А может...?

То, что в его квартире тихо, не то, чтобы удивляет, скорее просто немного настораживает. Минхо часто мог абстрагироваться от внешнего мира в своей личной крепости, и, если бы не было обязанности ходить в университет и на подработку, он бы даже носа на улицу не показывал без острой на то необходимости. Но даже при общей тишине, полной её назвать невозможно. А сейчас нет ни лёгкой музыки, играющей из колонки с плавно меняющейся подсветкой, ни шума работающего процессора компьютера, ни включенного для фона телевизора с каким-нибудь рандомным аниме. Даже настенные часы не издают ни звука, потому что лежат мертвым пластиком с разбитым стеклом на полу, а рядом, отвернув черненький носик к стене, валяется мягкий плюшевый кот, любимая игрушка кошатника Ли Минхо. И это настораживает, потому что несмотря на любовь Минхо к тишине и мирному уединению, он боится оставаться в полном беззвучье и одиночестве, хотя и всем твердит об обратном. Он начинает паниковать в собственной квартире, если в ней нет хоть какого-нибудь источника звука. Звенящая тишина пугает, цепляет своими скользкими руками и разрывает по разным сторонам. Чан заходит в пустую кухню, здесь, кажется, вообще не ступала нога человека по крайней мере день точно, потому что все стоит в точности так, как Чан помнит вчера, разве что на самом краю стола, грозясь упасть, лежит кружка, которая держится только из-за удачно подставленной ручки, и вода мелкими каплями стекает на пол, в небольшую лужицу на гладком паркете. Глубоко вздохнув, Чан ставит контейнер со свежей выпечкой на стол, молоко — в холодильник, а там замечает еще один контейнер, прозрачный, с зеленой крышкой, тот, что он оставлял вчера с обожаемой Минхо острой лапшой из кафешки недалеко от квартиры Чана. Тишина так и продолжает давить на уши, хозяин квартиры даже и не думает выходить навстречу гостю, и Чан вправе подумать, что его парень спит, если бы не так хорошо знал его вдоль и поперек, как и то, что Минхо терпеть не может спать днём, особенно в воскресенье, когда на следующий день в семь утра нужно подниматься и идти в университет. В груди начинает неприятно сжиматься, когда до него наконец доходит, что это все может означать. Но тихо, стараясь сильно не топать, чтобы в случае чего не напугать его, через коридор, стены которого увешаны вьющимися цветами в горшках, заходит в комнату Минхо. Шторы задернуты и свет выключен, так что даже тусклые лучи солнца, пропадающего в линии горизонта, не попадает в комнату, а на кровати, поджав к себе колени и край мягкого пледа, лежит Минхо. Совершенно не двигаясь и не реагируя на вошедшего парня. — Эй, Минхо, — зовет он своего парня и садится на пол рядом с кроватью. — Хмыкни, если живой. Минхо издает что-то похожее на резкий выдох и открывает глаза. Уставшие и будто безжизненные, он даже не открывает их полностью, а смотрит через полуопущенные густые ресницы, именно такие, которые хотят себе тысячи девушек и постоянно в шутку завидуют тем парням, которым досталось такое, но Минхо ненавидит эти ресницы. Как и почти каждую часть своего тела. — Ты снова не ел, — все так же мягко говорит Чан, осторожно, чтобы не нарушить личное пространство Минхо, — Неужели не голоден? В ответ получает лишь мелкое покачивание головой. Нет ни привычных подколов вроде «моя любимая домохозяйка», нет ни ухмылки, так полюбившейся Чану, а от пустого взгляда все внутри разбивается, как те часы в гостиной напротив прихожей. И без слов Чан понимает, что происходит, ведь за то долгое время дружбы и не такое долгое время отношений, он выучил каждый аспект своего парня, каждую мелкую детали и изменение в поведении, и то, что сейчас происходит — не единоразовое явление. Через это ему уже посчастливилось пройти. И в этот раз ничего не изменится. Для Минхо приступы апатии нередки. Даже, справедливо сказать, систематические. После так называемой «маниакальной фазы», когда на Минхо накатывает радость, счастье, эйфория, вдохновение и все такое прочее, когда душа поет, а тело летает, наступает в конечном итоге полное опустошение, и сколько раз Чан вытягивал своего друга, а потом и парня, невозможно сосчитать по пальцам