Мутно-голубая вода

Годжо сидел на полу куба с ребром в три метра, обхватив себя за согнутые колени. Во всяком случае, он хотел думать, что сидит именно на полу. С таким же успехом эта могла быть одна из стен или потолок. Но ему не хотелось двигаться, чтобы это проверить. Хуже всего был цвет стен — мутно-голубой, как будто смотришь сквозь толщу воды. Казалось, вдохнёшь — и жидкость затопит лёгкие. Не обязательно быть на разных концах радужного спектра, чтобы быть противоположными: глаза Годжо, больше не скрытые повязкой, которая потерялась где-то в Шибуи, были яркого небесно-голубого оттенка, — а дистанции большей, чем между глубиной океана и высотой небосвода, не найти. Всё это, конечно, было сделано специально для него. Если исключить консервативных старейшин, больше всего Годжо ненавидел воду. Потому что он, рождённый летать, способный использовать проклятые техники со вселенским размахом, не умел плавать — вода прямо противоположна космосу, которому он принадлежит. Он бы не утонул, но приятного мало. Годжо был здесь совсем один, и делать было решительно нечего. Но, пожалуй, лучше бы оно так и оставалось. Перед ним стоял самозванец, выдающий себя за Гето. Он был последним, что помнил Годжо до того, как попал сюда. Но Темница рассчитана только на одного, и этим одним единственным был Годжо. — Ты не настоящий, — безапелляционно заявил он и, надо же, не захлебнулся, воды здесь всё же не было. — Тебя здесь не должно быть. — Я плод твоего воображения, — не стал спорить лже-Гето. — Нет, — покачал головой Годжо. — В моём бреду Сугуру был бы жив. Похоже, Темница пропиталась твоей проклятой энергией и смогла воспроизвести твой образ. — Может и так, — пожал плечами самозванец. — Но я же лучше Сугуру. — Нет. — Да. У меня все его воспоминания, даже те, о которых он сам забыл. Но я не он. Мне ничего не стоит рассказать все его секреты, все потаённые мысли, что он никогда бы не произнёс вслух. — Тогда расскажи, как выбраться отсюда, — ухмыльнулся Годжо. Всё-таки наличие собеседника, даже если он воображаемый, прогоняет апатию. — Не знаю. Я никогда не был внутри Темницы, а открыть снаружи ты не сможешь. Лучше спроси что-нибудь другое. — Сугуру мёртв и унёс свои секреты с собою в могилу. Там они и должны оставаться, — серьёзно сказал Годжо. — Ты действительно так думаешь? Годжо не ответил. — Тогда, может, ты расскажешь мне свои секреты? Ты здесь всё равно на ближайшую вечность, — спросил самозванец. Годжо продолжал его игнорировать, как назойливую муху. Только позу сменил, распрямив ноги и откинув голову, чтобы глаза смотрели вверх. Смог бы он убить Гето во второй раз? Он уже проходил через это и знает, что за этим последует. Вынесет ли он это снова, чтобы Гето точно не вернулся с того света? Дрогнет ли его рука или он твёрдо уверен, что поступает правильно? У Годжо был период, когда он зачитывался научно-фантастическими романами. Среди них был и «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» Филиппа Дика. Годжо, казалось, напрочь о нём забыл, но сейчас как нельзя кстати в памяти всплыл один фрагмент, как будто он только вчера его прочитал. Андроид Рейчел Роузен спала с охотниками за головами, чтобы те после не могли убить её и других андроидов с её внешностью. На эту удочку попал и Рик Декард, главный герой. Он не смог убить Рейчел, но относительно легко «прихватил» Прис Стрэттон — её двойника. И всё же, несмотря на схожесть ситуации, Годжо не мог соотнести себя с Риком Декардом. У него нет жены с депрессией, модулятора настроения «Пенфилд» и электрической овцы, которую он хотел бы поменять на настоящее животное. Зато есть самые сильные проклятые техники и мечта свергнуть старейшин, ради которой он воспитывает новое поколение шаманов. И он не спал с Гето, но их связь и без этого была сильной и глубокой. Они с Риком Декардом слишком разные. Самозванец всё ещё был здесь и молчал, словно терпеливо ждал, когда Годжо вернётся к их беседе. Годжо больше не мог видеть это лицо, не после всех тех мыслей, что он сейчас передумал. В Темнице у него нет проклятой энергии, но она и не нужна ему, чтобы прогнать тень на воде. Достаточно лишь махнуть рукой, чтобы образ лже-Гето пошёл рябью и растворился. Эх, вот бы так же просто выгнать его из головы...

