Только не кузнечика

Утро начинается не с зубной щётки, не с кофе, не с повторения уже вызубреных вдоль и поперёк нотных строк. Утро начинается, когда Арсений встречает на пороге консерватории ровно такую же заспаную недовольную рожу Антона, который, разглядев в пятне напротив мину Попова, натягивает от уха до уха мерзкую плоскую улыбочку. — Дамы вперёд, — звук вытекает сквозь неразжимающиеся зубы и скрипит Арсению в уши. — Ну я тебя и жду, Тоня, — кивает Попов, не меняясь в лице, поправляет на плече лямку рюкзака, в который ещё с вечера аккуратнейшим образом уложил три папки с сонатами, сюитами и прочим розыгрышным материалом, — иди. — Я уже дверь открыл, — улыбка скукоживается и скатывается влево, образуя гримасу абсолютного недовольства на вытянутом лице, — Пиздуй. — Не надо действовать мне на нервы, — замёрзшие руки прячутся в карманы, — просто зайди. Закончим. — Дрочуны вперёд, — опять мерзко скалится Антон и элегантно указывает раскрытой ладошкой на порог, скрестив ноги в кривом реверансе. — Опять, получается, тебе идти. Арсений интеллигентно парирует и уходит от нападок, совершенно не реагируя на попытки хоть как-то его поддеть и залезть под всковырнутую кожу. — У тебя пальцы длиннее! — гаркает вдруг Антон, хмурится показательно, вытягивает руку к Попову, видимо, подозревая, что он не знает, где находятся пальцы, и заглядывает чуть ли не в карман, чтобы подтвердить свою теорию. Будто длинна пальцев что-то решает, если совать их не в жопу. Может, они как лисий хвост в сказках – только заплетаются и мешают. — А у тебя ладошки волосатые, — Арсений перекатывает от щеки к щеке мятную жвачку, потому что утро началось не с зубной щётки, и давит в горле зевок. Не выспался, — Иди, Христом Богом молю. — Ну нет! — Антон уже вытягивает побольше воздуха, чтобы вот-вот-вот окончательно осадить Арсения, но вдруг понимает, что объём лёгких кончился, тянуть уже некуда, а он так ничего и не сообразил. — Ну-ка сдрыснули оба, — грозно, в меру прокурености голоса, кашляет Игорь Иванович – вахтёр и самый лучший, как минимум потому что единственный, охранник, — Внутрь, живо! Весь гардероб выстудили, нехристи. Музыканты на входе в последний раз переглянулись, и Антон залетел в фойе, поджав губы. Он опять проиграл в этой ежеутренней битве за первенство, в которой обязательно надо зайти вторым, чтобы быть первым. — Так крещёные ж, ИгрьИванч, — смеётся Арсений, придерживая дверь, чтобы не хлопнула. Частенько стали биться от таких ударов стёкла из-за перетянутой пружины доводчика, — Простите. — Да кажный день одна и та же канитель, — ворчит вахтёр и, перелистывая страничку кроссворда, плюёт на сточенный грифель карандаша и выводит черными жирными линиями в клетках «виолончель», — Надоели, спасу нет. Антон на автомате собирается выдвинуть универсальное «больше не будем», но это настолько очевидный пиздёж, что смысла не имеет совсем. Каждый раз, когда эти двое пересекаются на крыльце, по идентичному сценарию начинается одна и та же песня: один неугомонный лезет под шкуру, другой никак не даст ему шанса насладиться триумфом хоть разок, чтобы зайти молча, без попыток отражать неловкие «удары», которые уже к десятой стычке стали невозможно однообразными и предсказуемыми. Арсений вонзил бы Антону в задницу его же погнутую шпагу. Было бы желание. Арсений припёрся слишком рано: почти за полтора часа до начала собственной репетиции, чтобы размять пальцы, повторить сонату, которую заездил и вызубрил чётче алфавита, чтобы быть увереным, что возьмёт гран-при, но в основном – чтобы успеть понаблюдать за Шастуном. Антон играет с таким блаженным лицом, что Арсению приходится закашливаться в ладонь, чтобы не показать, что лыбится, как умалишённый. Симпатия к мимике Шастуна стала похожа на маниакальную зависимость года два назад. Арсений не может не смотреть, не