Клуб убийц композиторов

В сентябре Сальери обнаружил себя в совершенно новом окружении — они ходили теперь в театр с Моцартом, в ложу его приятеля барона Готфрида ван Свитена. Обыкновенно на всех постановках присутствовали: сам ван Свитен — напыщенный индюк — с супругой, Моцарт, одна из девчонок Веберов, с недавнего времени — госпожа Моцарт, свояки Моцарта — Ланге, а также Адамбергеры, Фишер и прочие венские музыканты, состав которых мог варьироваться. Это вышло не нарочно, Сальери как-то прогуливался в фойе, и Моцарт поймал его под руку. — Дорогой Антонио, у вас нет места на сегодняшнее представление? Пойдемте к нам! У Готфрида всегда найдется свободное кресло! Сальери хотел было ответить саркастически на предположение о том, что у него, императорского капельмейстера, нет своего постоянного места в императорском театре, но вдруг ему пришла мысль, что это отличный шанс сблизиться с Моцартом. Наивность этого мальчишки из провинции играла на руку Розенбергу и всему их кружку. Поэтому он сказал только: «Вы меня очень обяжете». Так он и оказался в стане врага. Впрочем, никто с ним не враждовал, во всяком случае, в открытую. А Моцарт и вовсе был рад его компании, похоже, искренне. Быстро они стали почти неразлучны. Даже отправились вместе на репетицию новой оперы Умлауфа. В тот день они были в театре вдвоем — никто из их новой компании не пожелал присоединиться. Сальери быстро потерял интерес к постановке, с музыкой ему было все понятно, откровений он не ждал — и потому разглядывал бледный профиль Моцарта в полумраке зала, удивляясь, как скоро это зрелище стало таким естественным для него. Ему нравилось наблюдать, как на живом лице Моцарта отражаются все чувства, которые вызывает в нем музыка и зрелище. Моцарт, конечно, был искушен и в том, и в другом, — его первая собственная опера была поставлена в Париже, когда Моцарту только исполнилось десять. И Сальери едва ли смог бы назвать его снисходительным к собратьям-музыкантам, но, в отличие от него самого, в Моцарте была какая-то невероятная доброта, а в его оценках никогда не скрывалась зависть. Моцарт обыкновенно вообще не задумывался о последствиях того, что говорил, но никогда и не ставил себе целью кого-то уязвить или обидеть. В своих оценках он был прямодушнее ребенка. Вот и теперь, услышав слишком банальный мелодический ход, он обернулся к Сальери и скорчил гримасу. — Если правда, что музыка рождается из звёздного света, то ни одна звезда сегодня не заглянет в эти окна… — сказал он печально. — Поднимемся ближе к звездам? — тотчас ответил Сальери. — Я знаю тайный путь с чердака на крышу. — С радостью! Никогда он не думал, что тридцатилетним мужчиной станет ходить по колосникам Бургтеатра, предназначенным для рабочих, что станет наощупь в кромешной тьме пробираться на чердак, искать там люк… К концу пути он уже вспотел, чувствовал себя всё нелепее и злился на себя за ту неуместную изобретательность, которую каждый раз пробуждало в нем присутствие Моцарта. Как будто рядом с ним он сам тоже становился мальчишкой, с доброй долей наивности и беспечной глупости. Но когда он наконец откинул крышку, и в лицо ему ударил прохладный ветер, а навстречу раскинулся звездный купол вечернего неба, когда Моцарт восхищенно ахнул за его спиной, все раздражение разом улетучилось. Они выбрались наружу и оба некоторое время разглядывали огни — внизу и наверху. — У вас паутина в волосах, — сказал наконец Сальери и осторожно протянул руку. — Вы позволите? — Да, уж пожалуйста! Глядите, и у вас. — Где? — Вот тут, на рукаве. Внизу лениво двигались тени экипажей и редких прохожих — в те дни, когда не было представления, жизнь на площади почти замирала, только перемигивались между собою масляные фонари. Отделенные от венской ночи всего-навсего тонкой изгородью, они двое сейчас были словно хозяева всего этого господнего мира, — раскинувшегося перед ними, как огромная театральная сцена. — Какое ясное небо, — заметил Сальери. — Если верить вашим словам, в Вене нынче должно родиться много хорошей музыки. Моцарт вопросительно посмотрел на него — и улыбнулся. — Мой отец говорил мне это, когда я был маленьким. Мы путешествовали тогда по Италии, — сказал он, вновь делаясь серьезным. — Почти каждый день мы были в новом городе и давали концерты. И после, вечером, он непременно гулял со мной перед сном, и мы с ним вместе смотрели на небо. Иногда я так уставал, что не в состоянии был идти, и тогда он нес меня на руках… Но без этой прогулки я бы всё равно не смог уснуть. Мой отец… он очень любит Италию. Мечтает вернуться туда однажды. — Отчего же не возвращается? — У него много работы… Скажите, Антонио, вы помните свое детство? Сальери показалось, Моцарт нарочно поспешил сменить тему, но он не стал противиться. — Помню, немного. Я был несносным мальчишкой — ни о чем думать не хотел, кроме музыки, и очень разочаровал отца, когда тот однажды застал меня за уроками скрипки. Он надеялся, я буду честным лавочником, как он сам и как его отец. Моцарт пристально взглянул на него. — Я сожалею о разочаровании вашего отца, — сказал он. — Но Господь назначил вам обращаться к звёздам. — Да… наверное, — сказал Сальери. — Не всем дано понять это! — с жаром продолжал Моцарт, по-своему истолковав его сомнение. — Но вы-то слышите. Ведь слышите, правда? Вена поёт! — и он засмеялся, раскинув руки навстречу ветру. Сальери молчал, растерянный. Моцарт сам казался ему в этот миг чем-то иным — бесплотным духом, звёздным светом, музыкой… Он думал о том, как странно распорядилась природа, создав нечто столь прекрасное — и не заключив это в женское тело, перед которым могли бы трепетать и преклоняться мужчины. Ему вспомнились кастраты, удивительные существа с нежными голосами и лицами падших ангелов. Божества на сцене — и слуги своих богатых покровителей за кулисами. Слуги, готовые исполнить любую прихоть… С холодком, пробежавшим по спине, Сальери вдруг осознал, какое кощунственное направление приняли его мысли. Как музыкант, он всякий раз старательно гнал от себя земные страсти… Но Моцарт был рядом… так близко, что можно было коснуться рукава его сюртука. Моцарт, Моцарт, сладчайшее из имён… Золотые кудри, беспечная улыбка… Моцарт был влюблен во весь мир, и от этой любви Сальери, как тать, похитил малую искру — чтобы согреться, ему было довольно и этого. «Если бы это была женщина, я сделал бы её своей, — с ужасающей ясностью подумал он вдруг. — Я стоял бы перед ней на коленях… целовал ей ноги… Всю свою жизнь служил ей, благословляя каждый ее шаг…». Он отвернулся, в ужасе пряча от Моцарта свое лицо, искаженное страданием, и увидел по левую руку от себя сонм падших ангелов. Он не заметил, когда они успели спуститься на крышу. Но они тоже видели Сальери — и приветствовали как своего. Как одного из них.