***

Наверное, Годжо поспешил с выводами насчёт «просто». Потому что лже-Гето появлялся снова и снова, а он снова и снова его прогонял. Иногда сразу же, как только тот появится, иногда мог позволить себе небольшой разговор. И в конце концов плюнул и перестал прогонять: всё-таки лже-Гето настоящий владелец Темницы, а Годжо так, всего лишь гость. Узник. — Может, скажешь, кто ты такой? — спросил он, когда самозванец предпринял очередную попытку его разговорить. — М-м-м... О какой из моих тысячи личностей ты говоришь? Ты не мог бы уточнить, пожалуйста, — издевался тот. Настроение у него было игривое. — О той, которая проклятый дух, что захватывает тела людей после их смерти. — А, ты про эту... Да, в общем-то, ничего интересного, кочую из тела в тело по мере надобности. — У тебя есть имя? — Кенджаку, — представился самозванец. На этот раз не стал приподнимать крышку черепа в пародии на вежливый жест со шляпой. — Не рад знакомству. — А я напротив очень ждал нашей встречи в Шибуе. Я так долго её планировал, чтобы всё вышло идеально. Хотел тебя впечатлить. Годжо фыркнул. Как бы ни хотелось отрицать, но у Кенджаку это получилось. Иначе он бы не был заперт здесь. — И что тебе от меня нужно? — спросил он. — Да в общем-то ничего, — пожал плечами лже-Гето. — А вот тебе, похоже, от меня что-то нужно. — Ну да. Выбраться отсюда. Разве это не очевидно? — Нет. Что-то ещё, кроме этого. Годжо молчал. Если ему действительно что-то надо было от Кенджаку, он этого не знал. Себе он врать не привык. А вот от Гето... Неважно. Он убил Гето ещё год назад. Когда-нибудь он его отпустит. А пока что... Годжо ещё не тронулся умом, чтобы в Кенджаку видеть его. Даже без шва на лбу он бы всё равно узнал в лже-Гето проклятого духа. — Сколько времени я уже здесь нахожусь? — спросил Годжо. — Не знаю. Я заперт здесь вместе с тобой, — пожал плечами Кенджаку. Всё-таки Темнице по-своему удобно. Времени Годжо не чувствует. Ему не хочется ни спать, ни есть, ни пить, ни по нужде сходить. Только выбраться отсюда, пока он не сошёл с ума. Или он уже? Не исключено, что Кенджаку лишь его галлюцинация, которая знает не больше, чем он сам. Но сбежать отсюда он никак не может — Годжо это чувствует. Остаётся только надеяться на людей извне, что они будут достаточно сильны, чтобы освободить его. Здесь нет ни жизни, ни смерти. И если Годжо когда-нибудь выберется из этой Темницы, вполне возможно, что привычного ему мира не будет существовать, а все знакомые люди будут давным-давно мертвы. Может, только проклятия останутся, но по ним Годжо совсем не скучает. Даже по Сукуне, которого он видел каждый день в теле Юджи. — Ты можешь как-то доказать, что ты не моя галлюцинация? — спросил Годжо. — Нет. Зачем мне это? Я буду для тебя тем, кем ты захочешь, — ответил Кенджаку. — По-твоему я хочу разговаривать с тем, кто вселился в мёртвое тело моего лучшего друга? — Не знаю, это ты у себя должен спросить. Годжо хоть и был гением, но всё же не мог выбраться из собственной ловушки разума. Невозможно обыграть самого себя. Шанс, что он всё же говорит с частичкой Кенджаку, — пятьдесят процентов. Вторую половину Годжо ставил на то, что это его умирающий мозг подкидывает всякие видения. Годжо протянул к нему руку — он никогда не пробовал узнать, какой этот призрачный лже-Гето на ощупь. К своему удивлению, он не прошёл сквозь него, хотя именно этого и ожидал. Но тепло от него было не такое, как от человеческого тела, а словно у него под кожей-оболочкой плескалась тёплая вода. А может, это Годжо изменился и только для самого себя остался всё тем же человеком. — Ты ведь с Гето так и не