вникать и не наслаждаться тем, как Антон хмурится, когда берет низы, как губы сжирает в мясо, когда не дожимает ноту, как морщит нос, когда пальцы от скольжения по струнам горят и кожа буквально верещит. Антон живёт своей скрипкой. Она настолько ему дорога, что при всей своей неряшливости и глубочайших познаниях в области складывания хуя на одежду, чехлы, потёкшую на подоконнике из-за жара батареи и солнца канифоль, с неё он сдувает пылинки, и даже дал ей имя. Писклявая Ирочка в его руках оживает и вместо струнного визга выдаёт чистейшее глиссандо . Арсений никак не признает, что не просто наблюдает, даже не любуется – он восхищается лёгкостью движений вдоль грифа и стройностью заклинаний, которые Антон вырисовывает смычком. Антон рождён для того, чтобы играть. Все преподаватели, все члены комиссии говорят всегда: «мальчик талантливый», «мальчик-золото», а Арсений что? Про него что говорят? А что можно сказать про лучшего ученика класса фортепиано? Арсения ставят в пример всем. Не только пианистам, но и скрипачам, и гитаристам, и саксофонистам, и трубачам, и барабанщикам, и даже тем, кто изучает академическое пение, потому что Арсений Попов – эталон стремления и старания. Несмотря на «его никогда не хватит на октаву» и «слишком короткие и кривые пальцы» он упёрся, макнулся головой в тазик со слезами и сел за старый рояль деда, где просидел года полтора, пока самостоятельно не выучил нотную грамоту и не отыграл вместо вступительного «Собачьего вальса» Аароновские «Брызги прибоя». Мама улыбалась, когда мальчика с кривыми пальцами вместо первого класса экстерном загребли во второй. Отличная история, чтобы стать любимчиком всех преподавателей. Мама очень любит, когда Арсений играет, а Арсений любит, когда мама выдыхает, расплываясь по обшарпанному дивану, улыбается, и говорит после того, как струны уже перестали гудеть, что давно ей не было так спокойно. Арсению нужно её отвлекать от грустных мыслей, вот он и старается. Очень-очень плотненько, лет так с восьми, чтобы мама не помнила о том, что у любимого сыночка излишне тонкая душевная организация и невероятно хрупкие сердечные струны. Физически хрупкие. — Арсений, ты не проснулся что ли? — по плечу легонько проскальзывает ладошка преподавательницы, и Арсений тут же отлипает от дверного косяка, из-за которого невероятно удобно безо всякого палева запоминать каждое Шастуновское движение. — Да, сплю, — уголки губ вежливо приподнялись, и ноги сами завели в соседнюю аудиторию, где он и должен быть. — Слушай, а ты кружку с енотом не видел? — Лидия Сергеевна вынырнула из-под персиковых ламелей, — Вчера на подоконнике оставила, сегодня нет уже. Уборщица не говорила ничего? — Она у вас в столе, — Арсений поднимает крышку, раскладывает партитуру на пюпитре, по сути, ради приличия, для полноты картины. Руки сами отыграют всё. Они-то знают, что играть уже давным давно, — Я помыл. Лидочка улыбается. Приятно. О ней муж так не заботится, как Арсений. Ей иногда даже кажется, что грустноглазый мальчик в неё влюблён. Неудивительно. Ей только-только тридцать, выглядит она молодо, фигура у неё красивая, ноги длинные, да и вообще иногда достаточно просто улыбнуться, чтобы кого-то к себе расположить. — Арсюш, это же неправильно. — Что? Чистая кружка? — Арсений поднимает брови, — По-моему наоборот. Хоть без плесени. — Твоё отношение. — К кружке? — Ко мне! – Лидия возмущённо хлопает по бёдрам ладонями, — Что за мальчишество? Ты уже взрослый, пора включать голову. Я замужем. Тёмные ресницы недоуменно смыкаются и размыкаются. — Я вас как-то обидел? — Арсений искренне не понимает, чем он так задел пианистку, что она угрожает ему мужем, — Простите. Неумышленно. — Да что ж ты за напасть такая.. — пальцы давят на клавиши, ломая красивую картину из последовательного проигрыша гамм, — и какого вообще