Только не кузнечика

После пустых стен пустого коридора улица глушит, долбит в уши и протыкает мозг колючими снежинками. Февраль – ветер, это закономерно. Арсений прикрывает глаза, в который раз уже прокатывая от корки к корке сегодняшний день: к школе вопросов нет: все шуршат вокруг сдачи экзаменов, все готовятся, всем даже пёрнуть некогда, ни то что вздох лишний сделать. Арсений не понимает этой бешеной тревоги. Он не понимает ровным счётом ничего. Он хорошо сдаёт пробники, но не имеет ни малейшего понятия – зачем. Куда он поступит? Кем он хочет быть? Он привык к замкнутому кругу, в котором всё начинается с первой парты первого ряда, а заканчивается протиранием пыли на шкафах дома. Где-то на этой окружности есть ещё консерватория, но сказать, что она как-то скрашивает будничную серость, нельзя. Он к ней тоже привык. Всё уже по накатаной, вне новых эмоций и действий. Арсений не строит планов. Они, почему-то, не строятся. Пикает в кармане телефон. — Слыш, пацан, — рядом образовывается длиная тень, накрывающая куполом сверху. — Слушаю Вас внимательно, — Арсений отвлекается от СМС-ки матери с просьбой зайти за маковыми булками в кофейню, находит в меню эмоций дежурную улыбочку, поднимает голову и получает в нос. Хрящ хрустит, и из ноздрей сразу тёплыми струйками брызжет кровь. — Костя! — тоненькие каблучки застучали от главного входа к краю крыльца, где Арсений шатнулся назад, вписался в стенку спиной и, зажав ноздри тыльняком ладони, теперь пытается убедить себя, что всё это нормально. Кажется, что ступенька из под ног растворяется, потому что они вдруг перестают быть опорой, и Арсений ловит вертолёт за лопасть. Сердце стучит быстро-быстро, из-за него Арсений не может вдохнуть – оно дробит воздух на порции и простукивает, нет – таранит мозг. — Ты какого хера к жене моей лезешь, малой? В трёх соснах заплутал или чё, рамсы попутал? — Я? — голос с горем пополам скрипит по связкам наружу. Нет, Арсений, не ты же Лиду утром к стенке прижал. Конечно, не ты. — Нет ебать, дед-охранник. Арсений на автомате прикидывает, что даже думать в сторону ответного удара – несусветная глупость. Он бы не стал, потому что мама бы не одобрила, но мальчишеская задиристость с подкорки противно запищала, размахивая тоненькими ручёнками. Она-то не боится, она бы любому залезла в мозг через ноздрю, но Арсений – нет. Арсений тупит в паль адидаса на ногах напротив и голову боится поднять. — Але, малой. Я так-то жду ответа. Арсений даже не знал, что у касты забивных есть свойственный акцент, но теперь запомнит надолго. Надо успокоиться, пока не закололо сердце. — Костя, оставь его! — Сама ныть припёрлась. Чё мне теперь с ним, а? Нотации читать? — Я поговорить просила! — Не визжи, — Костя толкает жену в плечо, чтобы под руку не пищала, и берет Арсения за грудки, — Ну. Мне из тебя ответ вытрясти? — Мне искренне жаль, что так вышло. Прошу прощения. — Да передо мной накх извиняться, – мат зажёвывается, последние буквы глотаются и не выходят из мозга наружу, — Лида, сюда иди. Костя встряхивает за шкиряк, отрывает от стены и кидает на крыльцо, в подтаявший днем на солнце снег. — Давай, на коленях. Крылечная плитка холодная. Арсений тычется ладошками в настывший лёд, чтобы не шкрябнуться о колени Лидии Сергеевны лбом. — Ну. Арсений молчит. Сердце полумёртвое и бьётся еле-еле, а корень языка запал куда-то в горло. — Говори, ебнврт! — Костя тянет за волосы, вынуждая поднять голову. — Костя! Он уже извинялся! — Ну значит извинится ещё раз, — видно, как сильно ему хочется заткнуть ей рот. По сути, дело не в огромной любви к жене или абы-какой заботе. Костя идёт на принцип. — Простите, Лидия Сергеевна, я, — поперёк горла встает ком. Приходится глотать, сипя, — очень виноват. Этого никогда не повторится. Лидочка огромными мокрыми карими глазищами умоляет Костю отвязаться и от неё, и от мальчишки. Она-то рассчитывала, что муженёк спокойно поговорит с Арсением, как мужчина с мужчиной, и всё само утрясётся. Овца наивная. — К-конечно, Арсюш, — виновато задыхается Лидочка, видя, как краснеют пальцы, упёртые в лёд, — Прощаю. Беги домой скорее. Костя поднимает за шкирку, смотрит, оценивая, и толкает к ступеням: — Пиздуй домой, щкет. Судьба на твоей стороне. Фу, как пафосно. Рассуждать некогда – Арсений спускается и спокойным шагом доходит до угла, за которым уже можно выдохнуть и отдышаться. Давно не было так страшно. Да вообще, наверное, ни разу так не было. Арсений же в теплице растёт, его никто никогда не грозился убить. Ужасно. Так. Маковые булки. Надо купить маковые булки..

