Только не кузнечика

Вечер. Врач завершил обход ещё несколько часов назад. Везде погасили свет, и наконец появилась свободная минутка без лишних глаз и вопросов, чтобы в несколько строчек уложить мысль, которую вживую озвучить слишком сложно. Романтично и глупо – письмо с признанием для того, кто может и не придёт никогда. А что, если вдруг придёт, и ничего даже не узнает? Арсений столько терпел и ждал, столько копил мысль, что умереть с ней будет слишком тяжело. От калиграфичных буковок отрывает хрипловатый голос из угла напротив: — Кому пишешь? — А? — Арсений шарахается к стене, вглядываясь в темноту. Кто там? Глухонемая бабушка заговорила или он полетел с катушек? — Кому, говорю, пишешь, Сюша? — в лунный свет из окна ныряет седая голова и утомлённо блестящие зелёные глаза под полуопущенными веками. Бабушка-огурчик, видать, не немая, не глухая, и даже не овощ, раз так бесшумно перекатилась от стенки к краю и самостоятельно села. И как отвечать? Кому он пишет? Другу? Мимо. Любовнику? Фу. Объекту воздыханий? Да тоже не туда и не сюда. — Знакомому, наверное, — Арсений вынимает из-под себя ноги, свешивает с койки, — Не знаю, кто он мне. — Хорошо, когда есть кому писать, — Арсений в потёмках видит, как бабуля-огуречик расплывается в ностальгичной улыбке, — когда есть силы написать – ещё лучше. В голове никак не укладывается, что соседка очень даже жизнеспособна. Не сказать, что Арсений вслух строил планы по захвату Атлантиды, но как-то стало не по себе. — Почему вы раньше молчали? — Не видела тем для разговора. Речь старушки звучит уверенно и чётко, несмотря на долгое молчание: за всё время, что Арсений был в палате (а был он там всегда, когда не назначались лечебные процедуры, ЭКГ и походы в столовую), она не сказала ни единого слова, и рот открывала только чтобы поесть, и то не всегда. — Почему ты не хочешь жить? — Дело не в том, что я не хочу, — Арсений сжимает пальцы, — Шансов мало. Трансплантация сухожилий – сложная операция, процент выживаемости минимальный. — Ты не думал о полной пересадке? — Дорого, — Арсений тут же закашливается, пытаясь скрыть внутренний стыд. Не за мать, конечно, за себя. За то, что мама тратит на его лечение неприлично огромное количество денег, а он даже заставить себя радоваться солнышку за окошком не может, — очень дорого. — Деньги – пыль, — бабулька на соседней койке смеётся, сметая с ладони фантомные купюры, — Нет ничего дороже жизни, Арсений. Мама ведь наверняка бы нашла способ оплатить операцию. — Донора нет, — сквозь зубы заключает Арс, нащупывая языком язвочку в левом уголке губ. Не заживает. Говоря объективно, мать готова была набрать кредитов в любой момент, если появился бы донор, но как на зло не нашлось ни одного с той же группой крови или повышенной толерантностью антител. В качестве трансплантанта рассматривалось и её сердце, но не совпала группа крови – спасибо папаше с четвёртой. — Ты ведь ради мамы только это терпишь, — бабулька скрипнула поясницей и шагнула к Арсению. Видимо, говорит она о бесконечных иголках уколов, капельниц и катетеров. У него все руки истыканы. Как бы старой медсестре не хотелось оставить его в покое, для поддержания в несчастном ребенке жизни приходится тыкать и тыкать, каждый божий день, — Не вижу я в тебе собственной тяги к долгому и счастливому будущему. — Не знаю, — голова опускается как-то виновато. Коленки голые и бледные, в пятнышках родинок. Раньше, когда Арсений летом гулял под солнцем, они были ещё и веснушчатыми. Давно такого не было, — Мне стыдно, конечно, говорить так, но иногда кажется, что я ещё и не жил, — бабушка садится рядом, — Всё происходит сквозь кокон, в который заматывает мама, учителя.. Да даже я сам, — руки эмоционально дёрнулись в воздухе, — Самое впечатляющее, что произошло за мои семнадцать лет, было в прошлом месяце – я поцеловал преподавательницу, и мне дали по морде дважды за день. Потом я дал по морде, когда знакомый полез целоваться ко мне. Глупо так.. Старушка заулыбалась, неловко улыбнулся и сам Арсений: — Зачем ты её поцеловал? — Чтобы доказать что я не п.. – осёкся. Не скажешь же так в лоб взрослому человеку, что пытался защитить себя от вполне заслуженного статуса пидораса. — Не гей? — ласково переспрашивает бабулька-огуречик. Поняла, значит.. — И как? Это стоило того? И не осудит что ли? Не будет часовых нотаций о культуре русской речи и нескольких дней укора за то, что он рушит демографию? — Вряд ли. Бабушка замолчала. Арсений тоже замолчал, но тишина, как не странно, не давит, и скорее усыпляет. Луна утекает за угол, и в палате становится совсем