чёрта ты гаммы играешь? Можешь же сразу по нотам пойти. Вот и иди! «Ну что ж ты так нервничаешь-то? — Арсений спускает руки на колени и прикрывает глаза, по привычке прикусывая изнутри левый уголок губ, — Я же ничего плохого не сделал.» Тяга угодить всем, с кем по жизни придётся тереться – дело дурное и крайне неблагодарное, но если жить короткую жизнь, при этом со всеми пересравшись, то нахуй, спрашивается, она такая нужна? Человеческая жизнёшка и без того коротка, а жизнь Арсения ещё и не постоянная. Сегодня он есть – завтра уже нет. — Прекращай, Арсений. — Как скажете, — руки «выдыхают» — опускаются расслабляющиеся локти, запястья поднимаются параллельно крышке, пальцы сжимаются и разжимаются, расставляются по нужным клавишам, чтобы извлечь нужный звук, чтобы совсем не нужная пауза растворилась в четырнадцатой сонате Бетховена. Лидочке она нравится, значит она тоже расслабится, и всё будет, как было. Арсений так и не понял, в чём дело, и где он успел проебаться за короткие четыре минуты от встречи, но в меру возможностей попытался вырулить до состояния, в котором дрожат струны фортепиано, а не сердца. Нервничать ему нельзя совсем. Дома пахнет сыростью и старыми стенами, у замерзшего крыльца пахнет плесенью, курами, но дома мать, поэтому Арсений торопится вернуться. Мама наверняка откажется от его помощи, скажет, что он деффективный, и ему нельзя перегружаться, но Арсений впряжётся мыть посуду, а вечером, когда мама уснёт, займётся протиранием шкафов. У неё аллергия на пыль. Арсений иногда вечерами садится за пошарпаный рояль, стоящий в сарае, потому что в доме попросту нет места, и думает: какого вообще хуя он вдруг пианист? У него не было предрасположенности, не было длинных тонких пальцев – выровнялись и вытянулись они совсем недавно, не было ничего, кроме желания отвлечь от бесконечной печали мать. Сидеть в трёх водолазках, потому что в куртке нет нужной свободы рук, и примерзать к табуретке жопой – замечательное развлечение для семнадцатилетнего пацана. Жопа замечательная, но что-то с ней не так. Отсутствует шило. Арсений не ломится гулять, не тянется к девушкам, не вылазит ночью из окна, не спорит с матерью, и вообще совсем не похож на живого ребёнка. Он слишком послушный, слишком правильный, слишком хороший, чтобы быть настоящим. В нём вообще изъянов нет. Идеальный. Идеальный, да, но мать отдала бы всё, что угодно, чтобы он бегал по крышам, гонял голубей, целовался с девчонками, пока дыхание не перехватит, дурел и даже гнул перед ней пальцы веером, доказывая, что уже взрослый. Отдала бы всё, чтобы Арсений стал нормальным. Пусть он был бы самым дурным неслухом, лишь бы цел, лишь бы здоров, лишь бы жив. Пока да, Арсений живой, но лишнее движение, лишняя слезинка, лишний нервячок и всё – на доске вперёд ногами, а там – два стула и деревянный ящик. — Енюш, — мама кладет руку на макушку, приглаживает волосы на затылке, — домой заходи. Холодно. Сеня, Енюша, Арсёнок – умильно, заботливо, слащаво и выбивается из общей картины маминой строгости. Мама не злая. Мама замечательная! Арсений очень её любит. Так сложилось, что Арсений вырос без отца, хоть среди редких родственников и плавает бытовая кликуха «сын инженера», и так получилось, что очень уж сильно сынок привязан к матери. Он не сопля, не нюня, не заподольник, который ничего дальше юбки не видел, он просто как-то по-особенному ценит её. Дорожить своей жизнью он не может – она кончится буквально в любой момент, поэтому жизнь мамы – что-то запредельно важное. — Да, мама, — Арсений отвлекается роняет крышку, чуть не хлопнув по пальцам, — Блять. Так и до перелома недалеко. Если сломаются пальцы, сломается и Арсений: захлебнуться перебором клавиш не будет возможности, и он обязательно начнёт сходить с ума. — Что? — Прости. — Домой, — повторяет мать, понизив голос, — быстро.