* * *

Неделя до того муторная и долгая, что Арсений заползает в раздевалку после занятий, едва переставляя ноги. Он в консерватории торчит в два раза дольше, чтобы точно! чтобы наверняка! чтобы мама даже подумать не могла, что он не возьмёт гран-при! Арсений старается. Старается и для мамы, и для Лиды, и для..и ещё раз для мамы. Для кого угодно, но не для себя. Антон ебланит. Он талантлив пожизненно, у него шансов если уж не столько же, то, может, чу-у-уть меньше, чем у Арсения, впахивающего и днем, и ночью, и в дождь, и в холод, и в законные выходные, когда все белые люди сидят по дома и пучатся в телевизоры. Арсений бы тоже хотел иметь талант, но пока имеет смутное желание лечь на скамейке под редкими куртками и сдохнуть. Единственное, что сдерживает – мама дома. Ждёт, когда Арсений купит листовой чай и придёт к ней, чтобы осуществить ежевечернюю традицию. Антон должен был уйти домой ещё час назад. Во всей консерватории остался только он, Арсений, лодыри-второгодки и ИгрьИвнч. С Арсением-то понятно, он занимался с позволения давно уже уехавшей Лидочки, которая решила делать вид, что ничего после того поцелуя не изменилось, и нос у Арсения опух просто так. А Антон-то тут что забыл? Наушники в аудитории. Поэтому и припёрся за ними, но удачно застал в фойе Арса, плетущегося полусогнуто к стенду с одёжками, которые тут оставили если не преподаватели, то те несколько двоечников, которые этажом выше в который раз пересдают экзамены по сольфеджио. Шастун мимо подрёмывающего вахтёра закрывается в гардероб и теряется в тени за шуршащими куртками. Арсений не слушает. Он устал. Он хочет просто переодеться и вернуться домой. Даже не столько домой, сколько в угол кровати под ватное одеяло, чтобы мозг напрочь отключился часов так на десять. Разумно носить трико под брюки, когда на улице мороз кусает за яица. Арсений именно так и делает, но в помещении в двух штанах жарко, и лучшим решением было снять трикотаны, чтобы потом их, соответственно, снова надеть. Арс подцепляет замочек под пуговицей, расстегивает и стягивает брюки. На них уже от стрелок, выглаженных матерью, осталось только честное пианистское слово. Блять, какие же у него бёдра.. Антон высовывается из щёлки между рукавами, чтобы лучше разглядеть рельеф мышц. Интересно, Арс качается или ему нереально фартануло с генами? Интересно, да, но намного важнее сейчас заинтересованность не столько Антона, сколько его члена. Он тоже хочет посмотреть на ноги Арсения. Он бы и потереться об них не отказался, и между сжатых бёдер проскользнуть, и даже обкончать их и смачно хлопнуть разок по белой луже на светлой, чуть синеватой коже. Антон, прикрывшись полами чужого пальто, расстегивает ширинку, и рука залазит под резинку клетчатых трусов. Стыдно, конечно. Так стыдно, что горят уши, и чешется от нервов шея, но ноги Арсения – высшая степень соблазна. Антон бы их искусал, обгрыз целиком, чтобы знать наверняка, что они его. Ничьи больше, даже не самого Арсения, а только его! Пальцы скользят по члену, стягивая с головки крайнюю плоть, и Антон закусывает драповый рукав, чтобы не было слышно, как воздух шуршит о губы на выдохе. Фу, блять. Всю атмосферу испоганил. Ощущение шерсти во рту гасится от смешной до медвежьего топота в животе мыслью о том, что драповые ворсинки – волоски на бедре Арса. В животе образовывается и булькает неоформленный сгусток возбуждения. Ну, булькает, может, и не он, а пельмени, которые Антон ел на обед, но не суть. Дрочить на Попова в тёмном гардеробе стрёмно и глупо, но до одури приятно, потому что от полураздетого тела ещё слышен запах шампуня и кисловатые нотки пота. Антон вычленяет его из общего шума запахов обуви и одежды. Может, ему так только кажется, может, он сам додумал, чем пахнет не принадлежащий ему Арсений. Может. Гандон. Вот почему он его не любит? Антон бы очень хотел, чтобы Арсений когда-то, стыдливо спрятав под упавшей чёлкой глаза, признался – он хоть раз в жизни, да мастурбировал, глядя на Антона в экране телефона. Тогда бы сошлись два рукоблуда. Как было бы тогда чудесно. В сознании собственная рука заменяется рукой Арсения. У него красивые пальцы. И прохладные руки..и..и... Ладонь соскальзывает, но пальцы снова смыкаются в кольцо, и запястье ускоряет движение. Ещё немножко и надо будет обо что-то вытереть руку. Сперма же похожа на сопли при высыхании? Пусть кто-то подумает, что незадачливый шпанёнок вытер о его пальто нос. Стопа застрявает в невывернутой штанине, и Арсений дёргается. Заебало! Всё заебало! Брюки летят в угол чёрным мятым комком, колени подгибаются бессильно, и тело стекает на скамеечку под куртками. Не выдержал всё-таки. Плечи опускаются, пальцы тычутся в веки, стирая слезы, но они, почему-то, не кончаются. Не реви. Ну-ка, ты мужчина, ты сильный, ты не нервничаешь. Тебе надо домой. Прекращай нытьё. У тебя там мама! Она и так считает тебя распоследним лохом, потому что ты ничего не можешь, а ты давай, ещё трать время на слезы. Маме же мало твоего больного сердца. Не реви. Не реви! Связки напрягаются, поперёк гортани растягивается сопливая плёнка, не дающая сделать вдох, но лёгкие вдруг судорожно тянут воздух – Арсений всхлипывает, и Антон соображает, что что-то тут точно происходит вне обыденной схемы. Арсений плачет? Похоже.. Минус вайб. И минус эрекция. И вообще минус всё. Это как? Почему Арсений умеет плакать? Он же фарфоровый. Он что, живой, получается? — Заебало, заебало, заебало, — пальцы тискают чёлку, тянут скальп. Это он о чём? Чем этот идеальный мальчик вдруг заебался? У него же наверняка всё пожизненно прекрасно! Замок с прислугой, идеально белые накрахмаленные воротнички и завтрак в постель – овсянка, сэр. — Прекращай. А? Он знает, что Антон тут? Да ну, не должен. Если знает, то Антон ни в жизнь не объяснится. А если Арсений видел, чем он тут занимается? А что лучше: быть сталкером или маньяком-извращенцем? Любопытно.. — Собирай сопли и домой, — Арсений шмыгает, вытирает нос рукавом. Застирывать придётся, но кажется, это из всех зол меньшее, — Тарелки слезами помоешь. Ныть некогда. Треники, а потом и брюки опять натягиваются на ноги, ремень затягивается потуже, сминая кожу, чтобы быстрее вернуть Арсения в чувство. Попов застёгивает пальто, натягивает до носа шарф и вылетает на улицу, буркнув, вроде как, «дсвдня» вахтёру. — Ну и пиздец, — выдыхает Антон, заправляя недовольную письку обратно в трусы, чтобы в ногах не путалась. Вот и подрочил. В голове никак не укладывается, что Арсений на самом деле умеет плакать, и, сука, даже это делает красиво. Если будет реветь Антон, то он все слюни с соплями по лицу разотрёт и будет сидеть красный и опухший, как переночевавший в слабой кислоте. Ноги притаскивают Арсения домой. Поздно, конечно, но мама не ворчит и сразу наливает чаю с имбирём, чтобы мокрые из-за трещины в подошве ботинка пятки не стали причиной простуды. Болеть Арсению тоже нельзя. Опасно. Арсений выдыхает и ложится спать. Завтра суббота, потом воскресенье, а потом конкурс, где никак нельзя проебаться. Дело даже не в том, что хочется жить. Хочется доказать маме, что он не «недо», а очень даже «до».

