Клуб убийц композиторов

В перерыве репетиции Сальери ждал за сценой, в своей комнате. Моцарт явился без стука и запер за собой дверь. — Пришла пора нам поговорить откровенно, Антонио, — заявил он с порога. — Вы в меня влюбились? Сальери замер истуканом там, где стоял, потеряв дар речи. «Вы ничего больше как самонадеянный мальчишка. О чем вы только думаете. Премьера на носу, у вас нет первой скрипки, а вы…», — хотел сказать он, но не смог. Вместо этого предательские уста его, разомкнувшись, выдохнули беззвучное: «Да». Моцарт мягко улыбнулся. — Все хорошо. Я вас не осуждаю. Можете поцеловать меня, если хотите. «Если хотите». Сальери нервно сглотнул. Моцарт приблизился. Опустил руку ему на плечо и слегка сжал, давая привыкнуть к себе, к ощущению близости. «Вот так просто? Какой он смелый… Какой безрассудный…», — дальнейшие мысли исчезли, потому что Моцарт сам поцеловал его. Сальери поначалу даже не мог ответить и только тихо стонал ему в губы. Он ничего не запомнил от этого первого поцелуя, кроме звона в ушах и сердца, колотящегося о ребра. Перед глазами стояла золотая пелена. — Что вы сделали со мной? — спросил он, когда Моцарт отстранился. — Ничего особенного. Такое случается, Антонио. И поначалу это приносит только радость. — Поначалу? — Боль обязательно придёт. Но позже, — и Моцарт впервые отвёл взгляд. — Я никому не позволю сделать вам больно. Моцарт снова посмотрел на него, чуть более внимательно, чем прежде. — Не давайте мне обещаний, — сказал он, и Сальери опять почувствовал себя мальчишкой рядом с ним. Он ждал, что Моцарт что-нибудь добавит к сказанному. Но тот отступил на шаг и лениво упал в кресло, проделав это с невероятной грацией, и закинул одну ногу на подлокотник. Сальери как завороженный уставился на его икры в белых чулках и невозможные франтоватые бантики им в тон на туфлях, там, где все венцы обычно носили пряжки. Что-то словно толкнуло его. Он опустился на колени возле кресла и стянул туфлю. Сжал в руках изящную ступню. И, склонившись, стал целовать ее. Изумленный взгляд Моцарта и приоткрытые в немом вопросе губы моментально согрели ему душу — и вскипятили кровь. Все происходило теперь наяву, как в его фантазиях: он много ночей мечтал, как будет целовать эти ноги, о большем он тогда и думать не смел… Изумление во взгляде Моцарта внезапно сменилось трогательной серьезностью. — Антонио, — сказал он заметно охрипшим голосом. — Встаньте. Вам ни к чему… Сальери покачал головой. После всего, что он передумал и перечувствовал за эти полгода, он не мог представить себе более правильного места, где ему следовало быть, кроме как здесь: на коленях перед Моцартом, у его ног. Перед глазами вновь разгоралось золотое сияние. Несколько раз сморгнув, Сальери почувствовал на щеках горячую влагу. Моцарт осторожно вытянул ступню из его рук и сел прямо. Его взгляд опять поменялся и выражал теперь растерянность и робость. «Не так уж ты искушен в любви, как хочешь казаться, Вольфганг», — подумал Сальери, и эта мысль пролила ему на сердце утешительный бальзам. И, хотя смотреть на Моцарта было все равно что смотреть на солнце — его сияние причиняло боль — Сальери не отвел взгляда. И был вознагражден за это правом увидеть, как на губах его возлюбленного расцветает пока еще несмелая — но по-новому искренняя — улыбка.