***

— Надо взять кредит и сделать тебе операцию, — мать тянет из сервизной чашки чёрный «Нури». Сервиз – остатки былой роскоши. Пока не было Арсения, жила мама очень неплохо, практически аристократично. Потом обследования, омские врачи, попытки выкупить у вселенной жизнь ребёнка, беготня по ведуньям и бабкам, когда все кардиологи развели руками и перекрестили окно, предлагая в него выйти, кредит, снова врачи уже здесь, в Питере, чахлый домишко на окраине, врачи, таблетки, врачи... — Мы ещё тот не погасили, — Арсений подливает себе. Понятно, что никто не даст кредит человеку без постоянного заработка. Трудно расстраивать мать в лоб. — Лучше, если ты умрёшь? — Лучше, если я умру и ты будешь выплачивать долги одна? Мать гремит донышком чашки о блюдце с китайскими розами. — Арсений! — Разве я не прав? Попасть в тринадцать процентов успешно прооперированых не так-то просто. — Ой, плохо мне от тебя, — мать отмахивается и хмурится, трёт тонкими пальцами переносицу, — И что ты предлагаешь делать? Арсений молчит. У мамы красивые пальцы, как у графини: изящные, вытянутые к кончикам, но теперь измученные работой. Громко в перепонки тычутся стрелки настенных часов. Долго тянется время, со скрежетом мышиных лап по потолку смешивается сердечный стук. — Возьму грант, — мать поднимает брови, — тогда сделаем. — Глупости говоришь. Не бывает гранта, чтобы на такое хватило — Больше трёхсот тысяч. Может, это знак, что именно я смогу, мам? Вообще, Арсений прав. Какой-то человек с очень сильно лишним полулямом в кармане решил устроить практически благотворительную акцию в крупнейшей питерской консерватории, вручив одному из лучших музыкантов-выпускников триста тридцать три красивых тысячи рублей. Разве не замечательно? Глупо, конечно, что участвуют все, кто выпускается, без дележа на классы инструментов. Всех сгребли в кучу – и пианистов, и скрипачей, и гитаристов, и даже искусных мастеров треугольника, но дяденька олигарх не обязательно должен разбираться в основах проведения конкурсов. Дяденька олигарх должен быть при деньгах, а остальное совсем не важно. Лишь бы он любил фортепиано. — А если не возьмёшь? — брови сурово сползаются к носу, — Умирать тогда? — Возьму, — Арсений уверен. Он сделал пианиста из ничего! То есть, из себя. Всё он может. Только мама в это не верит. — Почему просто не взять в долг, хоть попробовать, а? Ты совсем жить не хочешь? — Глупо тратить деньги, которых нет, — Арсений, вроде, мачется в чай губами, но не пьёт – меньше его не становится. Шансы на успех минимальны, вот Арсения и душит жаба, когда хоть на периферии мелькает мысль, что мать из-за него влезет в долги. — Как знаешь, — мать оставляет чашку и выходит из-за стола, поправляя на плечах пуховую белую шаль. Дома прохладно, печь топилась только утром, а шикарной терморегуляцией тело гипертонички похвастаться не может, — Ты долго не засиживайся, — сочувственный выдох уже из тёмного коридора, — Завтра на учёбу. — Я помню, — кивает Арсений, составляя кружки на раковину, — Спокойной ночи, мама. — И посуду не тронь. Сама вымою. — Да-да, — Арсений искусно тянет уголки губ в улыбку, — Хорошо. Сгущёнку в холодильник, печенье в шкаф, крошки со стола смахнуть, а посуду уже потом, когда мама будет спать. Так каждый раз. У неё снова замёрзнут от воды руки, она снова простудится и снова будет лежать, перекатывая от виска к виску грустные мысли.