* * *

Суббота. Работать надо значительно активнее. Арсений сонный и уставший. Он, конечно, закутывался в ватное одеяло ночью, но поспать толком так и не удалось. Всё как-то полупрозрачными отрывками. Обидно даже. Есть вариант попытаться поднять себе настроение, глядя, как играет Антон, снова приныкавшись за дверным косяком. Вроде, даже получается. Интересно, Антон вообще учится чему-то или у него в крови с эритроцитами смешаны ноты? Он же очевидно дуралей и очевидно ходит сюда только для поддержки трусов, чтобы не забыть то, что уже выучил. Арсений уже раз тридцать слышал программу, с которой собирается выступать Антон, но до сих пор, когда тонкие пальцы вжимают из струн тонкий визг, всё на секунду замирает: остаётся только Арсений, Антон и Ирочкин скрипичный звон. У Антона есть все шансы, потому что услышать еле-еле заметные косяки в прожилках нот практически невозможно, но Арсению проиграть нельзя. Он не допустит ни одной ошибки, потому что готовился! Потому что он старается, потому что он никогда не был талантливым, потому что он всегда, ломая пальцы о клавиши, делает то, чего сделать не может априори, потому что он – Арсений, и никто кроме него самого в него не верит. Как только волны за куполом рёбер становятся мелкой рябью, Арсений уходит в аудиторию, где Лидочка наверняка снова ищет свою ебучую кружку с енотом. Антон – успокоительное, от которого не так много побочек, как от других. На сердце он не влияет, и ладно. Арсений несколько часов к ряду бегает по клавишам, перебирая белые, чёрные, уже не задумываясь, что хоть ради приличия нужно иногда заглядывать в партитуру. Темнеет. Лидочка затягивает окна длинными жалюзи и уходит к преподавателю по барабанам пить чай. По сути, урок давно закончился. По сути, Арсений в ней и не нуждался. По сути, всё. Осталось только собраться домой: сложить бумажки в папку с ручкой, отыграть последний раз, попрощаться с ИгрьИвнчм и выдвинуться к матери. Пока в папке один за одним скрываются листы, открывается дверь. — Пидор что ли? — вдруг перед лицом возникает человек, дрочивший на его ноги, выглядывая из-за вешалки с куртками в раздевалке, — Стоит на худощавых мальчиков, а? — Больной? — тёмные брови сползаются к переносице – Арсений умело корчит гримасу недовольства, — Пойди, Шастун, дай собраться, — он толкает Антона плечом, но Антон дёргается в его сторону, тянет пальцы к брюкам, чтобы проверить свою теорию, но только ловит воздух рядом с бляшкой ремня – Арсений отшатывается назад. Антон шагает снова, зажимает его между собой и стеной и наклоняется к нему слишком близко. Дальше будет мешаться собственный стояк. — Ты на меня пялился всё утро, — Антон улыбается самодовольно. Да! Да, да! Арсений точно смотрел на него! Он точно что-то чувствует! — Ну, хочешь, я поцелую тебя разочек, как будущий победитель, а? Ну! Скажи же, скажи, что да! Смутись! Зажмурься и слепо ткнись Антону в губы, как показывают в милых киношках! Скажи, Арсений. Скажи! Арсений наотмажь хлещет по пушистой щеке, и в голове у Антона вдруг обидно звенит. Не скажешь?.. Не скажешь. А почему? Почему у тебя такие холодные глаза? Ты разочарован? Ты разочарован. Арс.. У Антона мокреют глаза. Горит лицо, гудит челюсть, и так стыдно, так противно, так гадко и хочется тут же лечь и слиться с кудрявым ворсом ковра. Дурак! Дебил! Урод! — Арс, я же это, — дрожат связки, — я же.. Пошутил? Такие у тебя шутки, Антон? — Какой же ты мерзкий, — сплёвывает Попов, вытирает руку о штанину, прижимая к ткани так, что вот-вот порвётся либо джинса, либо кожа слезет с руки. Вытирает от Антона, чтобы ни одной частички его не осталось. Антон не прекрасный. Антон – воплощение вселенской дурости. Он даже сам не представляет насколько. Арсений вылетает из пустой аудитории, и только потом, когда дверь громко долбанулась о косяк, что-то за рёбрами больно захрустело и так захотелось завыть, что пришлось зажать ладонями рот. Антон прижимается лбом к окну, упираясь в подоконник дрожащими руками. Блять! Да, он был прав – Арсений чувствует. Чувствует, какой он противный! Долбак! Зачем? Ну зачем, а? Чего ты добился? Стекло дребезжит вместе с трясущейся головой, и скупая дорожка остаётся на нём солёным разводом. Гудит лицо. Кто бы мог подумать, что фарфоровый Арсений бьёт ощутимо сильнее полудохлой кошки. Антон о таком даже не думал. Он только знает, что терпеть Арс умеет: когда Костя лупанул его по роже, он даже не пикнул. Было ли его жалко? Да не особо. Даже как-то забавно. Казалось, что это не больно. Может, неприятно, но не более того. Антон тогда только собирался выходить, поэтому наблюдал из-за стекла двери, и когда Арсения дёрнули за шкирку, высовываться не стал. Теперь как-то стыдно. Если подумать, то виноват-то он. Что тогда, что сейчас. Арсений никогда не полюбит его такого: грубого, глупого, банально злого и колючего, пока Антон не начнёт включать голову хоть изредка.

* * *

Арсений убегает домой. Репетиции кончились уже давненько, и он просто очень не хотел показываться дома, чтобы мама не спросила, почему он такой кислый. Даже горький. Арсений целый день держался, чтобы не разрыдаться, но сейчас уже не можется. Он зол и разочарован. Как Антон – этот мальчик с красивыми пальцами может так с ним поступать? Арсений бежит, стараясь не моргать, чтобы слезы не убегали из под век, чтобы потом не шелушились щёки, чтобы мама не ворчала, перерывая полку в поисках пантенола, потому что от нивеи осталась только синяя круглая баночка с обшарпаными буквами – пережитки былой роскоши. Мать встречает у ворот, сложив под серой шалью на груди руки. — Привет, мам, — Арсений тут же протирает изрядно потёртой кожаной перчаткой веки. — Драку в консерватории, — мама не здоровается, хмуро смотрит исподлобья, и Арсений уже чувствует, как его изнутри истыкивает колючками её взгляд, — ты зачем устроил? Уже знает? Антон уже успел нажаловаться? Что значит уже? Дорога до дома по меньшей мере занимает минут сорок пять, а он обошёл соседнюю улицу три раза перед тем как свернуть домой. Конечно он успел. На самом деле Антон просто вытек из аудитории с опухшим лицом и жаловаться совсем не собирался, но руководитель хора взбаламутился и пошёл стучать всем, кому мог, а все кто могли, конечно, передали Лидочке, что никого, кроме Арсения, с Антоном не было, и Лидочка уже, конечно, позвонила маме. — Я.. — Арсений пристыженно кусает левый уголок губ изнутри, — Так сложилось. — Ты понимаешь, что это опасно? — кожу цыганскими длиннющими иглами протыкает осознание – опять наложал. Мало матери проблем с его сердцем – ещё и жалуются на него. Что, если у неё тоже что-то с сердцем будет? Что, если Арсений доведёт? Он себя не простит ни за что. Арсений же старается быть хорошим мальчиком, почему всё по пизде-то идёт? Антон чуть не просёк, что он влюблен по самые гланды, Лидочка думает, что он к ней катит, а мать снова смотрит с таким разочарованием, что у Арсения все сердечные струны звенят в разнобой и вот-вот треснут от натяжения. — Я просто дал ему пощёчину, — Арсений убирает замерзшие руки в карманы, — было за что. Он не умер от этого. — Зато ты мог бы, — сипло шепчет мать, затаскивая его во двор за запястье, — Объяснись, Арсений. Ну почему Арсений? Ну почему так отстранённо, почему он снова не «Енюша», не «Сеня», не «родной», почему между рёбрами от угрызений совести сводит мясо? Ну почему, мам, ты не понимаешь, что он уже не вывозит? — Возник конфликт, и.. — Ты интеллигентный взрослый юноша, — стрелой сквозь барабанную перепонку. Арсений опускает голову. Он бы и на колени упал, лишь бы мама прекратила, лишь бы перестала в нем читать вечное «недостаточно», «неполноценно», «контужено» выжженое незаживляемым клеймом на лбу. Недостаточно умный, недостаточно аритистичный, недостаточно вежливый, недостаточно живой. Мокнут глаза, дребезжат кишки, руки тычутся глубже в карманы, чтобы не показывать, что трясутся и они, — и позволяешь себе рукоприкладство. Это глупо, Арсений. Как так можно? — Мама, — Арсений пытается остановить её, но губы разлипаются еле-еле. Еще немного, и он стечёт в клумбу в подтаявший сугроб. Щемит предсердие. — Ну почему ты нормальным быть не можешь? — голос матери набатом бьёт и в мозг, и в грудь, — Почему с тобой столько проблем, Арсений? — Мама, перестань, — Арсений сгрызает обветренную кожу с нижней губы, жуёт левый уголок. — Ну что с тобой не так? — Мама.. — Столько лет я из-за тебя не могу нормально жить, столько по больницам с тобой таскаюсь. Я уже даже на женщину не похожа. Шкурка одна, как от варёной гречи, — все причитания смешиваются в один ком, ложащийся аккурат поперёк клапанов, — Всё для тебя делаю, но ты же не можешь спокойно расти, как все дети! — Мам.. — по слизистой снова растекается блестящая полосочка слёз. — Я столько времени в тебя вложила, а ты!.. — Мама! — Арсений, уже не способный держаться от колоты в груди ровно, хватается за тонкие плечи, стараясь не виснуть на худощавой фигуре в надежде ей заменить опору на подогнувшиеся коленки, — Перестань, пожалуйста.. И мама тут же понимает, что перегнула. Легче не стало. Ни ей, ни сыну. Ему больно. Физически больно. Что-то за грудиной противно скрутилсоь в ядовитый клубок. Настолько пронзительно Арсений всасывается ей в мозг через синие радужки такими же своими выревено-прозрачными, что вдруг дыхание перехватывает, и она уже ни слова сказать ему не может. Он-то не виноват, что болен. — Пойдём домой, — звуки растаявшим комком падают в снег. Нельзя так, мама. Правда, нельзя.

