Клуб убийц композиторов

Серебристый голос тенора отзвучал и смолк. Через несколько секунд раздались несмелые хлопки. Даже Розенберг два раза ударил ладонью о ладонь. Один только Сальери сидел, сложив руки на груди, и не сменил позы. Давали «Нескромного любопытного» Анфосси, и Сальери, даже из солидарности к земляку, не собирался поддерживать его после предательства — тот выбрал на главную партию немецкого певца Адамбергера. Публика принимала оперу холодно, и только одна ария у сопрано в первом акте тронула сердце Сальери. Адамбергер, надо признать, был певцом куда более высокого уровня, чем его партнерша по сцене, молодая Алоизия Ланге, — но слишком скучная музыка не давала ему раскрыться. «Плоско, поверхностно, вторично», — подумал Сальери, обернулся к остальным зрителям директорской ложи и встретил взгляд Розенберга. Тот вопросительно поднял брови, Сальери качнул головой. Директор театра поджал губы. Они слишком давно знали друг друга и уже умели говорить без слов. Сальери не собирался ни с кем спорить, ничего доказывать — он со скучающим видом огляделся, намереваясь уйти до финала. Но на сцену вновь вышла Ланге, и что-то удержало его в кресле. Должно быть, предчувствие. Она запела. Это было прекрасно. Так же прекрасно, как в предыдущий раз. Сальери сильнее сжал руки на груди: это не были гармонии Анфосси, — уж ему-то хватало ума и слуха понимать, что здесь вновь, уже во второй раз за вечер, вершится что-то истинное. Драматичная, и при этом такая прозрачно-хрустальная, в обрамлении из дивных скрипок, эта ария была подобна празднику, брызгам шампанского — и будто создана для голоса девчонки Ланге. Самый облик певицы преобразился. Сальери видел такое редко, — так бывало лишь в драгоценные моменты соприкосновения с подлинной музыкой. Сердце его замерло, дыхание остановилось в груди, он слушал, внимая каждой ноте и желая лишь одного — чтобы ария возможно дольше не заканчивалась. Его собственные аплодисменты потонули в шквале оваций, и Ланге бисировала. Сальери раздумал уходить с оперы и сидел до конца — но дальше всё вновь было плоско, поверхностно, вторично… — «Хотел бы выразить» и особенно «Нет, нет, ты не способен» были… великолепны, — сказал Сальери, когда все они выпивали прямо в комнате Анфосси в закулисной части Бургтеатра. — Поздравляю, мой друг. — Вы не нашли ничего умнее, как поздравить меня с тем, что мне не принадлежит, дорогой Антонио, — ответил Анфосси грубовато — он уже успел прилично набраться и распустил шейный платок. Щеки и кончик носа его горели пунцовым, как у заправского пьяницы. Пусть Розенберг теперь с ним нянчится, Сальери хватило прошлого раза, когда он вылавливал «дражайшего Паскуале» из канавы. — Что вы разумеете под словами «вам не принадлежит»? — очнулся от своих размышлений Сальери. — Две арии для Ланге написал ее свояк Моцарт. Вы, должно быть, слышали о таком? А нет, так еще услышите… Он недавно переехал в Вену — и буквально намедни перехватил моего тенора… — Адамбергера? Невелика потеря, — обронил Сальери, но тут вмешался Розенберг. — Моцарт, говорите? Одно это имя способно вызвать у меня несварение и газы. Чрезвычайно заносчивый господин, имел неудовольствие с ним пересечься как-то… лет двадцать назад. — Помилуйте, ему самому немногим больше двадцати. — Тогда это был, должно быть, его отец. — И что за история с Моцартом у вас вышла, Орсини? — вмешался Касти — как наиболее убежденный участник их кружка, он всегда звал директора Бургтеатра только итальянской частью его фамилии, нарочно игнорируя немецкую часть. — Это не то, о чем я стал бы болтать на пьяную голову, — отговорился Розенберг. — Значит, его сын здесь, в Вене… Как мы пропустили такое явление? Теряем хватку, господа. — Он нигде особо не засветился, — сказал Касти, доливая себе остатки шампанского. — Разве? — возразил Сальери. — Не его ли сочинения так вдохновенно встречала нынче вечером публика? Анфосси понурился. Касти отставил пустую бутылку на крышку клавира, непочтительный к инструменту, как все либреттисты. — А ведь верно, синьоры, — воскликнул он. — Кажется, у нас появился новый герой. Это работа для «Клуба убийц композиторов». Кто в деле? — Я, разумеется, — тотчас сказал Розенберг. — Я пас, мы с Моцартом вроде как приятели, — надулся Анфосси. — К тому же, сегодня нет кворума. Где Паизиелло, где… — Пустое, — оборвал Розенберг. — Мы вас услышали, дражайший Паскуале. А вы что скажете, Антонио? — Присоединюсь к решению большинства, — ответил Сальери дипломатично. — Тогда посовещаемся. Сальери махнул рукой, показывая, что не заинтересован ни в течении спора, ни в его исходе, и открыл новую бутылку. Когда он с наполненным бокалом сел в кресло, внезапно обнаружилось, что недавно услышанная музыка из бравурной арии продолжает звучать у него в голове. «Как хорошо, — подумал он рассеянно. — Целый вечер спасён ценой двух выходов одной, даже средней, певички». — …вы слышите, Антонио? Неужели совсем пьян? — Сальери поднял голову — оказывается, он успел задремать в кресле — и увидел перед собой Розенберга и Касти, чрезвычайно довольных собой. — Ну, проснулся, наконец! — сказал Касти. — Антонио, члены клуба постановили, что Моцарт интересен и подлежит изучению. Вам выпала почетная роль соглядатая… — Шпиона… — …и, возможно, палача. — Что? — возмутился Сальери. — Мы не тянули никаких жребиев. — И все же, выбор пал на вас, Антонио. — А почему, собственно, на меня? — Мы решили выбрать самого невинного, — пожал плечами Розенберг. — Моцарт не дурак, но он может обмануться вашими большими глазами, свежим лицом и наивной челкой. «Наивной челкой?» — пока Антонио кипел от негодования, Розенберг с кошачьей грацией склонился к нему и положил пальцы белой холёной руки ему на рукав. — Вы знаете, что делать, — сказал он. — Помните о сроках.