переспал, хотя хотелось, — сказал Кенджаку. — Я не буду это с тобой обсуждать. — А с ним? Неужели никогда не хотелось узнать, что он думает по этому поводу? — Нет, — слишком быстро ответил Годжо. — Ты лжёшь, — раскусил его Кенджаку. — Впрочем, это к лучшему. Было бы очень обидно, если бы вы друг друга хотели, но так и не смогли сблизиться достаточно, чтобы поговорить об этом. Нет. Только не это. Годжо не хотел этого знать, но слова уже влились через уши ему в мозг и не хотели выливаться обратно. — Каждый хоть раз хотел Годжо Сатору, в этом нет ничего удивительного, — старался скрыть боль за напускной бравадой Годжо. Обычно работало, но не сейчас. — Но не каждого хочет Годжо Сатору, не так ли? — парировал Кенджаку. — Теперь кусай локти. Или... — Что «или»? — Годжо проклинал себя, что так просто повёлся на провокацию. И более того, продолжал вестись. — Нет, не буду говорить, тебе же не интересно. — Ты меня заинтересовал. Если сказал «А», говори и «Б». — Ну ладно-ладно, убедил, скажу. Конечно, прошлое уже не вернуть, но кое-что можно сделать прямо сейчас. — А конкретнее? — Ты можешь переспать с ним сейчас. — Ты не он. — Я могу быть им. Я могу быть для тебя тем, кого ты захочешь. — Ты повторяешься. Зачем тебе это? — Да, в общем-то, не зачем. А тебе? — Я не буду с тобой спать. — «Не буду», но не «не хочу». Ты хочешь его, Сатору? — Да, всё ещё! Теперь ты доволен?! — разозлился Годжо. — Не совсем. Для полного счастья мне не хватает физического контакта. Того самого. — Я же сказал, что не буду с тобой спать! — Это мы ещё посмотрим. Годжо окончательно вышел из себя и, махнув рукой, прогнал тень лже-Гето, как тысячу раз до этого. Но знал, что тот ещё вернётся, и этот разговор повторится и будет повторяться до тех пор, пока его не вытащат из Темницы. Или пока Кенджаку не получит то, что хочет.

***

Хоть Годжо и прогнал Кеджаку, прогнать его слова из головы не получалось. А тот, как назло, не появлялся, чтобы можно было завести разговор на другую тему и отвлечься. Годжо по-прежнему не испытывал никаких базовых человеческих потребностей. Кроме какого-то невнятного возбуждения. Возможно, если бы Кенджаку решил с ним обсудить любимое блюдо или меню ресторана, у Годжо появился бы аппетит и желудок свело от голода. Но проверить это всё ещё не было никакой возможности. — Ну что, подумал над моим предложением? — спросил наконец-то появившийся Кенджаку. — Не понимаю, о чём ты, — солгал Годжо. — Жаль. Но я сегодня добрый и могу напомнить об этом. — Не нужно. — Так ты всё же помнишь? — фальшиво обрадовался Кенджаку. О таком забудешь. В этой водной пустоте каждое слово будто бы навсегда остаётся в памяти, как выгравированное на камне. А тем более такое. Годжо разбередил рану, о которой даже не подозревал. Возможно, всё дело в Темнице и в том, как она меняет восприятие. Как-никак Годжо здесь не на курорте, предполагается, что он должен страдать. Именно этим он и занимается. — Я всё ещё не понимаю, зачем тебе это, — сказал он. — Поверь, я и сам не понимаю. Это тебе нужно, а не мне. Годжо не мог не согласиться с ним. Всё-таки проклятые духи ничего не чувствуют, а если к тому же этот проклятый дух его галлюцинация... Без шансов. — Тогда, может, ты знаешь, почему мне это нужно? — спросил Годжо. — Наконец-то правильные вопросы задаёшь, Сатору, — улыбнулся лже-Гето, но как-то мрачно, и ничего хорошего это не предвещало. — Ну так что? — Я бы сказал, что ты хочешь переспать с Сугуру, но давишь в себе это желание. Может быть, слишком давно. А теперь, когда ты наедине с самим собой, контроль держать очень сложно, да и не нужно. Потому что никто