* * *

В консерватории появляться стыдно. Арсений всю ночь не мог спать: перед глазами бегали и сменяли друг друга однообразные лица. Может, даже одно, метающееся между эмоциями. Арсений навсегда запомнит надменно сведённые брови, кривую плоскую усмешку и наполняющиеся слезами зелёные глаза. Это были совершенно разные люди. Так кажется. Один смеялся над ним, другой плакал, поджав губы, и стучался о стену лбом. Воспоминание о глухом «бум» за закрытой дверью настигло уже дома. Арсений не понимает, что это было, зачем, к чему должно было привести, но явственно представляет красный отпечаток ладони на шастуновском лице. Жалко его, себя не особо. Раньше мама помогала с укладкой, с выбором кипенно белой рубашки, а сейчас даже не пожелала удачи с утра. Ноги тащат по фойе, мимо вахтера с совсем уже съеденным «здрсть», мимо аудитории, где пиликает на скрипке Шастун, в сторону уборной. Арсений вгрызается в изжёваный левый уголок губ, жмурится, чтобы ни в коем случае не увидеть Антона. Он не готов видеть его сегодня. После выступления, может, да, но не сейчас: всё из головы вывалится тут же, он завалит номер, и никогда не увидит, как мама гордо улыбается. В детстве было достаточно просто хорошо играть, чтобы она улыбалась, но сейчас приходится срезать с себя живьём кожу, чтобы достичь в её глазах хоть чего-то. Арсений хочет быть уверенным, что он сможет, но уверенности нет ни в чем. Он зря жмурился, потому что на в комнатке слева играл совсем не Антон, потому что Антон на сцене вытягивает из сумки кусачки, открывает крышку рояля и.. дзынь.. дзынь... дзынь.... Струны со звоном лопаются и скручиваются в кривые спирали, соскребаясь острыми концами с дерева чёрный лак. Антон режет не все, через одну, через две, где-то даже через октаву. У него нет логического объяснения этой «шалости». Просто хочется увидеть, как будет смешно возмущаться и дуться Арсений, когда почему-то не будет играться ни «соль», ни «ре», ни «си». Может, он даже заплачет. У него такие чистые глаза были тогда, в пятницу – Антон их в полумраке разглядел и хочет увидеть снова. А ещё хочет хоть какого-то торжества справедливости. Арсений так сильно впечатал ему в скулу ладонь, что было больно прижимать скрипку к плечу. Пусть ему тоже будет больно. Антон пока даже не представляет, скольких проблем бы избежал, если бы тоже слегка Арсу вмазал без хитровыебнутого плана мести. Через два часа откроются кулисы, начнётся концерт, Арсения объявят первым, он сядет за рояль, вытянется, как по струнке, и нихуя не сыграет. Ха-ха! Глупо мстить за то, что твоих чувств не разделяют. Глупо мстить вообще, но Антон будет, как минимум потому, что он никогда не отрицал узость своего ума в сравнении с умом того же Попова. Пока Арсений где-то в туалете дышит и собирает в кучку мысли, опасаясь, что все ноты напрочь выпадут из головы, никем не замеченый Антон скрывается за кулисами, бросая кусачки в ящик со сценическим инвентарём. Люди собираются в большом зале, кипят и бурлят, занимая места, согласно выданым чисто формально билетам. Музыканты булькают за кулисами, переглядываются, неискренне улыбаясь друг другу с пожеланиями удачи, жмут руки. Пианисты средней группы ищут глазами кумира, который может достичь всего-всего, но не находят — Арсений до сих пор торчит в туалете перед зеркалом и еле-еле переводит дыхание, упираясь в белую раковинную эмаль. Давай. Все получится. Да, обязательно получится! Мама, он обязательно сможет! Эй, мама, понятно!? Ноги тащат на сцену с третьим гудком – всё, как полагается на порядочно концерте. Арсений помнит красные щёки девчонки на год младше – той, что на барабанах играет, помнит случайно выцепленную голову Шастуна, в потом всё: табуретка, крышка, клавиши, вдох, выдох – море амбиций. Чем ближе начало, тем сильнее ощущается собственный триумф. У него точно все получится! «Выдыхают» локти, выпрямляется спина, пальцы опускаются на клавиши, и!.. И! Аккорд не звучит. Созвучие пропало, расстроилось. Эй. Эй, это ведь не гитара, не скрипка, не альт – не нужно жать сильнее, чтобы извлечь хоть что-то. Ладно, пусть. Так и задумано. Это художественный мазок со скрытым смыслом. Следующий аккорд, пробежка по нотным строкам и почти полное отсутствие звука. Нервно закусывается уголок губ. Как же так-то? Ничего не получается. Звука нет. Звука нет! Ещё аккорд, другой, третий, пятый – и ничего. Подушечки проминаются на белых лакированых кнопках, и Арсений прокусывает мясо уголка: в рот солоновато брызжет кровь. Гудит левая рука и вдруг щемит лопатки. Сводит мышцы. Ну нет. Ну нет! Олигарх зевает, приобнимая молодую жену. Арсений краем глаза смотрит в зал. Люди нисколько не воодушевлены. Очевидно, воодушевиться нечем. Стыдно. Он не виноват, конечно, но стыдно! Приходится доигрывать программу, пропуская целые аккорды и строки. Пиздец. Пальцы жмут на клавиши с каждым движением сильнее и сильнее. Арсений вдруг мотает головой, пытаясь вернуть себя из накатывающей истерики в реальность, и замечает в первом ряду знакомую худощавую фигурку в сером пальто. Мама не хотела приходить. Мама не должна была видеть этого позора. Мама с самого начала чувствовала. Она потирает переносицу, подпирая лоб рукой. Какой позор.. Его ещё так объявили гордо, будто он – сам Шопен, и воскрес специально для этого вечера. В уголках глаз копятся слёзы, и Арсений жмурится, вдавливая пальцы в клавиши. Позор. Никто ведь не поймёт, что неисправен инструмент, а не Арсений. Никто не даст второй шанс. Позор. Никому нет дела, что эти деньги буквально жизненно важны. Сам проебался. Сам не проверил. Сам дурак. Видно, как за кулисой за волосы хватается негодующе-сопливая Лидочка, как чуть качается от смеха выше коробок с мишурой кучерявая макушка Шастуна, как шепчутся те, кто равнялся на него в упорстве, но застилает зрачки только разочарованный мамин взгляд. Мама, прости. Прости, мама, пожалуйста. Пожалуйста, мама, я правда чего-то стою. Пожалуйста, мама, не смотри на меня так. Пожалуйста, мама! МАМА! — Спасибо, Арсений. Можете ожидать решения нашего спонсора за пределами зала, — радостно объявляет голос директора с края сцены, когда руки Попова безжизненными жгутиками опускаются на колени, — Лидия Сергеевна вас пригласит. Синие глаза поднимаются на директора от рояльной крышки – он тоже разочарован. Это ведь он поддержал перевод Арсения из нулевого во второй класс экстерном. Позор. Арсений плотнее сжимает зубы и стягивает пересохшие губы в полоску, чтобы не выпустить изо рта кровь, кланяется, и уходит со сцены за кулисы, а потом, пытаясь не встретить глазами мать в коридоре, вылетает на лестничный проём, чтобы скрыться на втором этаже, и с грохотом в спину, между седьмым и восьмым