темно. — Ты случайно не тому, кто хотел тебя поцеловать, письмо пишешь? Почему-то тон бабушки не был навязчивым, не напрягал, не вызывал опасений, и Арсению хотелось рассказать ей вообще всё-всё, что было в его недолгой жизни, и сейчас от бесконечного потока слов и мыслей его держали хлипкие рамки навязаной морали. Арсений никогда себя и не корил за одержимость скрипачом из параллели – она была платонической и нежной: Антон скорее муза, чем пошлая подростковая влюблённость. У него никогда не возникало желания поделиться этим с кем-то. Приятная шастуновская анастезия мягко заполняла вены и артерии, не мучила и не глодала его, поэтому он отлично справлялся со своей «дурью» самостоятельно. Как бы там не было, он всегда знал, что такая любовь к движениям смычка в руках мужчины всё равно неправильная и явно не несёт никакой пользы для отношений с матерью и социумом в целом. — Ему, — наконец расслабленно опускаются плечи – Арсений перестал ощущать себя не в своей плошке, выдохнул и кивнул, — Я влюблен в него. — Вот как. А он в тебя, как считаешь? — Не думаю, — губы всё-таки непроизвольно поджимаются. Собеседника терять не хочется, — Вам не мерзко от этого разговора? — Ничуть, — бабушка умиротворённо качает головой – Арсений это понимает по движению седых волосков в последнем лунном блике, — Если ты готов рассказать, рассказывай. — Мы никогда не общались, — пальцы цепляются в замок между расставленых колен, — С самого начала сложилась видимость, что мы тихо ненавидим друг друга. Бабушка поправляет подол пёстрого халата и снова поднимает голову. Ей действительно интересно? Это не из вежливости? Люди умеют слушать? Ого.. — Каждый раз, когда мы встречались у двери в консерваторию, начиналась дуэль – нужно обязательно было зайти вторым, чтобы победить, — Арсений не замечает, как уголки губ тянутся к ушам, — Вахтёр зимой всегда ворчал, что мы выстужаем зал, а летом, что запускаем жару, — теперь казалось, что все это было так давно, что вспоминалось урывками, — Я приходил на час раньше своих занятий, чтобы понаблюдать, как он играет, — в мозгу попиксельно собралась картинка, — Он как-то раз увидел, спросил, не п.. — заминка, — не гей ли я, и тогда пришлось целовать учительницу. На слабо, как дурак.. Её муж хорошо тогда продул мне мозг. — Вы оба музыканты? — Да, — воодушевлённо вылетает откуда-то из горла, но Арсений вдруг снова сжимается, опуская голову, — Нет. Он музыкант. Я – нет. — Почему ты так считаешь? — У меня нет таланта, нет слуха, — губы шевелятся еле-еле, — и вообще ничего нет, кроме упрямства. Бабушка хмурится, но Арсений мимики в темноте не различает. — Мама сказала? — Мама сказала.. Так становится грустно и погано, что накатывают слезы, и Арсений быстро промакивает глаза носовыми платком. Ну было и было. Переварить бы уже и забыть.. — Ты должен судить себя сам. Не кто-то. Не учителя, не друзья, не знакомые, даже не мама, — тёплая ладонь со слегка целофановой кожей мягко и почти невесомо гладит плечо, — Это ведь твоя жизнь. Жить её тебе. А что, если он все восемнадцать лет боялся жить жизнь? Ему почти восемнадцать, а он только сейчас услышал то, что должен был понять в раннем детстве. — А судьи кто? За древностию лет к свободной жизни из вражда.. — Непримирима, — Арсений шмыгает, вытирает нос рукой и смотрит с такой глубокой детской надеждой, что старушка печально сводит брови, — Чацкий? — Чацкий. Опять тихо. В соседней палате невнятно шепчутся две соседки, скрипит за окном тополь и кто-то снизу кричит «я не хочу, мама, не надо!». Арсений не прислушивается. Рой в голове намного громче. — Ты отличный музыкант, Арсений. — Почему вы так думаете? Она же никогда не слышала, как он играет. Откуда ей знать, что он хоть чего-то стоит? Она просто жалеет его, вот и всё. Да, наверное, так всё и есть. Бабушка добрая, вот и говорит то, что Арсений хочет услышать. — Потому что это действительно так. Ты замечательный музыкант. И не верить не получатся. Арсений кое-как удерживает в себе тягу прилипнуть к незнакомой бабушке с объятиями, будто она ему совсем родная, будто она правда знает, как он играет, будто она всегда ждала его в деревне на каникулы, чтобы откармливать пирожками с зелёным луком и картошкой, будто она верит в него. — Простите, можно вас обнять? Бабушка молча разводит руки, осторожно подгребая худощавенькое тельце к себе. Мягкая, тёплая, как в сказке. — Уверена, мама гордится тобой, — бабушка ласково гладит по голове, — Я бы гордилась. Арсений правда не плачет, это просто глаза отпотели из-за батарей. Что-то растрогался он. Совсем раскис. Тонкострунник, всё-таки.