даже двух рук. Слишком долго они вместе, но Чана ничуть это не пугает, а скорее наоборот, пробуждает в нем чувство защиты своего любимого, чувство безмерной привязанности, которое и так из всех щелей, а в такие моменты он и вовсе не может думать ни о чем другом, кроме его самого дорогого и милого котёнка. Чан мягко опускает теплую ладонь на щеку Минхо, нежно-нежно гладит. — Вчера ты записал пятнадцать голосовых, восемь кружочков в общий чат, выложил три селфи и скинул мне двадцать восемь неудачных кадров, и это я еще не считал голосовые лично для меня, — тихо говорит он, не прекращая ласкать гладкую и идеальную кожу Минхо, а длинными пальцами слегка почесывает кожу его головы, прямо у корней черных, не уложенных и спутанных волос. — А сегодня ты мне даже не говоришь ничего. Минхо делает вздох, и прямо как настоящий маленький котенок, слегка двигает головой, подставляя щеку под прикосновения своего парня, но это движение такое незаметное, такое слабое, что любой бы спутал это со случайностью, но для Чана в отношении к Минхо случайности никакой нет. Всё имеет свою связь. — Ты ведь знаешь, что всегда можешь со мной поговорить? Что я никогда не отвернусь от тебя? Что я не как те, кто ранил тебя раньше? На этот раз Минхо слабо кивает в подтверждение этому, и снова закрывает глаза. — Тогда почему ты из раза в раз прячешься, как тот моллюск в ракушку? — Зачем тебе нужен такой как я? — произносит свою первую фразу за день Минхо, и до того она звучит больно, что Чану приходится закрыть глаза и сделать глубокий вдох, чтобы только сдержаться и не промыть мозг своему парню, или не хлопнуть его по лбу хорошенько, чтобы никогда больше это никогда не приходило ему в голову. — Не отвечай вопросом на вопрос, милый, — мягко улыбается он. — Я не хочу тебе надоедать. Чан натурально закатывает глаза. А потом наклоняется к всё еще лежащему на кровати Минхо так близко, что их носы чуть не прикасаются. — А теперь смотри мне в глаза и слушай. Если бы ты мне надоедал, ты бы давно пошел нахер, но я тебя уже столько лет терплю, ибо люблю тебя безмерно, идиота такого. Он усмехается своим же словам, а потом слышит тихий смешок от Минхо, и на сердце становится немного спокойнее и легче. — Иногда мне кажется, что ты правда большой и надоедливый кот. Сначала ты натворишь беспорядок, потом после очередного твоего «приступа» сделаешь милые глазки, скажешь «прости», и я ведь тебя прощу, и всё начинается по новому, потому что иначе мы с тобой не можем. Ты вечно загоняешься, а я вечно вытягиваю тебя из пучины ненависти к самому себе. Минхо поджимает губы, он всеми силами сдерживается, чтобы держать глаза открытыми и смотреть прямо, как просил его Чан, а хотя хочет убежать от этого пронзительного взгляда, потому что знает, что Чан чертовски прав, как, собственно, и всегда. — Чан… А может, всё-таки лучше умереть? И словно только-только стало спокойнее, как вдруг вот эти слова рушат всё, что было построено так тяжело. Да, не в первый раз он слышит эту фразу, но сейчас она пробила как ознобом. — Если меня не будет, так и тебе не придется меня каждый раз тащить за собой, и у родителей больше не будет такого никчёмного сына… Одни плюсы ведь, — грустная усмешка появляется на его лице, а внутри Чана становится так больно, что он не выдерживает, и, если изначально он хотел действовать аккуратно, то сейчас он плевать хотел на осторожность. — Ты придурок?! Он резко стягивает Минхо с кровати к себе, его колени больно стукаются об пол, и это почти отрезвляет, будь Ли пьяным. Чан крепко прижимает его к себе, точно до красных пятен на бледной коже под безразмерным худи, а в голове вскипает кровь, пока он старается сохранить хоть каплю самообладания. — Минхо, как бы тебе ни было плохо, как бы сильно ты не запутался в себе и во всем этом чертовом мире — всё, что тебе нужно делать, это жить. Просить о помощи, если требуется. Не бойся быть слабым, да, у нас у каждого есть моменты, когда кажется, что дальше нет ничего, но… — он делает глубокий вздох. И хоть он понимает, что до Минхо так просто не достучаться, он делает свой последний ход. — Если ты умрёшь, я уйду за тобой. — Тебе нельзя… У тебя будущее