***

— Арсений, ты не видел эту мою... — слово так и крутится на языке, но никак не попадёт в голову. — Кружку не трогал. На подоконнике плесенью покрывается. Арсений к ней не притронется больше. Нет, не потому что обижается. Не хочется конфликтов. Очень не хочется. — Мило. — Вам идёт изумрудный, — на партитуре раскладывается тетрадка с нотными строчками, — новая блузка? — Ты опять? Блять. Ему, может, вообще молчать? Как рот не откроет – всё говно. А что не так-то? Она дальтоник и ей досадно, что Арсений различает оттенки зелёного? В чём твоя проблема, женщина? — Я всё понимаю, Арсений, но давай на вещи смотреть реально, — Лидочка поправляет тонкие манжеты рукавов, блестящие пуговки, — Ты замечательный мальчик, но я старовата для тебя. Ага. И туповата. Наглухо. Во рту вертится «Да. Да. Да, ты старая дура! А я вообще Шастуна люблю», но Арсений глотает слюну вместе с недовольством и выдыхает: — Я всё понимаю, — уголки губ вежливо подползают вверх, и опускаются сразу, как только он отворачивается к клавишам. Почему она вообще вдруг решила, что Арсений только и делает, что о ней мечтает? Делать ему нехуй, что ли? У него скоро турнир. — Ты разыгрывайся, я пока дойду до Екатерины Сергеевны, кофе у неё возьму. «Разыгрывайся» – формальность. Арсений уже успел, Арсений уже всё повторил, Арсений уже со спокойной душой мог свалить домой, вымочив по дороге в ботинках с дырявый подошвой белые носки, но нет, у мальчика принципы и график. Мальчик должен быть уверен в себе на сто четыре процента! Пока только на тринадцать, но он верит, что всё придёт и наверстается, если он не будет пинать хуи! А хуи он пинать перестанет сразу, как только у Антона закончится репетиция. Тогда он сразу пойдёт к роялю от дверного косяка. Бетховен сыграл «к Элизе», а Арсений всё никак не сыграет «к Антону», потому что и звучит по-ублюдски, и по сути дичь несусветная. Какое «к Антону»? Ещё бы зачитал письмо к Онегину под балконом вечерочком или сам что-нибудь написал. Антон в ладошку плюнет и по лицу ему мазанёт, чтобы дурью не маялся. Да, надо смотреть на вещи реально, как здравомыслящий человек, а не как влюблённый мальчишка. — Ты гей что-ли? — перед глазами вдруг вырастает Шастун, и Арсений быстро, насколько может, приводит мысли в порядок, настраивает в хрусталиках фокус и хлопает ресницами: — Чё? — Ты, говорю, гей? — В глаза долбишься? — Арсений не выдаёт удивления, проглатывает его вместо с комом в глотке и гадским смущением. Надо держаться. Одно лишнее движение и всё. Антон всё поймёт. По крайней мере, так кажется Арсению, — Нет конечно. — А какого хуя ты на меня пялился полтора часа? Думай. Думай, думай! — Считаю, сколько раз ты проебываешься. — Завидуешь? — Кому? — Скрипке. Я её глажу, а тебя нет. Арсений кривит лицо удивительно правдоподобно, морщит нос и трясёт головой, сбрасывая всё «противное», что успел представить. — Фу. — Врёшь же, — Антон набрасывает на плечо лямку чехла, — Ты и выглядишь, как пидор. Весь прилизаный, с иголочки. Смотреть противно, какой слащавый. Врёт же. — Иди с богом, — отмахивается Арсений, поправляя на запястье рукав. Страшно, конечно, что Антон его раскроет. Нужен хоть какой-то аргумент, хоть что-то, что опровергнет теорию Шастуна, — Мне Лидия Сергеевна нравится. Самое глупое, но вместе с тем и самое очевидное, что можно ляпнуть. Антон понимает, что теряет шанс доказать истинность своей теории, и швыряет Арсению в спину: — А ты докажи, что не гей. — Я не собираюсь спорить с тобой. — Ну она же нравится тебе, — у Антона как-то внезапно двоится голос, но Арсений не вникает, — Засоси её да и всё. Легко сказать, но под угрозой быть уличённым в пидорстве всё становится значительно проще. Мотивация железобетонная. Арсению не обидно, что именно Антон заставляет его это сделать. Арсений вообще обижаться не умеет. Досадно слегка, конечно, но он привык, что восхищение Антоном одностороннее. Его мозг не опошлён внезапным желанием трахаться при виде красивой задницы или большой груди, а симпатия к Антону сугубо платоническая и даже детская. С развитием у него всё нормально, в