По ком плачет клиника?

Хёнджин сидел на койке двухместной палаты и бездумно пялился в окно. Он наблюдал за перебранкой стаи воронья, что обжилась в лесном массиве на холме неподалёку. За несколько недель его пребывания здесь чуть тронутая желтизной листва успела поржаветь. Осеннее серое небо хмуро глядело в палату, оповещая первыми каплями дождя по стеклу о затяжной непогоде на целый день. Ещё один никчёмный унылый день… Джинни вздохнул и подтянул костлявые колени к груди. Он никогда особо не питал любви к воронью, но отчего-то именно в этот момент Хёнджин не прочь был бы поменяться с кем-нибудь из них местами, лишь бы не прозябать в этой пропахшей медикаментами палате. Он бросил взгляд на аккуратно заправленную койку напротив, и уголки его губ непроизвольно дёрнулись в надменной ухмылке. Пожалуй, единственное, что не могло не радовать, так это то, что в палате он лежал в полном одиночестве. И это, надо сказать, к лучшему, потому что нынешний Хёнджин людей призирал, да не то, что призирал, он их люто ненавидел. Всех! До единого. Нет, у него не было никаких смертельных болезней, не подумайте. Недуг, по которому пациент Хван Хёнджин пребывал в отделении неврологии, для многих на первый взгляд мог бы показаться и не болезнью вовсе. Да вот только нервный срыв, и как следствие депрессия – дело куда серьёзнее, чем большинству, обычно, кажется. По крайней мере, так уверял Джинни его лечащий врач, заверяя своего пациента, что здоровье – это не только физиологическое состояние, но ещё и психологическое. А ведь Джинни и не псих вовсе какой-то! Наполеоном не представлялся, в психопаты не претендовал, да и с «крышей» у него всё было в предельно полном порядке, выдуманных людей, по крайней мере, за собой не замечал. Подумаешь, увидев, как снимают рекламный баннер с его лицом, разгромил витрину магазина знаменитого бренда, где Джинни продолжительное время являлся амбассадором. Ну и что, что разнёс выставочный стенд их группы в фойе его ещё совсем недавно продюсерской компании. И вовсе ничего, когда после всего этого он бездумно упал в фонтан с карпами, напрочь игнорируя настойчивые уговоры ещё недавно почти родных ему менеджеров и не менее навязчивые вспышки камер журналюг. Но сколько бы лечащий врач Джинни не уверял, что отделения неврологии и психиатрии – разные по сути заведения, поведение здешних врачей отчего-то вызывало у Хёнджина неприязнь и недоверие. На бледном лице теперь уже бывшего айдола мелькнула саркастическая усмешка. Ещё пару недель назад он был топом, номер один в поисковой строке интернета. Заголовки пестрели его именем, крича наперебой о неподобающем поведении южнокорейской звезды. Общество осуждало, плевалось, высказывало своё «фе», в разных вариациях желая скорой кончины некогда горячо любимому всей нацией айдолу. Выдохнув, Хёнджин запустил длинные пальцы в тёмную копну волос. Дверь палаты скрипнула. Спешные шаги пересекли комнату. – Как самочувствие? – раздался над ним приветливый голос. Джинни нервно повёл плечом. Ну, конечно. А ещё, в дополнение ко всему вышесказанному, был он – один из самых ярких раздражителей данного сомнительного учреждения. Никогда не унывающий, вечно с придурковатой улыбкой на лице – медбрат Хан Джисон. По слухам, бродившим по больнице, которые не понять каким образом докатились и до ушей совсем в этом не заинтересованного Джинни, Хан был интерном по обмену. Будучи корейцем по происхождению, он вырос и выучился в Малайзии. И за блистательные успехи получил государственный грант на прохождение ординатуры в Сеуле. Хан учился прилежно, одновременно работая медбратом на волонтёрских началах, чем и заслужил любовь и признательность здешних медсестёр, врачей и самих пациентов. Хёнджин оторвал взор от окна, и нехотя перевёл взгляд на медбрата. Тот застыл с глупой улыбкой на лице в ожидании ответа. Смерив парня презрительным взглядом, айдол вздохнул и нехотя протянул ему руку. Ничего необычного, в принципе, как и всегда. Джисон приходил в палату каждый божий день на протяжении всех двух недель «заточения» пациента. Ведя диалог с самим собой, надевал одноразовые перчатки, ставил больному капельницу и шёл дальше обслуживать