светлое… — его голос тихий, но до невозможного ровный и твердый, он говорит почти в самое ухо Чану, а руки Ли повисли вдоль тела, пока он сидит на коленях своего парня, плотно к нему прижатый. И снова эта грустная усмешка. — А я уже так задолбался. Я… Ничего не могу. Даже в себе разобраться. — Тогда я просто свяжу тебя и собственными руками кину в кабинет психолога! Раз сам идти отказываешься, — хватка становится сильнее, почти до хруста сжимает вокруг его тела, но всё же держит пределы, чтобы не причинить ненужной сейчас физической боли. — А если не поможет, лично завяжу на тебе петлю, а потом полезу в неё сам. Наступает снова та же тишина, почти мёртвая, Чан слышит только дыхание Минхо и его ускоряющийся пульс. Минхо боится. — Нет, ты не… — Смогу. Сам же говоришь, что я могу всё. Минхо молчит. В голове копошится столько мыслей, и этот пчелиный улей никогда не выходит из его головы, еще ни разу за столько лет он не покидал его, и от этого становится всё хуже. И лишь одна мысль из этого хаоса стоит в его главе, её точно ничем не выгнать. А может…? Может стоит сделать лишь шаг? Шаг навстречу. А сзади за голень вниз тянет темнота, темнота своих мыслей, слов, сказанных другими вроде невзначай, столько взглядов, осуждений, придирок, нападок, столько комплексов, проблем, метаний и растоптанных в вязкой чёрной грязи стремлений, желаний, мечты. Ненужный. Бесполезный. Ничего не умеешь. Бесчувственный. Страшно. Забудешь как дышать, все порадуются. Ты мешаешь, уйди. Что в тебе хорошего? Каждый забудет о тебе. Всего боишься, ты жалок. Не показывай эмоций, всем на тебя плевать. Да кому ты нужен. Не умеешь общаться с людьми. Излишне нервный. Только дома и можешь сидеть. Сам во всем виноват. Ты уже не маленький. Хоть что-нибудь нормально сделай. Хуже маленького ребёнка. У других проблемы в сто раз хуже. Измени поведение. Тебе не идет, перекрасься, выглядишь ужасно. Что ты там скрываешь под худи, доска доской. Ни кожи, ни рожи. Твои слова ничего не стоят. Что с тебя взять? Слабак. Нытик. Параноик. Псих. Эгоист. Тварь. Мразь. Бездарность. Робот. Всем будет лучше без тебя. Ничего не добьёшься. Как такой как ты, заслуживает быть любимым? Ты никогда не будешь счастлив. С тобой никто быть не захочет. Дыхание Минхо немного учащается, голову сдавливают бьющиеся там мысли, до боли, до тошноты и отвращения, но есть еще кое-что, что сильнее этого. Страх. Он боится быть один, боится погрязнуть в самом себе и быть задушенным собственными мыслями, они стягивают его оковами, не дающими дышать. Но крепче этого держат объятия Чана. Тёплые, нежные, но сильные. Его запах окутывает с ног до головы, заполняя всё вокруг, а тихий голос, появившийся глубоко из подсознания, так и пробивается через все эти темные мысли. Хороший, добрый, мягкий, милый, красивый, обворожительный, красивый, заботливый, с тобой интересно, я не дам тебя в обиду, буду с тобой, ты мне нравишься, спасибо за то, что ты есть, без тебя не пойду, я пойду с тобой, возьми меня за руку, пойдем вместе, ты самый лучший человек в мире, ты со всем справишься, я люблю тебя, давай помогу, удачи, лучший, привлекательный, мой друг, моя любовь, мое солнышко, моя вселенная, дай обниму, любишь прикосновения, классный вкус, ты молодец, ты прекрасен, будь самим собой, прекрасный, неотразимый, единственный, неповторимый, любимый. — Ты всегда был рядом со мной, и я тоже с тобой. Всегда. Я ведь обещал. Он находит его руку и сжимает в своей, пока другой все так же крепко его держит. — Тебе лишь нужно пойти со мной. Как мотылёк на свет. И хотя бы раз скажи мне, чего ты реально хочешь. Всего раз, мне больше и не нужно. Минхо шумно вздыхает и зажмуривает крепко глаза. Горло стягивает словно петлей из колючей проволоки, протыкающей кожу насквозь и оставляя в ней ржавую грязную пыль, и проволка змеей тянется к впадине между ключицами, прорывается в легкие и уже там разрывается крепким узлом. А теплая рука, нежно вырисовывающая узоры по спине, так словно распутывает каждый узел. А предыдущие слова с силой вырывают все из тела вместе с внутренностями. И из больного горла, из разорванного в клочья сердца, вырывается тихое: — Я… Хочу жить.