не увидит и не узнает. Кроме тебя. Но с этим ты как-нибудь справишься. В конце концов, что плохого в том, чтобы поддаться своим желаниям? Это только сделает тебя счастливее. Годжо задумался. Нет, не сделает. Во всяком случае, именно это желание не стоит воплощать в жизнь. Потому что он уже слишком давно упустил эту возможность. И что бы Кенджаку не говорил, Гето мёртв, и этого не изменить, как и прошлое. — Что-то не так? — спросил Кенджаку, когда пауза слишком затянулась. — Ты хороший психолог. Наверное, — ответил Годжо. — Но кое в чём всё же не прав: секс с тобой не сделает меня счастливее. — Ты в этом так уверен? Ты же даже не попробовал. — Я не буду пробовать, я не хочу этого. — Ты хочешь не хотеть этого. Но ты и сам знаешь, что это невозможно. Ты либо хочешь, либо нет, и в твоём случае верно первое. — Всё зависит только от меня, только я могу распоряжаться своими желаниями. Особенно теперь, когда Сугуру мёртв. — Он не настолько мёртв, как тебе хотелось бы. Вот он, стоит перед тобой, точно такой же, как в тот день, когда ты его убил. Ну, может, только шрам на лбу появился. Вся его личность вот здесь, — Кенджаку постучал пальцем по своему виску. — Правда, с тех пор, как ты его убил, воспоминания больше не прибавляются, да и тело уже не совсем человеческое... Но теперь вы в равном положении, Сатору, ты ничем не отличаешься от него. — Я мёртв? — спросил Годжо. Он, помня, что его заточили в Темницу, считал себя живым. Но если он мёртв, это бы многое объяснило — он в своём персональном Аду, и мучитель у него один из лучших. Впрочем, он не был уверен, что потом не придут другие, сделав ещё больнее. — А это похоже на смерть? — развеселился Кенджаку. — Не знаю. Что-то она недостаточно мучительная. Видимо, в своей жизни я всё же что-то сделал правильно. — Тогда ты в Раю, Сатору, потому что в Аду бывший лучший друг не предлагал бы переспать, а просто взял и изнасиловал. — Да, пожалуй, — согласился Годжо. — Но это не может быть Раем. Во всяком случае, точно не моим. Значит, я пока ещё жив? — Если это состояние можно назвать жизнью, — пожал плечами лже-Гето. — Значит, я всё ещё в Темнице, — решил Годжо. — Знаешь, это так похоже на Чистилище. А ты как будто проверяешь меня, решая, в какую сторону качнутся весы. Значит, я не должен поддаваться на твои уговоры и спать с тобой. — А если здесь действует другая мораль? Что если ты должен удовлетворить свои желания, чтобы тебя ничего не тяготило, и только тогда можно будет что-нибудь решить? — А если всё зависит от моей интерпретации? Как тогда узнать правильный ответ? — Разобраться в себе. — Ну а чем же ещё заниматься в Темнице, — согласился Годжо. — И что же ты считаешь правильным? — Я всё ещё не хочу спать с тобой. Точнее, хочу не хотеть, ну, ты понял. Но тогда ничего не изменится, — задумчиво протянул Годжо. — Тогда лучшим решением будет переспать с ним. — Хоть это тело Сугуру, управляешь им всё равно ты. Может, в тебе и есть его личность, но переспать с ним точно не получится. — Это значит «нет»? — уточнил Кенджаку. — Это значит, что я всё равно не получу то, что хочу. — Но ты получишь что-то взамен. — Так я могу с любым человеком переспать, потому что никто из них не он. — Да. Но только если ты выберешься отсюда. — Не «если», а «когда». Меня обязательно освободят. — И когда же это будет? Ты ведь даже не знаешь, сколько прошло времени. Может, всего минута, а может, сто лет. — Тут ты прав, — вздохнул Годжо. Ему бы отправить Кенджаку восвояси, но кто знает, когда он появится в следующий раз. А плохая компания в данном случае лучше, чем вообще никакой. — И пока ты здесь, будешь