позвонком лезвием вонзается «Арсений, стой». Он-то её не увидел, зато она его очень даже. Арсений подходит, не отрывая от пола ни ног, ни глаз. — Ничего сказать не хочешь? — Мама, я не знаю, как это вышло, — рёбра обручами сжимают грудь, и сердце заходится в истерике, — Что-то со струнами. Ты же знаешь, я!.. «готовился»? «учился»? А может «пытался учиться»? — Ты хоть кузнечика-то смог бы сыграть? — мама и без ножа режет. С ней так радостно на входе здоровалась Лидочка, что появилась какая-то надежда, будто сын реально могёт, реально сделает, реально не последний лох, который в первый раз увидел клавиши. Надежда на чудо треснула вместе с сердечными струнами, — Хотя бы кузнечика, Арсений! Хоть из уважения к седине директора! Он отсрочки по оплате даёт уже сколько лет! — Отсрочки? — Арсений облизывает пересохшие губы, оставляя на сгрызаных корках кровяные ниточки, — Я.. Я разве не поступил на бюджет? — Чтобы поступить на бюджет, нужно быть талантом, сын! Нужно быть таким как Шастун – вот его хвалят, вот он действительно музыкант. У него есть способности. — А у меня? — сердце колет и рездербанивает вокруг себя мясо так, что Арсению приходится искать опору в стенах, — Разве у меня их нет? Разве он недостаточно старался? Разве он не заслуживает похвалы? Разве он не заслуживает выиграть? — А у тебя, Арсений, ничего, кроме упрямства. Сердце не замирает, не выскакивает из груди: бьётся стабильно, ровно, с каждым ударом сильнее таранит рёбра, и Арсений чувствует, как с трещит за мышцами грудина. — Зря всё это было. Правда, мама, зря. Ложная вера в чудо, пустые надежды, пустая трата времени и денег. — Жду тебя дома, — мама поправляет пальто, запихивает под воротник шаль, — После объявления результатов, естественно. Хотя и так очевидно.. Арсений опять кусает губы, но не находит привычного кусочка кожи – откусил. Что очевидно, мама? Что я ничтожный сын? Что я ужасный пианист? Что все часы, которые я потратил на попытки отвлечь тебя, не стоят одной твоей улыбки? — мысли роятся и скребут изнутри череп, — что я никогда не был нормальным? — перемешивая мозг, они стекают по капилярам и венам, образуют тромбы и застрявают у клапанов, но связки все равно давят хрипло навзрыд: — Что, блять, очевидно-то?! Брови обиженно сползаются в домик. Мама хмурится и отворачивается, сжав зубы. — Приходи, — тихо, коротко, ёмко. Безучастно. Арсений не смотрит, как она мимо Игоря Ивановича выскальзывает на улицу и исчезает в снегопаде за тёмным небом. Несмотря на почти восемнадцать лет не слишком красивой и не особо богатой жизни, плывучесть походкаи и плавность движений остались неизменно аристократичными, будто в Омске штамповали графинь, а не канистры с бензином и плавленную «Омичку». Арсений шатается в сторону туалета, бьётся о косяк плечом и вваливается в пустую аудиторию. Спина скребётся о стену у окна, тянет с собой длинные жалюзи, почти отрывая крепления от гардины. Какой позор... Почему нельзя было подойти к вопросу ответственно? Почему нельзя было проверить перед выступлением это ёбаное фортепиано?! Почему нельзя было удостовериться, что не сядешь в лужу внутри калоши? Самоуверенный кретин! Мама была права – ничего ты не умеешь, но слишком большого о себе мнения. «Я выиграю, мама, я уверен!» – ага! уверен он! Чувство собственной важности взыграло? Вот оно-то по нотам попадает, в отличие от тебя, бездарь! Выиграет Антон! У него талант, у него длинные от рождения пальцы и уникальный музыкальный слух, у него удача и кусачки для струн! У него – всё у него! Пальцы теребят кривую укладку, сделанную не матерью перед зеркалом, а им самим в туалете. Вот и всё. Всё. Конец. — Эй, ты здесь? — Антон высовывается из-за двери и противно тянет писклявым голосом, — Пла-а-акса, ау? — взгляд вы цепляет из темноты скукожившуюся фигурку, — И чё ревём? — Ну, знаешь, — сипло давит Арсений, прокашливается, стирает слезы мякотью ладони, чтобы не вымочить манжеты, — причин хватает. — Ну так бывает, чего ты, — Антон сочувственно садится напротив, наклоняет голову, строит грустные глазки и расплывается в подлой улыбке, не выдержав собственного двуличия, хлопает по плечу, — не каждому дано побеждать, знаешь, да? Какой мерзкий у него голос... И кудри ублюдские, неаккуратные. Какая поганая улыбка, какие отвратительные прикосновения пальцев к телу, какой он весь ужасный и гадкий! Почему Арсений раньше этого не замечал? Почему раньше Антон был целым словарём, исписанным от первой до триста двадцать второй страницы «прекрасный»? Арсений скидывает с плеча его ладонь, вскидывает голову, хмурится, вглядывается через темень даже не в глаза, а глубже – в мозг, в череп. — Это ты сделал? — челюсть дрожит, и слова изо рта не выходят – текут. — Что я сделал? — Антон строит недоумевающую рожу, картинно хлопает глазищами. — Струны оборвал ты? — Какие струны? — вытянутое лицо в показательном удивлении вытягивается сильнее. — Обычные, блять, струны! — Арсений хвает за ворот пиджака, тянет на себя, и Шастун теряет равновесие, упирается руками в стену над его головой, — Не прикидывайся, уёбок! — Ты чё, тронулся что ли? Пусти, шизик! — Антон вцепляется в запястья, тянет в стороны. Пугает уже то, что фарфоровый Арсений орёт на него матом, а ещё драться лезет. Ладно пощёчина, но чтобы Арсений и в рубилово!.. Да не, не бывает такого. — Пусти, блять, говорю! — руки пробивает дрожь, и Антон всё-таки вырывается, заваливается на задницу и быстро отползает, проверяя целостность скрипки. Он же чуть на неё не лёг! — Совсем поехал? Ты чё творишь?! А если бы сломалась? Арсений прижимает к себе колени. — Ты не представляешь, что натворил, — пока Шастун аккуратно заталкивает скрипку обратно в футляр, скручивая торчащие концы струн, чтобы их не зажевала молния, Арсений поднимается, держась за выпирающий подоконник, — Пусть она у тебя в руках рассохнется. — Э, она-то чем виновата? Не драматизируй, — Антон, явно недовольный покушением на скрипку, сводит брови, — Никто ещё не умирал от проигрыша. Арсений-то на любой пиликалке сыграет, а Антон только на Ирочке. Однолюб. — А я умру, — Арсений выдыхает, протирает взмокший лоб. — Тогда я сыграю на твоих похоронах, — язвит Антон, вешая футляр за лямку на плечо. Скоро его объявят – некогда играться с нервной системой нестабильного пианиста. А Арсений артист. Настоящий артист! Умрёт он, как же. Эго малость шатнётся, но это такая мелочь в сравнении с глобальным кризисом и экологической проблемой, что Антон, как только Арсений выходит в коридор, выкидывает всё из головы и, поправив воротник, идёт впечатлять бабушку и олигарха своим блестящим гением, которого никогда не было и не будет у Арсения. Потому что не всем дано, знаете, да?