* * *

Утром всё повторяется по старому сценарию: ЭКГ, укол, завтрак, полчаса на самоанализ, сегодня удивительно не саморазрушительный, сон до обеда, разговоры с доброй старушкой медсестрой, а потом придёт мама, сядет на стуле от него подальше и всё, снова вечер, снова спать. Бабушка-огуречик почему-то не вернулась с утренних процедур. Наверное, смотрит телевизор в коридоре. Ну не семь же часов к ряду.. Пришла уже почти родная медсестра, чтобы измерить давление и поставить капельницу, и Арсений не выдержал: — Мария Ильинишна, простите, а где бабушка, которая со мной лежала? — А?.. — на секунду старушка-медсеструшка замялась и зависла. Как объяснить так, чтобы не травмировать-то? Только врать, — а, так её выписали утром. Давление у неё стабильное, вот она и поехала домой. Она же у нас на профилактике была. Арсений никогда особо не вглядывался в бабульку, которая лежала на соседней кровати, поэтому не задумывался, что кого-то она подозрительно напоминает зелёными круглыми глазами и завитками седых волос. Видимо, у Шастунов семейное – наркотически глубоко западать в душу. Заходит лечащий врач, оглядывается палату и опирается на пустую кровать. — Ну, Арсений, нашли мы тебе на донора. — Да? — Арсений подлетает с постели, выдирая трубку капельницы. На кипенно белое белье капает из вены кровь и препарат для сердечников: он нормализует ритм сокращений сердечной мышцы и улучшает обменные процессы в миокарде, но синие радужки загораются так ярко, что никто из персонала не обращает на растекающуюся лужу внимания, — Правда есть подходящее сердце? — Нет, я пришёл поиздеваться, — врач меняется в лице, и у Арсения внутри рушится весь образовавшийся мир. Значит, без шансов? — Шутка. Перепроверим твои анализы, завтра с утра трансплантируем, и будешь ты, Арсений, самый настоящий живчик. — Ну и шутки у вас, Олег Евгеньевич, — возмущается Мария Ильинишна, потирая место, из которого Арсений варварски вырвал иглу, стерильной салфеткой, — Как вот ты так? Всю вену разодрал. — Простите, — вроде извиняется, но так сияет, что аж слепит. Правда что ли? Правда он будет жить? Насрать на кредиты, насрать на долги, насрать на то, что операция по пересадке дороже почти в три раза. Кстати. А как тогда? — Олег Евгеньевич, у нас же не хватит на полную замену сердца. — Нормально, решили уже всё, — доктор отмахывается, — Не ссы в туман – дождя не будет. Интересно, как они смогли скинуть пять миллионов? Ну, например, сэкономили на перевозе сердца из другой больницы, огромном количестве препаратов, а самое главное – долгом поддержанию его в работоспособном состоянии. Донор дал согласие на извлечение сердца непосредственно перед операцией, за что ему огромное спасибо. Ну, ей. Бабуля-огуречик оказалась личностью крайне сердечной. Буквально. Ей стало так жаль мальчика с соседней койки, что решилось всё буквально с утра – все документы подписала, и претензий, в случае чего, не имеет. Повезло ещё, что сейчас Арсений в приоритете – он пока считается ребенком, да ещё и в тяжёлом состоянии, значит доброе сердце доброй бабушки неизбежно достанется ему. Ночь проходит в волнительном ожидании. Спать не хочется и не можется. Мама вечером не приходила, но Арсений не грустит. Немного волнуется, правда, но СМСки «Всё нормально. Увидимся после операции. Люблю тебя.» более чем хватило для веры, что всё действительно в норме. Мама с абсолютным пониманием, что кредиты нужно как-то возвращать, устраивается на подработку. Пятую. Именно поэтому сегодня не нашлось получаса, чтобы втупую сидеть рядом с кроватью. Шесть утра. Темно. Зима кончилась только-только, начался март. Скоро день рождения. Вообще, подарок шикарный – новая жизнь. Страшно немного, конечно, но Арсений больше взбудоражен, чем напряжён, и ощущение чего-то неизбежно хорошего никак не выпадает из сознания. Попасть в пятьдесят процентов легче, чем в тринадцать, а значит, всё вполне может получиться. Губы, конечно, обжираются изнутри в мясо, но это такая несуразная мелочь, в сравнении с тем, что будет через несколько часов, что Арсений даже не задумывается о боли. В палате тихо. Бабушка-огурчик не сопит на соседней кровати. Немного стыдно признаваться, но о ней Арсений почти не думает: в голове крутятся впихнутые