таких же товарищей по несчастью, которым, похоже, по личным убеждениям медбрата, было необходимо его участие и сострадание. Вот и сегодня рот этого идиота, как обычно, не затыкался. – Это всё хандра, – не дождавшись ответа, улыбнулся ещё шире Джисон, – осень навевает мысли о зиме. Повесив несколько бутылей на стойку для капельниц, медбрат обработал кисть Джинни спиртовой салфеткой. – А сегодня на полдник обещали кимбап. – Закусив губу, Джисон мастерски вогнал иголку-бабочку в тонкую вену на костлявой кисти Хёнджина: – Я люблю кимбап, а ты? – и, не дождавшись ответа, выпалил: – Вот мне всегда было интересно, айдолы на самом деле сидят на жёстких диетах или это всё генетика? Ой… Словив убийственный взгляд Хёнджина, медбрат буркнул тихое: – Прости. Нервно вздохнув, Джинни отдёрнул руку и, вернув её на колени, опять уставился в серость осеннего утра. – Как закончится капельница, нажми на кнопку, – с лёгкой ноткой досады в голосе сообщил Джисон и, не дожидаясь реакции со стороны пациента, скрылся за дверью палаты. Джисон повторял эту просьбу изо дня в день, но Джинни так ни разу на эту самую чёртову кнопку нажать не удосужился. – Джисон! Вот ты где! – послышался из коридора воодушевлённый голос главной медсестры. – Я тебя искала. Господину Киму нужно поставить клизму, но он ни в какую, развёл целую истерику, требует только тебя. – Без проблем, госпожа Чхве, – отозвался за дверьми всё тот же полный оптимизма голос медбрата, – сейчас закончу с пятой палатой, и будет господину Киму клизма. Слушая полный жизни голос придурковатого медбрата, Хёнджин почувствовал прилив тошноты в горле. Откровенно говоря, этот Хан Джисон его ужасно подбешивал, уж слишком много тот улыбался. Разве можно лыбится днями напролёт, находясь в таком заведении? Как будто клиника по самому медбрату плачет, а не по пациентам вокруг. По своему личному опыту Хван Хёнджин знал одно – чем ярче улыбка, тем больше человеку есть что скрывать. И пусть медсёстры с врачами наперебой уверяли его, как Джинни повезло с таким безмерно добрым и чутким медбратом, у Хёнджина на этот счёт было своё личное мнение – в волонтёры идут по нескольким причинам: первое – снискать славы, второе – получить признание страждущих и, опять же, снискать славы, и третье – тогда, когда есть, что искупать. К какому именно типу относился Хан Джисон, Хёнджин пока не разобрался, да и разбираться, собственно говоря, не особо-то хотелось. Закусив обветренную губу, он отвернулся от окна и, устроившись на бок, уставился на прорезь стекла входной двери. Из коридора в серую палату проникала дорожка тёплого света. За дверью суетился медперсонал. Рабочий улей медучреждения жужжал в штатном режиме. Хлопали двери палат, мимо провозили тележки на колёсиках с медикаментами. Пару раз провезли кого-то на каталке. От капельницы, которую поставил Джисон, ожидаемо захотелось спать. Укрывшись одеялом по самые уши, Джинни засунул в тепло и замёрзший нос. Отчаянно хотелось исчезнуть, и чтобы никто не беспокоил, не замечал, не трогал, в общем, лучше всего не дышал одним воздухом рядом. Пребывая в раздумьях, как же было бы кошерно раздобыться где-нибудь плащом-невидимкой, Хёнджин медленно, но верно всё же провалился в царство Морфея. Заходила медсестра. Оставила на тумбочке лекарства на день. И опять тишина, прерываемая стуком промозглого дождя по запотевшему окну, да жужжанием рабочего улья из коридора со своими разговорами, спешными шагами, обычной больничной суматохой. Как сменили капельницу, Хёнджин не помнил – проспал. Но в том, что это сделал Джисон, можно было не сомневаться. Приоткрыв сонные глаза, он обнаружил на тумбочке пару ягодных леденцов. Медбрат всегда оставлял пару-тройку леденцов по окончании капельниц: «за отвагу». Похоже, по мнению медбрата, Джинни выглядел совсем уж тут жалким. Но Хёнджин ни разу к ним не притронулся: вот ещё, подачки от медперсонала он ещё будет брать. Просто сгребал их в ящик тумбочки, чтобы глаза не мозолила эта к нему жалость. Жалости у него самого к себе хватало. С такими мыслями он и погрузился в глубокий сон, пропустив и обед, и кимбап на полдник, и вполне себе сносный ужин. Как скрипнула