* * *

Не получилось. Нихера не получилось! Какой позор! Мама никогда не узнает, что её сын хоть чего-то стоит. Хотя бы потому, что Арсений умрёт теперь-то наверняка. Уже сейчас так ломит за рёбрами, что в глазах от боли темнеет, а ему бы ещё дойти до дома, ещё бы найти слова, чтобы объясниться перед матерью, ещё бы до утра дожить, а потом ещё до утра и ещё.. Арсений не ждёт, когда объявят результаты. Для него соревнование заключалось в борьбе с Антоном, и исход этого несостоявшегося поединка очевиден. Он уходит домой, еле отрывая от земли ноги, шоркает лёд подошвами, набирает в трещины на ботинках подтаявший снег. Сыро. И на улице, и в глазах. Мама дома обязательно выскажет всё, что о нём думает. Нельзя же в людном месте его повесить на отцовском красном галстуке: Арсений с полной уверенностью, что возьмёт грант, утащил его утром из старого дипломата на серванте, чтобы солиднее выглядеть на фотографиях в газетах, где обязательно напечатают, что одарённый пианист получил триста с лишним тысяч. «Одарённый» пианист проебался. Арсений наворачивает по дворам круг, пытаясь восстановить привычный ритм сердцебиения, но кислорода категорически мало, и в своём отражении в тёмных окнах видно, насколько он побледнел. Ещё круг он не выдержит. Приходится со скрипом в душе и петлях толкнуть ворота, сесть на крыльце, держась за рубашку под распахнутым пальто. Тело замерзает, но дышать нечем – пришлось расстегнуть, чтобы дать ход груди: пальто стало узким, пора разоставлять пуговицы. Арсений изо всех сил трёт руки и щёки, чтобы дать себе хоть какой-то румянец и маму не напугать мертвеннической бледностью. Заходит в сени, в коридор, закрывая двери, обитые паралоном, чтобы не продувались. Дома тихо: не тикают часы, мама не шуршит чайными пакетиками, в зале не булькает из пузатого телевизора питерские новости. В голове пусто – Арсений из головы выбросил и Антона, и Лидочку, и даже укоризненный взгляд матери в коридоре. Она дома вообще? — Мам? Арсений виновато в полглаза заглядывает на кухню. — Иди спать. Различается в выключенном свете бесформенный силуэт, явно читается в интонации «Видеть тебя не могу. Все разговоры завтра», и Арс не спорит – снимает пальто, ставит ботинки на еле тёплую трубу, отходящую от нетопленной печки, и юркает мимо матери, прикрыв комнатную дверь. Ноги паралоновые, безкаркасные – Арсений прямо здесь падает на колени, не в силах дотащить себя хотя бы до кровати. Левое бедро сводит так, что отдаёт в челюсть. В ушах глухонько постукивает сердце: до того слабо, что даже в горло не отдаёт. Арсений расстегивает рубашку, путается в пуговицах. Пальцы холодные, дрожат, заплетаются в петлях. Рвать нельзя – выходная рубашка, у неё даже воротник ещё крахмальный, стоит. Мама расстроится. Дышать тяжело, ворот пережимает горло. Арсений скребёт пальцами палас, осознает, что воздуха не хватает, но духу позвать мать не достаёт. Она не хочет его видеть. Она его или всё-таки он её? Не суть. Кричать нельзя. Арсений понимает, что трахеи спазмируются и вместо вдохов лёгкие тянут глухой писк. Хочется выблевать жгучий комок за грудиной. Ещё немного, и он отключится. Шансов на включение ничтожно мало. Ещё немного, и он не встанет больше. Ещё немного и смерть. Как мама без него? Кто будет протирать пыль вечерами, кто будет приносить анаприлин, кто будет разливать чай и играть на пиа.. Нет, играть никто не будет. Арсений даже близко не подойдёт к инмтрументу. Он же бездарный, а эта его бесполезная напористость ни к чему хорошему в итоге не привела. Какой бы не была глубокой обида, привычки остаются старые – мать заглядывает в комнату сквозь щелку между дверью и косяком, чтобы убедиться, что Арсений укрыт и не замерзает за ночь, и не видит его на кровати, а из щели видно ровно её и угол тумбы. — Арсений? — дверь приоткрывается сперва тихо, с ржавым петельным скрипом, а потом с размах ударяется о стену – Арсений лежит на полу, свернувшись в бесформенный ком, — Сеня! Мать кидается на пол, налету хватает с тумбы его незапароленый телефон, вызванивает «03» и истошно визжит в трубку, что её сын умирает, и машина нужна сейчас же, безотлагательно. Ей привычно хладнокровно трижды проговаривать молодым фельдшерочкам диагноз в любых обстоятельствах, но не сейчас – сейчас она сама раздирает жёсткий воротник: пуговицы разлетаются и закатываются под шкаф, тумбу, палас, но Арсений полной грудью вдохнуть все ещё не может – больно. Грудь при любом движении прожигается изнутри. Кажется, что рёбра выворачиваются наружу. — Сейчас машина приедет, Сюш, — мать утирает ладонью проступивший на лбу холодный пот, — чуть-чуть потерпи. «Чуть-чуть» затягивается на сорок минут, и Арсений теряет сперва ощущение времени, потом пространства, и сразу за ним – сознание.