ей тезисы и неизломимый вывод – он достоин жить. — Доброго утра, Сюша, — сквозь сетку ресниц Арсений видит, как в палату вплывает невысокий покатый силуэт в свете коридорных ламп. Щёлкает выключатель, и в округлой тени различается добрая медсестра, которая, почему-то, относится к нему с такой теплотой, с какой не каждая бабушка относится к своему внуку. — Доброго, Мария Ильинишна, — Арсений натягивает сонную лыбу и морщится на свет, будто бы на самом деле спал, а не лежал всю ночь, катая, что будет делать после операции, когда станет «нормальным». — Не спал сегодня? — да как так-то? Это Арсений вообще прикидываться не умеет или медстарушка по опыту читает всех, кого видит? — Волнуешься? — Немножко. Ага. Как же, немножко. Вся жопа от нервяка мокрая. — Всё будет хорошо, — Мария Ильинишна садится рядом, кладёт на колено ладошку. А что, если не будет? Бля-ять.. Будет обидно. Почему-то только сейчас вспоминается, что письмо Антону, в случае чего, никто не передаст. Надо как-то решать этот вопрос. На хирургов, конечно, надейся, да сам письма передавай. Нельзя, конечно, исключать, что Антон и не появится даже, но если вдруг! И ничего ведь не узнает. Гадство. — Можно вас попросить кое о чём? — медсестра кивает, и Арсений вытаскивает из-под подушки сложенную вчетверо бумажку в клетку, — Если всё-таки не выживу, отдайте это письмо кудрявому мальчику. Он высокий, зеленоглазый.. М.. Худой! И пальцы у него длинные, – о да, Арсений, это же самая яркая примета, — Если он придёт и спросит, пожалуйста, просто отдайте. Мария Ильинишна берёт листок, прячет в нагрудный карман халата, и Арсений облегчённо выпускает через рот весь воздух. — Сегодня так не хочется умирать, — полупрозрачные веки с сеткой фиолетовых капилляров слипаются, серые ресницы устало вздрагивают – не спал совсем. Пожёванные губы на выдохе выдают, — Вы только маме не говорите, Мария Ильинишна, пожалуйста. — О чём не говорить, Сюшенька? — тёплая жилистая ладонь гладит истыканное вместо сгиба локтя запястье – из-за слишком тонких вен кровь на предоперационные анализы брали оттуда. Туда же втыкались иглы капельниц и инъекций. — Про письмо, — почти беззвучно выдыхает Арсений, находя зубами прокушенный уголок среди общего мяса, — А если все получится, то сам всё скажу ему. — А если не придёт твой кудрявый мальчик? — седые брови сочувственно сползаются домиком, — Куда его тогда? — Тогда уже будет неважно, — Арсений натружно растягивает в улыбке уголки губ, — Главное, чтобы его не видела мама. — «Мама, мама», — беззвучно повторяет Мария Ильинишна, качает головой и поднимается с койки, — Всё-то у тебя мама. — Поехали, баб Маш? —Мария Ильинишна настойчиво просила называть её именно так, но Арсений никогда этого не делал, а сейчас вдруг выдал, можно сказать, на прощание, с особым усердием натягивая улыбку и строя умильные глазки, пытаясь перевести мысли в другое русло. Все ещё больно, когда разговор касается матери. — Поехали, синявочка моя, — у сердечников часто синеватый оттенок губ, так что догадаться о происхождении такого погоняла совсем не сложно. Медбабушка помогает перебраться на кресло с колёсиками, крестит сзади макушку и вывозит из палаты. Мимо проносится фельдшер с маленьким кровавым тельцем на кушетке. Ужасно.. Через несколько минут начнётся операция. Нельзя терять позитивный настрой. Несколько метров вдоль коридора и операционная. Туда и надо. Навстречу вылетает из соседней двери старшая медсестра, завязывая на ходу на маске узлы за ушами. — Маш, на десять вас пененесли. У Евгеньича щас аварийник, там счёт на минуты. Бабулька не теряется и отвозит Арсения в столовую, выпить персикового киселя. За три часа всё войдёт и выйдет, а ему всяко станет повеселее жить. Время проходит быстро, и они опять стоят у двери, за которой решается основной вопрос, поставленный ещё Шекспиром – жить или не жить? — Всё будет хорошо, Сюшенька, — дверь за коляской закрывается, и в круглом окошке показывактся морщинистая ладонь – это ему машет Мария Ильинишна, — До встречи, дитятко. — До свидания, — лепечет Арсений, ощущая, как в вену анастезиологом аккуратно вводится тонкая игла. В любом случае ему станет намного легче, а это однозначно плюс, даже если само выражение уйдёт в безоговорочный