мою защиту.       — Нет. Когда он окрепнет, мы вызовем его в участок.       — Послушайте, но это же ещё ребён…       — Что вы хотите знать? — спросил я у них, кое-как перебивая психолога.       Полицейский сразу переключился на меня.       — Расскажите, что произошло пять дней назад, сколько вспомните.       — А вы мне расскажете? — поинтересовался я, ведь интересно было узнать, что это за чудеса случаются в мире, помимо бестолковых переселений душ.       — Только то, что дозволено, — согласился инспектор. — В принципе, там и рассказывать-то нечего.       Мой рассказ был краток.       — Я пошёл в квартиру Нэгуро Хидака. Я присматривал за ней, пока он был в отъезде. Там было трое грабителей. Они что-то искали, взломали сейф, перевернули всю мебель. Меня избили, и сейчас я должен быть мёртвым.       — Как вы думаете, где они могли взять ключ-карту? — полицейский ничего не записывал, видимо, меня всё-таки позже вызовут уже для официального допроса.       — Понятия не имею, — подал я больными плечами.       — Что они искали?       — Какую-то флэшку, я не знаю точно. Один из них разговаривал с женщиной по телефону. Больше ничего не могу сказать. Скажите вы мне, как я попал в больницу?       — В полицию поступил вызов о нападении. В квартире уже были друзья Нэгуро Хидака, когда приехал наряд. Они-то и задержали преступников. Вы в это время были уже в больнице. Вы живы только благодаря своевременной помощи Юкио Хатаяма, одного из друзей. Он сделал вам первую реанимацию.       «Юкио? Не может быть. Какого хера он там делал?»       — Так значит, эти трое сейчас в тюрьме?       — Они задержаны. Двое в камере, один в больнице под охраной. Вы должны дать показания, чтобы мы могли привлечь их за изнасилование и покушение на убийство.       Я резко замолчал и отвернулся к окну, показывая этим, что такой разговор поддерживать не буду.       — Я думаю, что он пока не готов, — вмешалась психолог. — Давайте позже.       — Хорошо, — согласился инспектор, поняв жто и без неё. — Но вы должны знать, что пока мы можем предъявить только проникновение и порчу имущества. Не хотелось бы отпускать их со штрафом.       Я всё так же молчал. По мне было бы проще, если бы я просто пошёл и убил их. Так можно? Это зачтётся как самозащита?       Полицейские ушли. Психолог снова пыталась меня разговорить, но я упорно смотрел в окно. Она что-то спрашивала, предлагала, но я не слушал. Задолбали уже все. За окном медленно ползли облака, меняя свою форму. Это небо было таким безмятежным. Похоже на море. Огромное и мощное. Я хочу на море, на пляж. Сидеть там один, в холодной темноте, слушать прибой, а не эту нудятину. Там никто не спрашивает, как ты себя чувствуешь, никто не просит поговорить, посмотреть в глаза.       Психолог наконец-то ушла, так и не дождавшись от меня ответа. Вошла снова мама и села в кресло. Она уже не плакала, просто молча сидела и смотрела в телевизор. Я тоже вернулся к мультфильмам. «Шрек» уже закончился и пошли какие-то незнакомые аниме.       Мои веки тяжелели. Я начал засыпать. Все эти разговоры вымотали меня. Мама выключила телевизор. Я прикрыл глаза. Стало спокойнее и боль как-будто притихла.        Но болезненные воспоминания не исчезали. Всплыло всё: и очкарик, и толстяк. Кто-то всё время тянул ко мне руки, хватали меня за ноги, бёдра. Я отпинывался от них, но сил не хватало. Я пытался убежать и закрыть за собой дверь, но не хватало совсем чуть-чуть времени, и дверь распахивалась. Я снова бежал, намереваясь сильнее закрыть дверь за собой. Толстяк и очкарик схватили меня за лодыжки и повалили на пол, поползли по мне, как змеи.       Я лихорадочно проснулся, тяжело дыша, словно до сих пор пребывая в бреду. Мама стояла рядом со мной и держала за руку. Я недовольно отдёрнул руку.       — Я же сказал, что не надо меня трогать, — я посмотрел на кисть.       Глубокие следы от веревок остались на запястьях. Похоже, раны были в кровь. Я судорожно выдохнул, пытаясь успокоиться. Почему я так бессилен перед всеми?       — Хочешь, я попрошу медсестру, чтобы дали снотворное?       — Нет пока, — раздраженно ответил я. Не хочу я сейчас спать. Во сне хоть и нет боли, но жутко до нервного срыва.       — Твои друзья звонили. Я им ничего не сказала. Они хотят прийти.       — Ни за что, — запаниковал я и закричал. — Не надо, чтоб они приходили. Мама, никого сюда не впускай. Я никого не хочу видеть. Особенно… Особенно…       Дверь палаты распахнулась, на пороге стоял Нэгуро. Он посмотрел на меня и на лице отразилась отчаяние. Моё сердце сжалось до боли, стало очень маленьким. Нет, только не он. Я закрыл лицо руками. Не хочу этого видеть. Не жалость на его лице. И не вину за то, чего он не делал.       — Уходи, Нэгуро. Пожалуйста. Уходи, я не могу… Не хочу тебя видеть, — я старался говорить спокойно, но в душе всё переворачивалось. Пальцы опять уцепились за волосы и натянули их.       Нэгуро подошёл к кровати.       — Такеши, не прогоняй меня. Не старайся. Я всё равно не уйду, — его руки потянулись ко мне, но я сжался в страхе. — Я ждал пять дней, чтобы услышать твой голос. Чёрт, да я целый месяц ждал, чтобы увидеть твои глаза. И сейчас я никуда не уйду.       — Не смотри на меня. Не жалей и не сочувствуй. Только не ты, — я опустил руки и посмотрел ему в глаза. — Тебе вообще не стоит больше приходить. Совсем-совсем.       — Не говори ерунды. Я всегда буду рядом с тобой, — возразил Нэгуро.       — Убирайся, Нэгуро, пожалуйста. Не могу на тебя смотреть, — крикнул я.       — Можешь кричать, ругаться, бить меня, но я не уйду.       «Вот ведь принципиальный какой нашелся».       Мама, видя нашу перепалку, опять заплакала и выбежала в коридор. Я схватился за кислородную маску и щёлкнул выключателем. Этот разговор будет бесконечным спором. Вот, упрямый баран. Я медленно вдыхал, чтоб успокоиться. Нэгуро изучающе смотрел на моё лицо, руки, как будто пытался по отметинам прочитать, что было.       — Нэгуро, не стоит сейчас устраивать концерты про вечную любовь. Я не смогу быть рядом с тобой. И ты мне не нужен рядом. То, что случилось, было омерзительным. Теперь, я просто грязная шлюха. Зачем тебе это?       — Это всё полная чушь. Я так не думаю о тебе. И ты не думай. Ты всё ещё мой Такеши, что бы не сделали эти твари с тобой, ты навсегда останешься моим и только моим, — он протянул опять руку, чтобы погладить меня по щеке, но я резко ударил его.       — Не надо меня трогать. Я понимаю, что так быстро, ты ещё не разобрался. Поэтому и говорю, уходи и подумай, зачем тебе это. Обещаю, я не буду тебя винить. Не хочу твоей жалости.       — Я просто люблю тебя, любого. Мне… Мне нужно, чтоб ты был рядом. Я хочу этого из жалости к себе, а не к тебе, ведь не смогу без тебя. Я буду о тебе заботиться.       — Нэгуро, это высокопарные фразы из фильмов. А вот действительность. Кого ты будешь видеть во мне, когда захочешь секса? Приятно тебе будет касаться меня, зная, что какой-то мудак меня облизывал, использовал как хотел? — Нэгуро сжал бортики кровати. Его костяшки побелели, губы поджались до тонкой линии. — Что буду чувствовать я, когда ты захочешь меня? Меня бросает в дрожь от одной только мысли о близости. Я не хочу уже ничего, — у меня выступили слёзы, какая это страшная правда, открылась мне. — Я настолько грязный, что никакое мыло здесь не поможет. Меня уже кто только не лапал. Сколько людей уже пыталось пристроиться к моей заднице? Я как будто стою на трассе и у меня на лице написано «трахни меня». Я не хочу, чтобы ты касался этой грязи.       — Такеши, хватит, — по его щекам, тоже стекли две слезинки, но он сжал бортик и продолжил уже спокойнее. — Я буду ждать тебя сколько надо. Я не трону тебя, пока ты сам не попросишь. Пусть даже и никогда. Ведь моя любовь не заключается в сексе. Позволь просто заботиться о тебе.       — Ну почему ты такой упрямый? Почему всё так сложно? Нэгуро, я, наверное, не смогу больше ходить в этот универ. Наверное, мне придётся переехать. Здесь очень много людей, которые знают меня. Если про это узнает пресса, тебя очернят. Я не смогу друзьям смотреть в глаза.       — Такеши, ты совсем дурак? Ты меня слышишь? Мне всё равно на прессу, если надо уехать, давай уедем. Я брошу сцену, брошу универ. Я сделаю всё, что нужно, всё, что захочешь. У нас всё наладится.       — Это ты сейчас так говоришь. Но ты должен всё учесть. Подумай о реальности, а не о мечтах. Стоит ли всё бросать и ради кого? У тебя есть время подумать, но пока не приходи.       Нэгуро судорожно выдохнул, чтоб успокоить подступившие слёзы, отвернул лицо и зажмурился.       — Ну, скажем так, времени у меня было предостаточно. Эти пять дней были не из лёгких, — он посмотрел на меня. Кажется, он всё уже решил. — Ты как-то сказал, что я избалованный мальчик, который привык получать то, что захочет, а если нет, то добиваться. Неужели ты думаешь, что сейчас я отступлю. И неужели ты думаешь, что сейчас я добиваюсь того, чего не хочу? Не надо меня переубеждать и доказывать, что я тебя не должен хотеть или любить. Если бы это случилось со мной, ты бы меня выбросил из своей жизни? Ты стал бы смотреть на общественное мнение, а не на меня? Ты только мой, и это не обсуждается, а своё я не выбрасываю. Значит так: я остаюсь здесь. Мы имеем равные права в наших отношениях. Это, кстати, твои слова. Поэтому, не тебе одному решать, что дальше делать, — Нэгуро, как обычно, просто отдавал приказы. И я ничего против них не смогу сделать.       — Тебе будет очень тяжело это принять, — наверное, я всё-таки рад, что он со мной, сдавался от усталости. Этот философский спор может стать бесконечным, а горло-то болело. — И мне тоже. Уже ничего не будет как прежде.       — Главное, что мы вместе, — он снова хотел взять меня за руку, но я её убрал. — Пусть мир крутится вокруг нас. Мы во всём разберёмся.       В палату вошла успокоившаяся мама. Она подошла к Нэгуро, он обнял её.       — Нэгуро, как хорошо, что ты приехал. Только ты сможешь ему помочь.       — Вам нужно отдохнуть. Я останусь с Такеши, не волнуйтесь. Идите уже домой. Этот болван сейчас может только хамить.       — Я так-то ещё здесь, — вклинился я в их разговор. — И всё слышу. Идите в коридор и там нежничайте. Мама, он прав, езжай уже домой, нам нужно поговорить с Нэгуро.       — Хорошо, Нэгуро, я тебе доверяю его. Не отходи от него. Одиночество сейчас не лучшее средство. Смотри, чтобы он не наделал глупостей.       — Я всё ещё здесь, и не Нэгуро решать, буду ли я делать глупости, — они ведь продолжали игнорить меня.       — Я приду завтра. Включи ему мультики.       «Ну, прямо няньку оставляют с малым дитём. И кашку свари на ужин».       Она собралась и ушла. Думаю, она поняла, что с Нэгуро мне проще общаться, чем с другими, хотя так же не было желания.       — О чём ты хочешь поговорить? — спросил мой айдол.       — Каког чёрта Юкио делал в твоей квартире? Как он так мимо пролетал? — я сразу начал возмущаться. Если уж разговаривать, то я узнаю всё, что произошло в деталях. Только то, что было после моей «смерти».       — Это я его вызвал. Тогда вечером я звонил тебе, но в ответ услышал только крики.       — Значит, ты всё слышал? — я покраснел от мысли, что Нэгуро был свидетелем этого. Действительно, я ведь включил связь во время домогательств жирдяя.       — Нет. Я тут же отключил телефон и стал звонить друзьям. Как и обещал, панику поднимал. Первым, кто ответил, был Юкио. Он быстро собрал парней и поехал туда.       — Туда? Как они узнали, куда ехать? — история становилась всё интереснее.       — Я им сказал, куда ехать. Я отследил твой телефон. Давно уже слежу, — Нэгуро отошёл и сел в кресло — Так мне спокойнее…       — Что за флешку они искали? Из-за чего весь этот сыр-бор?       — На этой флэшке очень ценная информация. Как ты знаешь, многие журналисты следят за знаменитыми людьми в поисках сенсации. Наши с тобой отношения для них ерунда. Этим сейчас никого не удивишь. Им нужно что-то пожёстче. После твоего похищения я нанял людей, чтобы поспрашивали в кругах прессы. Мой брат тоже личность известная, и его не могли обойти вниманием. После долгих поисков мне нашли запись. Видео из того здания, где тебя держали. Там не всё. Только кадры с моим братом: когда тебя снимали на камеру и когда он звонил мне в последний раз. Это улика против него. Хотя бы за похищение он должен понести наказание. Я уже отдал это видео полиции. Заявление о похищении и избиении было подано ещё в прошлый раз. Выписки из больничных листов подтверждают твои травмы, полученные при похищении. Он не отвертится уже. Тот человек, который тебя избивал, уже задержан и даёт показания. В связи с этим, нынешнее нападение привязано пока к этому делу.       — Думаешь, это твой брат нанял тех грабителей? Я слышал, как один из них разговаривал с женщиной по телефону.       — Да, я знаю. Их телефоны уже проверили. Это номер Юты. Но с ними гораздо всё сложнее. Там только проникновение с порчей. Больше нечего не предъявить. И Юту здесь не припишут, если они сами не начнут признаваться. Ну… Или если ты…       — Не надо. Я знаю. Ко мне приходили уже из полиции, — ворчливо перебил я и опять отвернулся в окно, закрывая эту тему. Нэгуро тяжело вздохнул, но уговаривать не стал.       Мы долго так и молчали. Каждый думал о своём. Тяжёлая тишина давила, но никто не хотел её нарушать. Нэгуро откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Я посмотрел на него. Само спокойствие. Он опять всё разрешил по своему, но так, что всем стало хорошо. Так хотелось сейчас прикоснуться к нему, провести пальцами по лицу, по волосам. Так и смотрел бы на него вечность.       В палату вошла медсестра. Она положила лекарства в таблетницу. Нэгуро открыл глаза.       — Что это за таблетки? — спросил он.       — Это противовирусное, от симптомов ВИЧ, если есть заражение. Это антибиотики от ЗППП, это противогрибковые, — он тыкала пальчиком в каждую ячейку. Достала из кармана маленький тюбик и показала мне. — А это, чтобы смазывать внутри. Так швы быстрее затянутся.       Нэгуро раздражённо раздул ноздри, словно пес, что почувствовал чужака.       — Что ещё? — спросил он.       — И просто успокоительное. Это на первое время. Больше ничего. Все разрывы и ножевое ранение были зашиты. Теперь только ждать, когда заживут. Мазь ускорит это.       Нэгуро сжал губы и опустил глаза в пол. Руки сжались в кулаки, надувная вены ещё больше.       — Зачем ему хомут? — поинтересовался он.       — На шее есть повреждения от верёвки. Пока нужно ходить в нём, чтобы они зажили ровно.       — Провод, — они посмотрели на меня. — Это был провод, а не верёвка, — я смотрел на тюбик с мазью и отвращение к самому себе возростало. Зачем я уточнил про провод, я и сам не понял.       Медсестра ушла. Нэгуро вскочил и ушёл к дальнему окну. Он упёрся руками в подоконник, прислонился лбом к стеклу, на котором от каждого дикого выдоха, возникало мутное пятно. Глаза то зажмуривались, то широко раскрывались и смотрели куда-то вдаль.       Я проглотил все свои лекарства, но тюбик отложил в сторону. Нэгуро так и стоял, опустив голову на стекло. Его дыхание нисколько не успокоилось. Он ударил кулаком в подоконник.       — Только стекло не трогай, а то холодно будет, — я решил его отвлечь от всех этих мыслей и, наверное, себя тоже.       Он посмотрел на меня, почему-то виновато.       — Ты сегодня останешься со мной здесь? — уже и не хотелось, чтобы он уходил.       — Конечно. Я взял в агентстве отпуск. Все экзамены сдам удалённо. Я всегда буду с тобой.       — Как же твои пара концертов?       — Я всё отменил. Заплатили, конечно, неустойку, но у меня не было выбора. Хочешь, я принесу тебе еды? Я покормлю тебя.       — Да, было бы неплохо. А то я сегодня одни таблетки ел.       — Тогда, я быстро. Не делай глупости в моё отсутствие       Он ушёл. Я решил проверить своё состояние. Всё тело болело и внутри, и снаружи. Я откинул простыню, поднял рубаху. На коже сплошняком следы от укусов, проходящие уже засосы и синяки. Из меня торчали какие-то трубки. Это, видимо, мочеприёмник. Даже ногами шевелить больно, сразу отдавало болью в заднем проходе. Я нервно накинул простыню обратно и откинулся на подушку.       «Ну почему я опять был в отключке не месяц, а всего лишь пять дней? Зачем нужно терпеть эту боль?» Я расстегнул верхнюю пуговицу и спустил плечо пижамы. Рука была перевязана, но отёка не было.       На улице уже темнело. Где-то в коридоре хлопали двери, слышался гул голосов. Успокоительное начало действовать, и я стал потихоньку дремать. Тёплое, равномерное дыхание усыпляло меня. Всё-таки я уснул, несмотря на темноту и пустоту.       Проснулся, когда уже совсем темно было. В животе урчало. Нэгуро дремал рядом в кресле. На столике стояла еда. Я потянулся в пакет. Нэгуро проснулся от шуршания и включил ночник.       — Давай, я тебе помогу.       Он всё достал, открыл контейнер. Там была каша. Я посмотрел на неё, понюхал, надул губы и укоризненно посмотрел на Нэгуро.       — Что это? Только каша была?       — Врач сказал, что тебе сейчас только кашу и бульон можно, так что ешь, — он взял ложку и принялся меня кормить. — Вкусно?       — Нет, конечно, — скривился я от первой порции. — Я не люблю серые безвкусные каши.       — С каких пор ты стал привередой? — спросил он, глядя на мою кислую мину. — Зато она не острая, как тебе нравится.       — Точно, она вообще никакая. Как будто туалетную бумагу ем.       Он улыбнулся.       — В следующий раз принесу бульон. Он повкуснее будет. Я попрошу, чтобы добавили специй.       — Я не умер от удушения, но я умру с голода, — горько вздохнул, закрыл глаза и откинулся на подушку. — Похоже, мне нужно перетерпеть все кары небесные.       Я тут же глаза открыл, но мельком заметил, что рука Нэгуро, уже почти касается моего лица. Не сразу сообразив, что происходит, я испугался и резко отмахнулся от него.       Контейнер вылетел у него из рук. Я, прикрывшись рукой, смотрел на него и тяжело дышал от выскочившего адреналина. Нэгуро спокойно стал убирать кашу с пола.       — Прости, я не понял… Прости… — затараторил я. — Я не сообразил в чем дело. Я… Я просто не успел. Я не знаю, как так получилось. Прости.       — Успокойся, Такеши. Я сам виноват. Ты предупреждал меня, не трогать тебя, — он выбросил всё и пошёл за тряпкой.       Почему я так испугался Нэгуро? Какая-то безумная реакция. Но если вспомнить, то его рука действительно показалась угрожающей. Даже непонятно, за что именно я переживал в тот момент.       Нэгуро всё убрал, но я остался без еды. Может, так даже лучше. Эта каша была отвратительной.       — Принести тебе ещё каши? Может, чего-то другого? — спросил Нэгуро.       — Сейчас ночь на дворе. Где ты её возьмёшь? Я потерплю до утра.       — Мы же в большом городе. Здесь люди живут и ночной жизнью. Я сейчас через интернет закажу.       — Эээ, тогда давай не кашу. Хочу лапшу с соусом, — мой желудок уже прописал всё меню. — И гренки.       — Сейчас тебе можно только кашу и бульон. Давай закажу бульон? — как же он любит обламывать. Сам бы попробовал в таком состоянии ещё отказываться от вкусной еды.       — Нэгуро, ты такой зануда. Сам ешь этот бульон, — я надул губы.       — Давай, я закажу тебе суп, но не с лапшой, а с кореньями?       — Хорошо, тогда пусть будет луковый.       Он сел за телефон. Я вспомнил почему-то, что мой опять разбили. Этот наркоман попал прямо по телефону, когда избивал меня.       — Нэгуро, понимаешь… твой телефон… Я опять его сломал.        Он утвердительно промычал и кивнул, но взгляд от телефона не отрывал. Не знаю, оправдываться мне или молчать. Какой это по счёту телефон?       Нэгуро, наконец, поднял голову.       — Ну что ж, придётся купить новый. Ты сказал, что уже ничего не будет как прежде. Похоже, что этот момент останется неизменным, — он улыбнулся.       Я расплылся вслед за ним. Никогда не думал, что разбитый телефон принесёт столько радости.