* * *

Разрыв сухожилий привёл к инфаркту, а оттуда к недостаточно кровообращению в левом желудочке. Госпитализация: экстренная электрокардиограмма, неотложная ангиопластика, подбор кардиостимулятора и три дня в тяжёлом состоянии – зайди мать на тридцать минут позже – увезли бы в морг, а не в кардиологию. Арсений не тянется к жизни. Ощущение собственной ничтожности обглодало сосуды и артерии. В белой стерильной комнатке из всех занятий осталось жалеть себя или себя ненавидеть. Арсений совместил – он мальчик многосторонний. Перевели в палату на постоянный контроль. В соседях глухая бабулька-огурец. Огурец не потому, что бодрая, а потому что овощ. Арсению компания глубочайше безразлична: оба лежат, оба ждут смерти. Вся разница – количество морщин. Ну, и к бабульке кроме медсестёр никто не ходит, а у Арсения целая мать, которая сидит где-то в углу часа по два, а потом уходит. Сердится ещё, наверное. Арсений-то отошёл. Отошёл, и надеется, что оттает и мама. Дни однообразные, тяжелые, невкусные. Неделя стягивается в сплошной затянувшийся сон. Сегодня мама не отодвигает стул от стены, садится прямо там, подальше от Арсения. Ему ведь из-за неё стало плохо. Ощущение вины гложет, прожигает, слизью оседает в лёгких. Как можно было из-за какой-то глупости ругать своего хрупкого ребёнка? Он же фарфоровый! Его надо на полочку ставить и пыль сдувать, а она решила вдруг, что самое время его уронить. Как так можно было.. — Я взяла кредит, — нарочито сурово, потирая сведённые брови, чтобы не договаривать «ы». Говоря откровенно, всё ещё не хватает. — Тебя прооперируют и все будет нормально. Ясно? Не вздумай спорить, я уже заплатила. Быть мягче не выходит. Арсений обязательно найдёт сотню аргументов против, но тут мать ни за что не прогнётся. Играть в поддавки больше нельзя. Нет лишней минутки, не то что дня. Пришлось брать несколько кредитов на разные паспорта в сомнительных банках. Порукой, по сути, только ее графская честь. Ну, и старый домишко в залоге. Арсений поджимает губы и отворачивается. Он более чем уверен, что всё это бесполезно и глупо, пустая трата денег. Шанс на успех минимален, и в этом «конкурсе» гранд точно ему не светит. Найдётся кто-то живучий, везучий, у кого мотив чуть шире, чем не расстроить мать. — Когда? — Завтра с утра забор анализов, лечащая твоя назначит дату, – мать подпирает рукой голову, отворачивается к окну, — До ужина поспи. Так сердце меньше напрягается. — Как скажешь, мама. Говоря откровенно, уже глубоко наплевать, что будет потом. «Потом» – понятие растяжимое. Арсению наплевать на любую его интерпретацию – и через час, и через три, и через день, и через пять – он в исходе более чем уверен. Ничем хорошим это не кончится. Мама сидит далеко, не подходит совсем. Арсений не знает, что она не хочет ему показывать заплаканные глаза. Он же ласковый, начнёт жалеть, снова разволнуется и опять ка-ак хлопнет.. Вот прооперируют его, и всё будет хорошо. Жизнь снова заиграет. Они обязательно продадут этот старый домишко, раздадут всех кур, купят квартиру, Арсений поступит в какой-нибудь ВУЗ, и всё – они станут нормальной семьёй. Обязательно.