минус, и Арсений всё-таки умрёт. Добрая бабушка-огуречик сняла с души огромный груз, и теперь совсем не страшно умирать. Он хороший музыкант, а мама могла бы им гордиться, если бы хотела. Этого для счастья более чем достаточно. Хирурга одевают в стерильное, опшикивают со всех сторон антисептиками и пускают к столу, пока медсестрички втыкают катетеры и обрабатывают оперируемую зону литрами йода. Может быть, всё и получится. Очень хочется. Очень надо, чтобы получилось! Надо помочь матери, надо поступить в университет, надо встать на ноги, надо начать жить! Мозг отключается. Распиливается грудина, разводятся рёбра, к артериям подсоединяется насос, заменяющий сердечную мышцу, хирург начинает танцы с бубном. Все должно получиться. Операция долгая, но все идёт по плану: сердце вынимается из кейса, вставляется между рёбер, сшиваются артерии. — Кровь в аорте, — ассистентка отключает искусственную систему кровообращения. Сейчас всё решится: Арсения либо вернут в палату, либо увезут в холодильник. Показатели на кардиомониторе моментально падают. — Ждём, — спокойно чеканит хирург. — Олег Евгеньевич, давление понижается, — руки в перчатках молодой медсестрички трясутся, — Сейчас кровь встанет. — Ждём, Лена, — голос садится. — Ну, может, адреналина полкуба, Олег Евгеньевич? — Леночка совсем недавно закончила университет с красным дипломом, — Не заведём же потом..! — Лена, бл! У медсестрички на секунду подгибаются коленки. Громкий начальник.. Мария Ильинишна усердно молится за дверью, посылая силы врачам в руки, а в коридоре под нос уже в семидесятый тараторит «отче наш» мать: вовремя схватилась за бога. Тишина. Сквозь шов просачивается капелька, и в сердце втекает кровь. Сжимается левое предсердие. Кардиомонитор выдаёт стабилизирующийся пульс! Выравнивается давление. Да! Да! ДА!! — Есть контакт, — улыбается на вдохе Олег Евгеньевич. Шансов было мало немного. Совсем немного, — Проволоку и стяжки. Грудину закроем. Тяжесть в операционной рассеивается, работа выходит в привычный режим. Осталось только правильно свести грудную клетку, но это уже вопрос эстетики, а не жизнеспособности. — Ленка, — врач не поднимает головы от операционного поля. — Да, Олег Евгеньевич? — За теорию – пятёрка, за панику – два. Кусачки дай, — рука в голубой перчатке протягивает я чуть ли не к носу и тут же с кусачками отводится обратно. Осталось только перекусить концы проволоки и сшить мышцы. * * * Арсения переводят под кислород. Теперь он дышит. Теперь он живёт. Теперь в нём полноценно бьётся сердце. Добрая медбабулька чуть от счастья не заплакала, когда врач под овации ассистентов вышел с гордым видом и сказал «Успешно, уважаемая. Жить будет». Мать слез сдержать не смогла. Жаль, длится всеобщая радость не долго. Через пару часов Арсения из палаты тащат в реанимацию – сердце не функционирует, как надо, а сверху придавило температурой под сорок. Иммунная система безнадёжно отторгает инородное тело. Арсений еле сдерживает слезы. Почему? Это ведь нечестно. Несправедливо. Так не должно быть! Всплывает в голове зарёваное, но счастливое лицо матери. Она была рада, когда его увидела. Арсений давно не видел её такой. И больше, видимо, не увидит. Обидно, блять, обидно! Обидно и больно! Кажется, что вместо сердца в него воткнули паяльник, что он выжигает мясо и кости. Дышать невозможно. Слюна горькая, вязнет комками. Хорошо, что мама дома, хорошо, что она не видит, как он умирает. Лучше пусть узнает позже. Арсений отлично понимает, что в реанимации лежит формально, оттуда дорога прямая – в морг. Даже если его притащат в операционную и вскроют – насос не подключат. Не успеют. Кушетка катится по коридору со скоростью света: мелькают размытые люди, испуганные лица, ноги, плечи, руки, спины. Сверху дежурный врач все время окликает по имени, не даёт уйти в астрал, тискает запястье до боли, чтобы держать сознание, но Арсений уже не чувствует. Ощущается только холодный кончик собственного носа и ледяные пальцы, прижатые к горячей ладони – сердце не расталкивает кровь по телу. Оно останавливается. Время вокруг тоже останавливается. Коридор смешивается в разноцветную кашу из стен, одежды, лиц, смеха, бахил, шапок, рёва, визга, попыток врача привлечь внимание меркнущим «Арсений, едем! Едем! Терпи, уже почти!». Кушетка вталкивается в операционную, тело в срочном порядке складывается на стол, включаются мониторы. Нет. Поздно. Арсений умер. — Пульса нет, — медсестра хватается за шприц адреналина. Надо дотянуть мозг до подключения насоса. — Вскрывайте, Олег Евгеньевич! — кричит дежурная, впихивая пальцы в перчатки, —Быстрее! — Поздняк, — хмурится хирург, складывая на груди руки. — Вскрывайте! Успеем, мозг ещё жив! — Неа. Поздняк, — Олег мотает головой и стягивает резину с рук. — Вскрывай, Быков! — дежурная вцепляется в плечи, — Ты должен всё сделать, что возможно! — Поздно, говорю, дура, — хирург равнодушно выдыхает в лицо, — Всё уже, не заработает. Только расходники на выброс. Да как так-то? Всё же уже кончилось, все уже должно было быть охуительно прекрасно! Все анализы сошлись, ошибки быть не могло. — Сука бесчувственная, — дежурная всердцах рвёт перчатки и вылетает в коридор. — Издержки профессии, — картавит Олег, и смотрит на настенные часы, — Ну, ребятушки, записываем время смерти и разбегаемся. Остальное начеркают моргунчики, — так он называет работников морга. Медсестры рассасываются в пространстве, прикрыв пока ещё горячее тело полупрозрачный тряпочкой. — Не принял, значит, — выдыхает Быков, — Ну, вот тебе и наглядные пятьдесят процентов. Один цветёт и пахнет, а другой – вот. Хотя с этим-то сердцем там и десяти, наверное, не было. — Что значит с «этим»? Сердце Нины Игоревны было нельзя пересаживать? — высокий голос Леночки эхом растёкся по пустой операционной. — Да нормальное оно у неё, пацан-то жив. — Какой пацан? — Лена, тупишь, — Олег Евгеньевич подписывает на подоконнике какой-то бланк, — Аварийник который. — Не понимаю вас. — Два тебе, Лена, за сообразительность. Мы пересадили сердце старушки пацану – у него нечинимые клапана были. Леночка сглотнула и посмотрела на труп на столе: бледный, худой, с застывшим поверх зрачков разочарованием. Жизнь оказалась намного короче и печальнее, чем он ожидал. Не успел попрощаться с мамой. — А Арсений? Нина Игоревна же просила именно ему трансплантировать! — У меня протокол, Лена, — Олег Евгеньевич потёр переносицу и потряс перед носом медсестры указательным пальцем. В приоритете всегда дети, — Он бы двинул кони, пока появится новый донор. Мы хотя бы попытались. Ты его показатели видела вообще? — И что вы пересадили ему? — на острой челюсти нервно сыграли желваки. — Лена, не закипай, — отмахивается Быков. — Что вы пересадили ему?! — Да сердце, Лена, ёб твою мать! — хирург трёт зазвеневшее ухо, — Отличное сердце! Из матери пацана только вытащили. — Оно же не исследовалось! Не удивительно, что организм его не принял! Вы же буквально убили его! — дрожащие руки дёргаются, и указательный палец, стыдя, стреляет в начальника, — Вы! — Лена, я тебя сейчас ударю, не визжи. — Я обязательно донесу это до Кисегач! — Леночка вылетает из операционной и сворачивает вправо. Ну что за обострённое чувство справедливости?

* * *

— Алло? — Алё, Антон, это ты? Здравствуй. — Здравствуйте, Лидия Сергеевна. У вас что-то срочное? Я спешу очень. Антон уже неделю бегает по больницам в поисках нужной, но пока так и не нашёл ни в одной из них Арсения. — Да, послушай, — Лидочка шмыгает сопливым носом. Может у неё гайморит, а не простуда? — Ольга Витальевна звонила – это мама Арсения. Он не перенёс операцию, Антон. Успокойся и иди домой, — выдох, — Мама о тебе очень беспокоится, она почти неделю тебя толком не видела. — Да нет, не может быть, — Антон зависает у зеленого светофора, — Вы путаете что-то. А больница? Вы же знаете. — Он в Москве, Антон. Пожалуйста, езжай домой. — Да скажите номер! — телефон в пальцах сжимается со всей дури, — От вас убудет что ли? Лида тихо ругается и выдыхает: — Частная, имени Бдинского. Чтобы к вечеру дома был. Ты слышишь? Антон! Антон бросает трубку и бежит на вокзал. Арсений жив. Это ошибка. Антон не верит, что Арсений умер. Лидочка наверное перепутала что-то. Это ошибка. Антон трясётся в электричке «СПб-Москва». Ну не мог Арсений умереть. Это ошибка. Антон бежит с вокзала в больницу. Ну кто угодно, но не Арсений. Это ошибка. Антон стоит в регистратуре, скрестив пальцы. Арсений жив. Это ошибка! Это чудовищная ошибка! Он должен был