Клуб убийц композиторов

Времени было слишком мало, а дел — слишком много, Сальери вызывал оркестр на репетиции по два раза — утром и вечером — всю неделю перед концертом, и все-таки нашел минуту, чтобы написать письмо тому юноше, Йозефу Вайглю. Оказывается, Вайгль тоже когда-то писал к нему, и Сальери теперь, спустя время, дал согласие быть его учителем — в первую очередь для того, чтобы защитить юного клавесиниста и начинающего композитора от «Клуба убийц». «Если хотите услышать действительно выдающуюся музыку, приходите на благотворительный концерт, который я буду вести в июне», — приписал он в конце и не сомневался, что мальчишка придет. Он и остальных своих учеников пригласил, а их было у него немало. Репетиции возвращали ему утраченную радость. От встречи к встрече музыка звучала всё стройнее, все ярче узнавался в ней Вольфганг, и это было одновременно и счастьем, и мучением. На последней репетиции Сальери уже не мог сдержать слёз. Он думал, музыканты станут смеяться над ним, но увидел, что многие из них тоже с большим волнением играют эту музыку, и внезапно, может, впервые за всё время жизни в Вене почувствовал свою настоящую, глубинную музыкальную связь с этими людьми. И это был лучший концерт в его жизни. Лучший, потому что музыканты совсем иначе, куда искреннее доверяли ему теперь, и музыка звучала как дыхание, сладко замирая и поднимаясь ввысь, — и в унисон с движениями смычков дышал весь тысячеликий Бургтеатр. И когда зал взорвался овациями и на сцену полетели цветы, Сальери впервые пожалел, что не дождался Моцарта из Праги, — ведь всё это было ему, для него. Это Моцарт должен был стоять здесь, на сцене, и купаться в лучах заслуженной любви и славы. …Первым, кого Сальери увидел за кулисами после концерта, исключая его оркестрантов, разумеется, — был Моцарт. Он избавился от бантиков на туфлях, от блестящих аляповатых сюртуков и одевался теперь строго и монохромно — в чёрное. Если бы не расшитые серебряной нитью сюртук и жилет, Сальери даже решил бы, что Вольфганг в трауре. — Симфония? Хороший выбор, — сказал Вольфганг, пробираясь к нему среди стульев и суетящихся музыкантов. — Вы же в Праге, — сказал Сальери, невольно замирая и не делая попытки приблизиться. — А, понимаю… Ван Свитен вам всё сказал. Он мне никогда не нравился, — продолжал он, скрывая нервозность за досадой. — Почему вы улыбаетесь? Он сейчас стоит за моей спиной, да? — Нет, — покачал головой Моцарт. — Я улыбаюсь вам. Не ожидал, что вы станете играть мою музыку. — Можете считать меня сентиментальным болваном. — Вы и есть сентиментальный болван, — ответил Моцарт ласково. — И ещё вы, кажется, действительно любите меня, Антонио. — Да, — сказал Сальери, снова, как тогда испытывая и страх, и восторг, и радость, потому что Вольфганг все еще был прекрасен, как драгоценность, как солнечный луч. — Да, я люблю вас, может, больше, чем прежде… ваша музыка… видите, — щипало в глазах, и он прижал к лицу манжеты, — ваша музыка трогает сердца даже самых отъявленных злодеев. — Вы не похожи на злодея. — А на кого я похож? — На того, кто потерян. — Наверное, — медленно кивнул Сальери. — Но сегодня я видел свет. Я шёл за ним. Моцарт вновь едва заметно улыбнулся. — И вот вы здесь. — И вы тоже, — сказал Сальери. Он смотрел и никак не мог насмотреться. Взгляд Моцарта стал лукавым, а улыбка проявилась заметнее. — Значит, не хотите распевать дуэтом грустные песенки? — спросил он. — Вы и это слышали? — Это случайность. Я был в гостях у ван Свитена в тот день… Клянусь, я не собирался подслушивать, но просто не смог уйти — мне еще никто не молился так жарко. — Вольфганг, — сказал Сальери тихо. — Вольфганг.  Как давно его губы не произносили это слово! Сальери положил ладони на щеки Моцарта и почувствовал, как под его пальцами загорается румянец… Взгляд Вольфганга становился все более изумленным — и веселым. — На нас сейчас будет смотреть весь Бургтеатр… — Пусть, — прошептал Сальери. — А что на это скажут твои друзья? Розенберг и прочие? — Бог с ними. Заберемся на крышу, Вольфганг? Моцарт поднял брови: — Прямо сейчас? Но возражал он не всерьез, и Сальери решительно увлек его за собой. Правда, до крыши они так и не добрались, потому что слишком соскучились друг по другу и стали целоваться, едва прикрыв за собой дверь комнаты Сальери. Возможно, они даже забыли ее запереть. Сальери еще успел подумать об этом, пока, подхватив Вольфганга на руки, нес его к кушетке, а потом, когда тот с улыбкой откинулся на подушки, и эта мысль улетучилась. Сальери склонился к нему, возвращая и улыбку, и поцелуи. Он не хотел больше ни одной минуты потратить зря. Он собирался грешить, совершать глупости, ошибаться… жить. До изнеможения. Fin.