браузере даже есть вкладка с порно, но он пожалуй, слишком занят, чтобы открывать её чаще, чем раз в неделю. Только если уж очень сильно прижмёт, чтобы не сдохнуть от спермотоксикоза. Желания дрочить на Антона уже нет. В четырнадцать, может, да, но на то были причины – Арсений был ребёнком и разницы между «бля, сексуальный, я б вдул» и «боже царя храни, какие прекрасные пальцы» не понимал. Антон весь прекрасный. Им хочется любоваться, наблюдать за тем, как он двигается, как тает в музыке, как смешно дуется после очередного проигрыша в борьбе за дверь, даже как кроет матом, высоко поднимая брови. — Ладно, — Арсений даже не хмурится, пытается интонационно показать, что ему насрать, но видно, как дёрнулся при сглатывании кадык и снова изнутри закусился левый уголок губ. — Ну пошли, — хмыкает Антон. Ревностно. Пиздец, как ревностно! Аж горло давит, как мерзко от себя, но ровно поэтому же и весело. Всё равно противно. Он на Арсения обижен нереально. Что, блять, значит «ладно»? Почему не отказался? Реально влюбился? Блять... Блять! Ну обидно! Обидно, что Арсений не его любит. Не сказать, что Антон по нему сохнет и изнемогает от ревности, но вечный похуизм во взгляде и тоне разваливает хрупкую корочку эго. Неужели он настолько скучный и неинтересный? Неужели во всей картине его вечного хаоса и подъебов не за что глазу зацепиться? Антон обстебал бы его, конечно, если бы Арсений хоть немножко стал проявлять к нему симпатию, но как бы было приятно после дрочки на его фотки с конкурсов трёхлетней давности из паблика консерватории во ВКонтакте разглядывать сперму на ладошке и думать: «блин, а ведь это когда-то может быть его рука», а не втупую сверлить потолок, зная, что ничего никогда не будет, потому что, в конце концов, Арсений — есть Арсений .. А потом домой возвращается бабушка от соседки с банкой крыжовникового варенья, и надо быстро сообразить, обо что без палева вытереть руки, потому что простынь уже колом стоит. — Ну пошли, — Арсений жмёт плечами. Стрёмно. Очень стрёмно. Антон не должен знать. Арсению просто некогда отскакивать от его нападок: ему нужно заниматься, не позволять маме заплесневеть от тоски, сдувать с фортепиано в сарае пыль, выиграть этот сраный конкурс и жить уже полноценно! Пора прекращать любоваться Антоном, на это уходит слишком много времени. После бессветного коридора тёмные стены класса режут глаза. — Ты рано, Арсений, — хихикает Лидочка, заливая сосудосуживающими каплями ноздри. Простуда в печёнках уже сидит. Арсений угукает из-за дверного угла и вдруг внезапно оформившейся кучкой вырастает рядом, заслоняя оконный свет, расставляет у скукожившихся плеч Лидочки руки, чтобы никуда не делась, и рывком, пока сам не успел опомниться и включить голову, тычется в неё губами наугад. Хлесь! По уху, скуле, губам хлестануло разрядом тока. — Арсений! И тут сознание вернулось ко всем. Антон за косяком шмякается спиной в дверь, хлопнув себя по лбу. Ебать чё наделал...ой чё натвори-ил... Когда абсолютная тупость граничит с гордостью, получается пиздец, и от этого пиздеца у Арсения дико горит щека, потому что с размаху тонкая, но увесистая ручка Лидочки по-снайперски точно пизданула его по щеке. Арсений съеживается изнутри до размеров микро-микро-пыли, но физически так и не включается: ладошки приросли к стене, а глаза виновато, очень грустно и глупо уцепились за почти чёрные Лидочкины. — Простите.. — Я говорила тебе! — визжит красная то ли от злости, то ли от смущения Лида, — Я говорила, что это ненормально! — Лидия Сергеевна, простите, послушайте!.. — тараторит Арсений, надеясь оправдать неоправдываемое. — Мать ко мне завтра! — Лидочка выскочила в коридор и куда-то зацокала на своих каблучках, но вдруг нырнула обратно, — Занятий не будет. Теперь осталось понять, что же, всё-таки лучше: быть пидором или быть долбоёбом? Пока Арсений очень чётко ощущает себя конченой мразью. Втягивать Лидию в разборки не стоило, но почему-то вполне умный мальчик поддался на провокацию, чтобы доказать уже не очень умному мальчику, что совсем-совсем его не любит. Глупо.