дверь в уже покрытую мраком палату, Джинни еле уловил сквозь сладкую истому медикаментозного полудрёма. Тёплый свет из коридора озарил комнату лишь на несколько мгновений, и опять всё погрузилось во тьму. Видимо медсестра проверяла всё ли в порядке перед отбоем и, удостоверившись в наличии мирно спящего пациента на месте, тихонько прикрыла за собой дверь. **** В стильном серебристом наряде, с длинными светлыми волосами, уверенной походкой по подиуму Ли, мать его, Феликс, с хладнокровной миной на лице всё же выступил на показе мод в Париже, чем естественно взорвал интернет своей привлекательной натурой. Фыркнув, Хёнджин отбросил свой смартфон на кровать и с досадой уставился в окно. В груди саднило болью и удушьем. Чёртов Ли Ёнбок. Как же Джинни его ненавидел. На глазах навернулись никому не нужные слёзы. А ведь он тоже должен был так… по подиуму, только с тем самым брендом, который узнав об отмене с Джинни контракта с компанией, так бездушно поснимал его образ со всех витрин своих дорогущих магазинов. Хёнджин едко усмехнулся: в жестокой индустрии к-pop нет незаменимых айдолов, сегодня ты на волне, а завтра – нужен только нетизенам, да и то по большей части, чтобы опустить тебя до самого неподъёмного плинтуса в попытках самоутвердиться за чужой счёт. Джинни постарался выдохнуть скопившуюся тревогу из лёгких, но получалось из рук вон плохо: мозгами-то всё понималось, а вот сердце… сердце до тошноты тревожило и без того потрёпанную душу айдола. Нужно было признать – он скатился на самое дно. В памяти всплыл разговор в кабинете главного менеджера двухнедельной давности. – Я всё сказал, – мужчина бросил недовольный взгляд на Джинни, – твоему поведению должен быть какой-то придел. Компания не может постоянно нести ответственность за твои необдуманные поступки. – Необдуманные поступки?.. – прошипел в ответ Хёнджин. – Ты меня прекрасно понял. – Нажал голосом мужчина. – У Ёнбока показ мод, у Чонина на носу контракт с крупным брендом. А из-за твоих выходок нам сейчас придётся потратить уйму времени и денег, чтобы не позволить пострадать имиджу твоих бывших коллег. – Бывших коллег... – с презрением повторил парень. – А что я такого сказал? – менеджер устремил немигающий взор на Джинни, – ты в индустрии уже не первый год, прекрасно знаешь, как тут всё работает. Будь ты хоть супер знаменит в прошлом, если не в состоянии приносить прибыль в настоящем, никто тебя тут держать не будет. Сам всё понимаешь. И уж тем более после того, что ты устроил на виду у всех. На столе менеджера без остановки вибрировал телефон. Тот только и успевал сбрасывать звонки журналистов. – Вместо того, чтобы по-тихому уйти из индустрии, ты устроил весь этот балаган! – рявкнул в раздражении мужчина, ткнув в сторону Джинни пальцем. – Сам виноват, сам расхлёбывай, компания тебе в этом больше не помощник. Хранивший всё это время молчание Хёнджин вдруг истерически расхохотался. – Смеёшься? – менеджер поднял опешивший взгляд на стоящего перед его столом Джинни, – тебе смешно?! – А отчего бы и нет? – выдавил айдол, сверля злым взглядом бывшего начальника: – Я ведь теперь никому неугоден! Такой вот безответственный. Могу делать всё, что душе вздумается. – …Делай, – после недолгой паузы, взяв себя в руки, заключил мужчина, – только не под нашим лейблом и после выплаты неустойки компании за нарушение договора. Хочешь творить дичь, будь добр взять ответственность, – холодно заключил менеджер и провёл пальцем по экрану телефона, отвечая на вызов, тем самым давая понять Хёнджину, что разговор на данный момент с ним закончен. В палате вдруг стало совсем душно, отчаянно захотелось на воздух. Спрыгнув с кровати, Джинни схватил висящую в шкафу куртку и бросился прямиком из помещения. На пороге он столкнулся с уставившимся в непонимании на него Джисоном. Тот, похоже, что-то пытался донести до пациента, но Джинни, проигнорировав медбрата, вылетел пулей в коридор. А там по лестницам до самого низу, пару переходов и в дверь. Свежий, пахнущий пожухлой листвой и рябиной воздух ворвался в лёгкие парня. Джинни сделал пару глубоких вздохов – полегчало не очень. Чувствуя, как всё тело потрясывает, он, спотыкаясь, побрёл