На пустой остановке в ожидании чуда

      Рука дающая есть рука забирающая.       Черный Пес знает: если не выполнит свою работу, государь вышвырнет его вон, как бездомную шавку. Не посмотрит на его преданность, на долгую службу — на побратанье на крови, когда государь был ещё княжичем, а он — Псом без чина. Потому Черный Пес вслед за соглядатаями, пригнувшись, чтобы не биться макушкой о низкие коридоры, торопливо отмеряет поворот за поворотом в лабиринтах душной, сырой, полумрачной темницы.       Если он — бешеная гончая, то они — охотничьи соколы. Что они заметят — то он хватает и рвёт до тех пор, пока не придёт рука властная, не стегнёт кнутом под рёбра и не прикажет оставить добычу.       А нынче добыча сладкая и дорогая, дороже лося иль кабана. Нынче в зубы Чёрного Пса попалась десница бунтаря, скрывающегося в тенях, наводящего смуту в народе да среди князей восстание собирающего.       — Господарь Черный Пес, — пригибаясь и подныривая под локтем, бормочет лазутчица. — Я вас уверяю, спрашивать ничего не придётся.       — Надеюсь, — рычит Черный Пес сквозь зубы и плотно застёгивает перчатки, — надеюсь, вы изрядно его поклевали, соколики мои. Время нынче дороже всех наших жалований. Пусть скажет имя, и мы даруем ему легкую смерть.       Десница — это кровавый след к бунтарю, пытавшемуся отравить государя прямо за трапезой. Черный Пес за государя, за своего господаря, готов четвертовать живьём: так его выучили.       — Господарь Черный Пес, — тенью вдоль стены, собирая с неё копоть и кровь на рыжий укороченный кафтан, проскальзывает другой лазутчик. — Господарь Черный Пес, простите мне мою дерзость, но с именем… Могут возникнуть трудности.       — У нас времени на трудности нет, — лаем разносится под потолок резкий ответ. — В наших руках — десница! Ежели бунтарь узнает, станет рубить концы.       Лазутчица давится густым воздухом, её мелко потрясывает, когда она растворяется в темноте, чтобы зажечь факелы. Лазутчик, помедлив, осторожничает:       — Боюсь, с этим мы опоздали, господарь Черный Пес.       — Что это значит?!       Черный Пес останавливается, как аршин проглотивши, и встревоженно вглядывается в темноту. Где-то там, щелкая огниво, мельтешит фигурка первого лазутчика. Черный Пес коротким поворотом головы приказывает отвечать и немедленно.       — Он жив, — выдыхает второй лазутчик и едва заметно покачивает головой: только русые, отросшие не по уставу, кудри едва подрагивают, — но все же вряд ли что-то скажет.       Лазутчица появляется с факелом в руках и манит ладонью за собой. Поворот, другой — они застывают перед скособоченной дверью в самую тёмную и холодную из камер темницы. Черный Пес протягивает руку за факелом, в его горле рычит дикий зверь:       — Значит, я лично из его глотки достану имя.       — Боюсь, и с этим вы опоздали, господарь…       Лазутчица понуро опускает и без объяснений гибкой черной кошкой ныряет в сторону от его руки, возложенной на тяжелое кольцо.       Дверь распахивается с грохотом, и Черный Пес, не размениваясь на представление, вцепляется длинными пальцами в колтуны на голове пленника, клубком свернувшегося в углу у самой двери. Он поднимается на удивление резво и охотно — для того, чья одежда измарана в крови донельзя, — и первое, что замечает Черный Пес — лицо. Перед ним грязное, перепачканное в земли и крови, разбитое, но крайне благородное лицо — такие сложно не различить, коли сам княжеского рода.       — Кто ты? — рокочет Черный Пес, вглядываясь в заплывшие глаза.       Пленник открывает рот, но ни слова вымолвить не может — только стонет, как прокаженный, как юродивый, как немой. А от уголка разбитых, испещренных корочками губ, тянется тонкая струйка запекшейся дочерна крови.       — Он не скажет, — шепчет лазутчица.       Пленник покорно кивает.       — Вы же сказали, он готов…       Пленник кивает вновь.       — Они вырезали ему язык, — лазутчик огибает обмершего на мгновение Пса и с силой оттягивает подбородок пленника вниз.       Тот и не сопротивляется особо. В черноте рта, освещенной дрожащим факелом, действительно безвольно болтается лишь жалкий обрубок.       — Ну пусть напишет!       Черный Пес разжимает пальцы и отряхивает ладони, как от золы. И видит, как безвольно болтаются неестественно длинные, окровавленные рукава рубахи пленника там, где должны быть ладони. Вместо них — гноящиеся обрубки, причиняющие, должно быть, невыносимую боль.       Черный Пес кидает через плечо полувзгляд на лазутчицу, она виновато кивает:       — Да. Мы вытащили его таким. Оставшуюся руку было уже не спасти.       — Дьявол!       Кулак опускается на дверь. Под ноги сыпятся труха да щепки, которые Черный Пес сердито распинывает начищенным сапогом. Не может быть, чтобы всё было скрыто так тщательно, что и следов не найти — не бывает. Любой, даже самый осторожный хищник обязательно оставит след, а уж добыча, знающая, что по её следам бежит охота, за версту пахнет страхом и глупостью. Черный Пес подходит к пленнику вплотную и, презрительно ощерившись, освещает его факелом. Пядь за пядью.       Бледная кожа да волос длинный — не знающий ручного труда. Заплывший глаз, надорванное ухо — сопротивлялся. Красные лоскуты плотной ткани — носил кафтан, по службе или по праздникам, теперь не спросишь. Кусочек красного шрама в дыре на рубахе.       Черный Пес опускает было факел ниже, но тут же возвращается, подносит пламя почти вплотную, так что его концы щекочут подбородок пленника. В близости пламени шрам обретает контуры клейма. Чёткий и узнаваемый рисунок.       В темноте камеры не видео, однако Черный Пес бледнеет; по спине, против его воли, прокатывается могильный холод. Черный Пес узнаёт этот шрам: за столько лет он узнает его и наощупь. Но пальцы-крюки, окоченевшие от догадки, хватаются за дыру и тянут вниз. Рубашка рвется надвое с треском.       На груди, под ключицей ближе к плечу, у пленника давным-давно зарубцевавшееся, но растревоженное побоями клеймо. Ощерившаяся собачья голова в профиль.       Черный Пес знает этот знак: псарня — школа для таких же, как он: младших наследников благородных семей, чья участь предрешена с детства. Быть цепными псами государя и его светлых князей.       Исполнять приказы, рвать глотки, перегрызать цепи, разнюхивать и разорять лисьи норы; убивать и умирать — ради своего господаря.       Черный Пес лихорадочно оглядывает пленника, однако, разумеется, не узнает, не вспоминает. Впрочем, это, быть может, и к лучшему.       — Он ничего не скажет, — отшатываясь от пленника, Черный Пес всовывает факел в мягкие пальцы лазутчицы.       В камере, оказывается, совсем нечем дышать: гарь, смрад и металлический привкус крови, сворачивающийся на языке.       — Господарь! — воспревает вдруг духом лазутчик. — А ежели ему дать в рот уголек? Пущай покалякает. Черный Пес ещё раз смотрит на пленника и качает головой:       — И даже так ничего он не скажет.       Пробормотав, что надобно пригласить сюда государя, Черный Пес собирается уходить. Он оборачивается — и не понимает, как пленник оказывается подле него на коленях. Он не цепляется, не кусается — только болезненно стонет, заливая кровью кафтан.       Лазутчик с лазутчицей кидаются оттащить пленника — Черный Пес в останавливающем жесте вскидывает ладонь: поздно.       — Чего тебе? — сощуривается Черный Пес, свысока глядя на пленника.       Кто знает, быть может, они на самом деле щенки одного помёта.       Пленник утомлённо мотает головой и недвусмысленно проводит обрубком вдоль шеи. Черный Пес наклоняется ниже:       — Ты предатель. Ты служишь предателю.       Пленник на мгновение опускает взгляд, а когда поднимает, Черный Пес с удивлением видит, как крупная слеза катится по изуродованному побоями и ножом лицу. Черный Пес резко распрямляется, вырывает полу кафтана из-под щеки пленника, так что тот грудой костей падает на пол, а потом отдает отрывисто-лающий приказ:       — Убить.       — Господарь, — с осторожностью касается его плеча лазутчица, — можно ли? Не прогневается ли государь? Мы ведь ничего и не выведали.       — Я знаю, кого искать. Этого довольно.       Черный Пес решительно покидает камеру, однако на пороге застывает, опомнившись, и уже не приказывает — просит:       — Убейте его быстро и безболезненно, соколики. Не хочу, чтобы он мучился.