* * *

Уже неделя, как Арсения не видно в консерватории. Он не пересекается с Антоном у входа, не спорит, кому первым войти. Неужели он так расстроился из-за проигрыша? Ну конечно, фарфоровый мальчик не привык быть вторым! Считает это позором всего своего графского рода, наверное. Мерзкие замашки типичного интеллегентишки. Спасибо, что не вызвал на дуэль. Антон купил себе компьютер и новый телефон, крутые кроссовки заказал из Америки, а ещё брюки, чехол для любимой Ирочки и херову кучу канифоли, а оставшиеся копейки – тысячи полторы – отдал бабушке на таблетки. Царская щедрость. Лидия Сергеевна ходит серая, и это тоже вполне естественно – просрала такого ученика! Антон помог просрать. Он-то в этом деле профи. Первое время даже не грустно: Антон упивается победой, гордо вздёргивает брови, когда проходит мимо вздыхающих тромбонистов, и выпячивает вперёд грудь, вышагивая мимо мастеров треугольника, и учитель им гордится не меньше, чем он сам собой, если не больше. К концу месяца становится скучно: он не ловит Арсения взглядом с утра у дверного косяка, не лезет под кожу, не дрочит на него в раздевалке, но вполне успешно передёргивает на стремные форточки с сайта консерватории дома. Уже в следующий понедельник даже дрочить становится грустно. Что, если он вскроется? Что, если уже вскрылся? В голове Антона это вполне реальный вариант. Он же Арсений, он же невообразимая фифа с «тонкой душевной организацией» – так Лидочка сказала ещё лет пять назад, когда Шастун в первый раз полез к нему драться. Нормальная у него организация! Антон столько лет над ним стебётся. Малодушный тонкострунник бы уже давно коньки отбросил, а Арсений жив-живёхонек, хоть и нюни распустил. Антон же не знает, что его жизнь держится на высыхающей сопельке и поддерживается искусственно под пиканье аппаратов. Антон вообще ничего о нем не знает, но почему-то именно сегодня отвратительно давит чувство тревоги, и чтобы его как-то заткнуть, он не придумывает ничего лучше, чем подойти к Лидочке и задать весьма очевидный вопрос. — Лидия Сергеевна, здрасте, — Антон втекает в аудиторию, — а Арсений где? — мнётся у её стола, вглядываясь в партитуру в полупрозрачной папке, — Его не видно давно, вот я и.. Заволновался, Антош? Да ну, глупости. Это так, для абсолютной уверенности в достоверности своего скептицизма. С Арсением всё нормально, сейчас это подтвердится, и Антон дальше пойдёт упиваться победой. — А, он в больнице, — как бы между прочим шмыгает сопливая Лидочка, — Ты разве не знал? Женщина, что значит в больнице? Всё-таки вскрылся? Да ну нет, не должен был. Что-то наверняка перепутали. Они вообще о разных Арсениях говорят. Мало ли их на свете! В одной консерватории человек десять. Наверное.. — Как это? — Антон нервно глотает слюну, ищет глазами Лидочкины, чтобы хоть что-то понять, но у неё в радужках пусто, и въехать в суть никак не получается, — Почему? Что случилось? У Лидочки в глазах ничего кроме букв документов, отражения собственных рук и ручки в правой. Неужели она так сильно разочаровалась в Арсении после этой тупой Шастуновском шутки? Ну он же не специально. Ладно, специально, но рассчёт был на другой результат. Просто маленькая-маленькая невинная месть, вот и всё. Зачем так сурово? — М-м.. Дай бог памяти, — она не отвлекается от заполнения бланков по отчислению, —Синдром разбитого сердца, что ли. По-медицински правильно не выговорю, извини уж. — Что это? — Это когда сухожилия в сердце от стресса рвутся, и клапаны не могут нормально функционировать. Там потом спазмы, неправильный кровоток и, — Лида многозначительно проводит большим пальцем у шеи, — и прочие гадости. Антон краем глаза скользит по документам, и видит, что в этом сраном увольнительном листе она печатными буковками поклеточно рисует чёрной ручкой «Попов». — Вы его отчисляеете? — неужели из-за проигрыша? Так же не бывает. Тётенька, подожди, не надо. Понятно, конечно, что ей директор высказал всё, что думает по поводу неподготовленности ученика, но чтобы так.. Она же добрая. И директор добрый. И Антон тоже добрый. Он такого не хотел! — Прям с концами? Лидочка отвлечённо угукает, рисуется подпись, ставится штамп. — Сегодня его мама звонила, сказала, что оперируют. Больше он у нас учиться не будет, — вздох, — А ведь способный был мальчик. Многого добился. Не гений, конечно, но очень даже молодец. — Как не будет учиться? — глаза нервно заметались по столу и бледненькой Лидочке. Как это «не будет»? Как «не будет»-то?! А кого задирать по утрам? Кто придёт на него смотреть за час до занятий? С кем он уедет на Бали, будет завтракать манго с кокосами и заведёт семь кошек? — Почему? — Потому что реабилитация займёт минимум полгода, а уже март на дворе. У нас до восемнадцати учатся, если ты забыл, — Антона поражает её спокойствие, — Потом ему поступать, — будто ничего не происходит, будто её недавний любимчик не на грани смерти, — если операцию перенесёт, конечно. Там вероятность о-о-очень маленькая.. Хорошие люди рано уходят, — и только тут Лиде становится чуточку грустно: она даже как-то раздосадованно вздыхает, откладывая бумаги в сторону, — Счастливая и долгая жизнь не каждому дана, знаешь, да? «Знаешь, да?».. Блять. Антон ведь его ещё нарочно поддел при последней встрече, специально влез под кожу, чтобы побольнее сделать. Ну нет. Ну нет, выживет он! Выживет, и Антон на коленках к нему прощения просить приползёт. Обязательно! Честно-честно! И они помирятся, и всё снова будет нормально! Даже лучше, чем нормально! — Знаю, — Шастун сглатывает. Конечно он знает. Знает, и всегда знал, но никогда не думал, что именно Арсению не дано жить долго и счастливо. — Скорее всего, он не выживет, — тоже как-то между делом, — Ну, надо просто принять это, раз мы ничего не можем изменить. Папка захлопывается и укладывается в выдвижной ящик. Стол дёргается, и с краю падает кружка с енотом. Рассыпается заплесневевший чай, разлетаются по полу чаинки. Антон не понимает, как можно просто смириться с тем, что этот идеальный мальчик с идеальной жизнью вот-вот склеит ласты и отбросит коньки. Ему почему-то вдруг становится так страшно, такая вина давит, что лёгкие еле раскрываются, чтобы хватануть воздуха. Это ведь из-за него. — Да как вы так спокойно об этом говорите?! — Антон не выдерживает и хлопает по столу, — Он умереть может, а вы! Вы.. — на языке так и вертится какое-то колкое оскорбление, но Антон умудряется его проглотить. Одному наговорил уже. Может Лидочка тоже сердечница? — В какой он больнице? Номер, адрес, хоть что-нибудь скажите! — Не знаю я, — Лидочка удивлённо отшатывается к спинке стула, хлопает подвыпавшими нарощенными ресницами, — Ты чего так занервничал-то? Вы же не дружили даже никогда. — Какая вам-то разница? — пальцы до белых костяшек тискают столешницу, ладони от неё отталкиваются, и Антон вылетает за дверь. Ноги скользят по мокрому паркету, и Антон стукается о стену плечом. Некогда. Вообще некогда! Нет времени распускать нюни! Надо бежать. Что, если Антон его не найдёт? Что, если Арсений умрёт раньше? А что, если позже? Что-то изменится? Нельзя! Как это они не поедут вместе на Бали? Как это у них не будет семи кошек? Как это Арсений больше не будет учиться!? Антон не одеваясь выпрыгивает на улицу, несётся в новых беленьких кроссовках по лужам вдоль трассы, разбрызгивает грязь и мокрый снег так, что ошметки летят в лицо и налипают на рубашку. Штаны забрызганы по самые бёдра. Антон пробегает сквозь толпы на догорающих зелёным светофорах, готовый не то что оббегать – перепрыгивать машины. Как Арс может не выжить? Не может! Антон не разрешал умирать, Антон обязательно должен успеть! Это неоспоримый канон любой тупой истории о не менее тупой любви! Он прибежит в последнюю секунду, слюняво вцепится в губы, содрав маску ИВЛ-ного аппарата, и у Арсения снова забьётся сердце, даже если кардиомонитор уже визжал, призывая врачей. Именно так и будет! Бежать не меньше двадцати минут до ближайшей больницы. Интересно, там есть справочное отделение? Всё же связано: и люди, и карточки, и больницы. Антону в порядке исключения обязательно расскажут, в какой он палате и в каком состоянии, ещё молоденькая сердобольная медсестра у входа скажет «он тебя ждал» и Антон на крыльях любви впорхнёт в пролёт открывшейся двери и поймёт, каким был неймоверным идиотом все эти годы, и вот тогда точно Бали, бунгало но берегу, кошки и счастливая пидорская жизнь! Обязательно!