дождаться. Это же классический ход любой пидорской радостной истории! — Та-ак, Попов Арсений Сергеевич, — регистраторша шуршит папками в поисках личного дела, — умер. Уже дня три как, — так равнодушно, что у Антона проседают органы. Ну нет. Ошибка. Точно ошибка! — Да не может быть. Посмотрите ещё раз, он живой! — Антон перегибается через стойку, заглядывает в документы и не разбирает ни единой буковки. Врачи писали, точно. — Молодой человек, не мешайте работать, — регистраторша выдыхает утомлённо и снова утыкается в компьютер, — ни то охрану вызову. По слизистой раскатывается тонкая прозрачная полоска слёз и поперёк груди встаёт барьер, который Антон не может продышать. Он падает на скамейку, прижимается к стене спиной и тискает в кармане бумажки билетов. Ну нет. Ну не должно такого быть. Это совсем не вяжется с планами на жизнь. Вообще! А Бали? А кошки? А счастливая совместная жизнь? А с чего ты взял, что Арсений согласился бы хотя бы разговаривать с тобой после всего, что ты сделал? Вроде надо бы зареветь, но слезы завязли на ресницах. В черепушке от бортика к бортику плавает размокший бумажный кораблик. — Молодой человек, — Антон в расфокусе видит перед собой белое пятно халата, — Вы не Арсения ищете случайно? — поднимает голову, — Попова? — Его, — проваливается в глотку сухой ком, пальцы до хруста стискиваются в кулаки. — Значит, это для вас, — Мария Ильинишна вынимает из нагрудного кармана клетчатый тетрадный листок, свернутый вчетверо, — Он просил, чтобы больше никто его не видел. Антон сквозь застрявший в горле всхлип давит «спасибо» и дрожащими руками разворачивает бумажку. Целая тирада о глубочайшей ненависти к нему? Антон ведь даже не извинился. Наверняка Арсений прожёвывал обиду и решил заблаговременно убедиться в том, что Антон узнает, насколько он ему отвратителен Медсестра уходит, промакнув глаза уголком носового платка, и Антон утыкается в косые буквы на листке. У Арсения тоже тряслись руки? «Привет, Антон. Если ты успел, то я ещё в морге. Обидно немного, что не получилось попрощаться вживую, но регулировать этот процесс я не мог. Я пролежал в больнице немного меньше месяца. Ждал, что ты придёшь, извинишься.. Больше ждал донора, конечно, но тебя тоже. Пока ждал — простил. Я не обижаюсь на тебя. И никогда не обижался, наверное. Ты наверняка видел, как я подглядывал за тобой, пока ты играл. У тебя красивые руки. Ты весь красивый. Из-за слепого восхищения я не видел всего тебя, поэтому обвинить тебя в том, что ты гандон, я не могу. Закономерно, наверное, что люди редко включают голову, когда влюблены. Сказать тебе об этом лично не получилось. Если бы пересадка прошла успешно, я бы сказал. Правда, сказал бы. Меня похоронят в Петербурге, на старом кладбище. Ты обещал сыграть на моих похоронах. Сыграй обязательно. Я не знаю, сколько времени прошло с моей смерти, но ты даже если уже поздно, сыграй. Только не кузнечика, пожалуйста. Мама его, наверное, не одобрит. Я же так и не стал для неё хорошим музыкантом. Без малейшей обиды, влюблённый пианист-неудачник из соседней аудитории – Арсений» Больно сковывает мышцы между рёбер, сжимается желудок и все кишки, кажется, прилипают со вдохом к позвоночнику – Антон не дышал, пока читал. Трясутся губы, мерзко щиплет в носу, но слез нет. Их глупая пидорская история могла бы сложиться, они могли бы уехать на далёкий остров и, обложившись кошками, спать по двенадцать часов в сутки, а с утра раскалывать свежий кокос и есть нарубленное кубиками манго, но получилось, что жизнь совсем не сказочная, и последняя поездка Арсения – из Москвы в Петербург на катафалке. Пальцы аккуратно складывают листок, укладывают между корок паспорта и прячут в рюкзак. А ведь мог бы успеть, если бы знал, где лежал Арсений. Всего три дня! Ещё три дня назад он бы застал его живого, ещё смог бы доползти до него на коленках, извиниться, посыпать голову пеплом, и живой Арсений улыбнулся бы, сказал, что простил, и тогда.. Тогда было бы ещё тяжелее расставаться. Антон бы лёг с ним. Сейчас изнутри распирает, как замороженного, лезет наружу иглами, а что было бы, если бы они ждали новой встречи? Как больно было бы Арсению? Хорошо, что Антон пришёл позже. Так лучше, так правильнее. Не каждая история кончается