по внутреннему двору больницы и, дойдя до кромки лесного парка, невольно осел на скамью. Перед глазами всё плыло. Сердце колотилось, в висках пульсировало. Он постарался перевести дыхание и хоть немного утихомирить трясущиеся ладони, но получалось плохо. Что с ним творилось вообще?.. Хёнджин никогда особо не замечал за собой подобного ранее. Что в годы трейни, что во времена айдола, Джинни всегда был борцом. Случались, конечно, и слёзы отчаяния и переживания, но выплакавшись в одиночку в тёмном танцевальном зале, он брал себя в руки, вставал и шёл дальше вершить свою судьбу. Так отчего же сейчас?.. Сейчас он был полностью разбит, поломан, уничтожен. В голове роилась непонятная ему хрень, мысли путались, сознание вело. Он схватил трясущуюся руку второй и уложил себе на ногу, пытаясь утихомирить неизвестно откуда взявшуюся неконтролируемую дрожь. Вдох – выдох. Джинни повёл головой. Как щёлкнула зажигалка, его сознание уловило не сразу. А потом потянуло запахом сигарет. Хёнджин повёл носом: сам он не курил, но этот запах отчего-то показался приятно успокаивающим. Джинни повернул голову и его взгляд наткнулся на сидящего рядом парня. Навскидку, по крайней мере, так уловило его встревоженное сознание, тому было лет двадцать пять?.. Может чуть больше. Тёмные волосы, острый профиль. Парень сделал затяжку и выдохнул дым в сырой воздух. – Будешь?.. – проронил тот, протягивая Джинни пачку сигарет. – Не курю, – холодно бросил в ответ бывший айдол, поражаясь бесцеремонности усевшегося рядом экземпляра: пустующих скамеек в округе было множество, но этот уселся именно сюда, ещё и заставляет его дышать этой вредной дрянью. – М, – кивнул головой парень. Он положил пачку между ними и уставился куда-то в лесной массив. Настороженное чутьё айдола тут же натолкнуло Джинни на мысль о сталкерстве и журналюгах. А в голове завертелись новые эксклюзивные статейки про слетевшего с катушек айдола, что попал прямиком в психушку. Хёнджин напрягся, пытаясь призвать к себе всё своё оставшееся хладнокровие, готовясь отбиваться от бесцеремонных расспросов. Но парень лишь курил рядом, молча выдыхая дым в воздух. Хёнджин закусил губу: может всё же он просто прохожий и нет ему никакого дела до страдающего нервозностью айдола. – Хреново?.. – вдруг произнёс парень, всё так же не удосужившись взглянуть на сидящего рядом соседа. – А ты… из тех, кто поязвить или из тех, кто пожалеть?.. – холодно усмехнулся айдол, зло зыркнув на собеседника. Ему бы проигнорировать, встать, да уйти, но желчи, что собиралась в Джинни последние несколько месяцев, нужен был выход наружу, и желательно прямо сейчас, прямо на этого подозрительно странного индивидуума. Помолчав, парень всё же бросил нечитаемый взгляд на Джинни. – … Хреново, – заключил тот, оглядывая видок своего нового знакомого. «Хреново» – вздохнув, повторил про себя Хёнджин, но бдительности не поубавил, лишь больше напрягся. – …И как давно здесь? – потянув, опять задал вопрос сосед, окидывая взглядом пожухлые окрестности. Джинни выдохнул: уж что-что, а разговоры по душам вообще был не его конёк, тем более с посторонними непроверенными людьми, потому что правила айдола… поправка: бывшего айдола… – Я бы на твоём месте всё же выкурил одну, – заметив напряжение на лице собеседника, кивнул в сторону пачки парень: – Глядишь, полегчает. – Мне нельзя, – на автомате выдал Хёнджин, и отчего-то добавил: – голос. Парень остановил свой нечитаемый взгляд на бледном лице айдола и иронично усмехнулся: – Да вроде всё нормально у тебя с голосом… в отличие от нервов. – А ты у нас, я смотрю, много знаешь про нервы, – съязвил в ответ Хёнджин. Парень пожал плечами: – Ну, я здесь побольше твоего буду, – и отчего-то тише: – Привык. – Ну, вот и будь, – холодно подытожил Джинни, – а я тут задерживаться не собираюсь. Недовольно фыркнув, он поднялся со скамьи и, не оглядываясь на парня, направился в сторону корпуса больницы. – Меня Минхо, кстати, зовут! – крикнул тот вдогонку, как ни в чём, не бывало, – Ли Минхо! И зачем интересно Хёнджину эта информация? А для себя отметил, чем меньше людей с фамилией Ли в его жизни – тем лучше. А лучше вообще поменьше людей.