блюсти целибат? — спросил Кенджаку. — Придётся. Мы ведь всё равно не сможем это сделать. У меня не стоит и у тебя, думаю, тоже. Что уж говорить про отсутствие смазки и презервативов. — Они нам не нужны, здесь и без них всё получится. — Даже без эрекции? — ухмыльнулся Годжо. — Она уже есть. Посмотри на себя, — сказал Кенджаку. Годжо послушался его и перевёл взгляд на свой пах. Действительно, там было что-то, что в привычном мире он принял бы за эрекцию. Но он совершенно не ощущал, как кровь приливает к нижней части тела, словно это был вовсе не его член. Под буддистской робой, которую ещё Гето носил при жизни, ничего не было видно. Кенджаку, поняв, что Годжо перестал сопротивляться и пристально смотрит на него, стал раздеваться. Он делал это медленно, не спеша, как усталый человек, пришедший домой после работы, словно и не пытался соблазнить Годжо. За те десять лет, что они не виделись, тело Гето изменилось, и Годжо не был уверен, что мог бы узнать его по родинкам, шрамам, оттенку кожи, рисунку вен — у него было не так много возможностей изучить их и запомнить. А полностью голым он, пожалуй, и никогда не видел Гето. И сейчас внимательно рассматривал его тело, стыдливо опуская взгляд на стоящий член. Он всё ещё не решался прикоснуться к телу Гето, как будто тот был картиной на выставке, на которую можно смотреть, но нельзя трогать. Годжо даже на секунду не мог забыться и представить, что перед ним Гето. Может, ему стоило сильнее сопротивляться, чтобы до этого не дошло. Происходящее сильно отдавало некрофилией и чем-то ещё сильно извращённым, чему Годжо не мог дать название. Было ощущение, что у него нет другого выбора, как нет и выхода из Темницы. Кенджаку не торопил его, и Годжо, сдавшись, тоже стал раздеваться. В мире за пределами Темницы он хотел бы быть снизу, лечь под Гето, отдавшись ему полностью. Но здесь перед ним был даже не человек — проклятый дух, а восприятие сильно изменено. Годжо всё ещё не был уверен, что это не его галлюцинация. Поэтому он хотел хоть как-то контролировать ситуацию и вести. Лже-Гето позволил усадить себя на колени, и Годжо, запустив пальцы ему между ягодиц, убедился, что Кенджаку был прав — он уже был влажным и растянутым, готовым принять хоть сразу до основания. Как будто Кенджаку специально это сделал. Впрочем, может, так оно и было. Годжо довольно быстро опустил его на свой член, не сомневаясь, что лже-Гето к этому готов. Ощущения от проникновения были правдоподобными, но нереалистичными. Лже-Гето сладко простонал, откинув голову с длинными чёрными волосами назад, и сильнее вцепился в его плечи, и Годжо казалось, что он то ли занимается сексом в воде, то ли с водой. Лже-Гето принялся его объезжать, несколько жёстко двигая бёдрами. Спермы не было ни у одного из них. Просто в какой-то момент Годжо словно с головой окунули в воду, стало неожиданно приятно, как при оргазме, и больно, но это можно было считать за «кончить». От эрекции не осталось и следа. Лже-Гето резво встал с колен Годжо, как ни в чём не бывало, будто не он только что выгибался и стонал от проникновения. Только лицо всё ещё было красным и волосы были влажными от пота. Одежда появилась на нём так быстро, будто он и вовсе не снимал её. Годжо не успел ничего спросить у Кенджаку — тот впервые исчез сам. Ему самому всё ещё было хорошо, и он завис животом кверху, как дохлая рыба, где-то между параллельными гранями куба. С таким же успехом он мог бы качаться на волнах в море. Но он вроде бы был жив и почему-то одет. И больше не думал о том, что будет болтаться здесь ближайшую вечность, пока его кто-нибудь не спасёт.