на мажорной ноте, это неоспоримая и неизбежная истина. Антон не должен был успеть. Антон не мог успеть. Так решила судьба. Её извороты трудно принять, но невозможно оспорить. Антон поднимается, тискает кулаки, втыкаясь ногтями в кожу, и идёт на вокзал. Нужно вернуться домой, найти лучший костюм, наканифолить смычок и явиться к Арсению в лучшем виде, чтобы хоть раз не было перед ним безбожно стыдно. Дома мама, наверняка вернулась из больницы бабушка, и сейчас они обе ждут его на кухне, складывая домино в рыбу на розовой вязаной салфетке. Этажи проходят мимо, открывается входная дверь, и Антон видит на обувной тумбочке чёрно-белую мать. — Ма? Ты чего? — тихо. Настолько, что отдаёт свистом в уши, — Ба, чё с ней? — бабушкины туфли стоят в коробке, значит она уже вернулась, но почему-то тоже молчит. Обижается что ли? — Баба-а? Вы чего обе? — Антон опускается на коленки под ноги матери, заглядывает в бледное красноглазое лицо, — Ма? Ну простите. Ма, пожалуйста, я объясню всё, — аккуратно собирает её ледяные руки в свои, — Бабушка-то где? — Бабушки нет, Антон, — шуршат сухие бледные губы. — Что значит «нет»? Уехала что ли? Почему ты с ней не поехала? Она же ходит еле-еле, ма, вы чего? — Куда мне надо было с ней поехать? — голос скрипит, — На кладбище? — В.. В смысле? Да поехала наверное к кому-нибудь на могилку. Бабушки почему-то любят так делать внезапно посреди месяца. — Бабушка умерла, Антон. В череп ударяет колокольный язык, и голова раскатисто гудит. — Три дня назад. — Почему ты не сказала? — Антон с хрипом прожёвывает спазм в челюстях, сжимает ладони матери в своих, — Сразу почему не сказала мне, ма? — Ты был на грани нервного срыва, искал своего Арсения, — Майя вытягивает руки из хватки, вытирает сухие щёки, — Мне духу не хватало тебе сказать. Духу не хватало. А теперь хватило? Теперь хватило, когда бабушку он не увидит даже в гробу? Свою родную бабушку, которую он так любил? — Я утром хотела сказать, чтобы ты на похороны со мной поехал, помог, но ты вскочил и сразу убежал, потом не брал трубку.. — мать прикрывает рукой губы, сжимается в тёмный сгусток, — Прости меня. Антон поднимается с колен, отряхивает брюки, шатается в сторону спальни и выдавливает сковозь пузырящиеся в горле сопли: — Это жестоко, ма.. Майя стягивает с головы платок, тихо всхлипывает, не выдохнув: — Арсения-то нашёл? — Нашел, — Антон болезненно растягивает уголки губ, нащупывает дверную ручку, — Только он тоже умер. Дверь с треском бьётся о косяк, выбивая осколки эмали. Он думал, больнее уже не будет.

* * *

О лоб, щёки и веки ударяются крупные влажные хлопья, тают, затекают в глаза. Антон не плачет. Антон не может выдавить ни единой слезинки. Не жаль промокшую Ирочку, не жаль мокрый смычок, не жаль новых кроссовок и брюк, не жаль даже себя. Жаль того аристократичного мальчика с той стороны земной корки, которого похоронили без костюма, в школьной выходной рубашке с пришитыми серыми нитками пуговицами и подогнутых на талии отцовских выпускных брюках – они ему безнадёжно велики, но идти в них никуда не придётся, а значит и проблемы нет. Антон не успел поваляться у его матери в ногах, вымаливая прощение за мёртвого сына. Наверное, надо бы. Антон обязательно найдёт адрес, обязательно придёт, обязательно шлёпнется коленками о деревянное мокрое крыльцо и будет биться о доски лбом, вымаливая прощение, даже если его никогда не простят. За смерть любимого ребёнка разве можно простить? Слезливо мычат под смычком струны. Арсений не дожил до дня, когда Антон сыграл бы для него одного вживую, тогда не пришлось бы подглядывать из-за двери. Зато теперь Антон остервенело вжимает пальцы в гриф, натирает на подушечках влажные мозоли и с особенной тоской выдавливает глиссандо – слушай, интеллигентишка! Он тебе играет. Для тебя. Ты, конечно, уже не засмотришься на плавные движения его рук, не улыбнёшься, издалека увидев перед консерваторской дверью, не нальешь вечером матери чаю, не побежишь в булошную за маковой булкой, не поздороваешься с вахтёром у входа, не сыграешь ни Чайковского, ни Ааронова, ни Бетховена. Смерть – сплошные минусы. Одно хорошо – теперь не страшно, что тормознёт сердце, а маме не придётся платить кредит. Трупы ведь денег не возвращают.