Вожатая. Мои записи.

      Я еле-еле слезла с кровати и прокляла вчерашний день. Мышцы «благодарили» ночную репетицию, от которой любое телодвижение приходилось совершать через силу. Собравшись с духом, я вышла на балкон и попала в раннее, спокойное и бодрящее утро. Достав сигарету из пачки, я прикурила и молча посмотрела вдаль, наблюдая, как по тропинке у леса ходили пенсионеры.       «Интересно, чего им не спится в такую рань?»

* * *

      Она открыла глаза, стоя на балконе второго этажа. В лёгких засел едкий сигаретный дым, из-за чего она закашлялась.       — Да когда же ты уже бросишь эту дрянь, бестолочь?! — злостно выругалась Аня вполголоса, обращаясь к Соне. Ей не нравилось курить, но иногда, в особо трудные периоды, это действительно выручало. Она затянулась, но горечь во рту вызывала отвращение, поэтому пришлось выдохнуть.       «Не в этот раз».       Бросив недокуренную сигарету вниз, Аня зашла в комнату. По всему телу тянуло мышцы, отзываясь дикой болью. Такое ощущение, что Соня не педагогом работала, а вагоны с цементом разгружала в две смены. Что она там такого делала?       Аня окинула спальню взглядом: она явно оценила «хоромы», в которых ей придётся жить эти три недели. По правде говоря, ожидалось куда хуже. Но самое главное — не где она оказалась, а почему. Аня хорошо помнила прошлую смену, в особенности противных соседок, красавчика Игоря и драку с мелким подонком Мишей. «Потрясающее» было время! Так что возвращаться в «Лесной» она точно не собиралась.       Идея провести три недели в лагере, тем более в качестве вожатой, Аню просто вывела из себя. Она не то что не любила детей — она их ненавидела. Маленькие отпрыски, которые ничего не соображали, каждый раз портили ей жизнь. Возможно, это из-за того, что раньше у неё была младшая сестра.       А в лагере этих «исчадий ада» не одно, а тридцать, если не больше, и за каждого из них нужно нести ответственность.       «Соня хотела в лагерь — Соня приехала в лагерь. Она понимала, на что подписывалась. И была в курсе, что я против. Так что имею полное право даже не вступать с ними в контакт, — думала Аня, — да и к тому же у Сони должна быть напарница».       Аня открыла заметки в телефоне и нашла там всё, что ей следовало знать к этому моменту. Соня в своём репертуаре не мелочилась на слова, так что в подробностях описала всё случившееся и не только.       «Саша, Андрей, Владислав Игоревич… Кого ещё она откопала в этом проклятом лагере? Что за «Место встречи изменить нельзя»? Я всё это время старалась не вспоминать и поскорее забыть этих отбросов!» — причитала Аня.       Глубоко вздохнув, она собралась с мыслями и принялась собираться. Даже на «пытке» Аня не намеревалось выглядеть как чучело. И за двадцать минут она смогла привести себя в порядок: уложенные золотые кудри, лёгкий макияж, удобная одежда и мятная жвачка, чтобы окончательно избавиться от послевкусия сигарет. А затем, напоследок взглянув в зеркало, Аня отправилась на планёрку: может, там кого-нибудь приятного найдёт.       Нет, не нашла. Утреннее собрание ничем особенным не отличилось: чёткое расписание дня, пара рекомендаций и конец — идите работать. Аню постигло разочарование: уж лучше она бы прогуляла планёрку и осталась валяться в спальне. Но когда она вернулась к себе, на диванчике в холле лежала девушка. По описанию Аня сразу же поняла, что это — вторая вожатая, Алина Юрьевна.       — Доброе утро, — бросила девушка и вновь уткнулась в мобильник.       — Доброе, — недовольно ответила Аня. Она не испытывала к «напарнице» ни плохих, ни хороших эмоций. Главное, что есть тот, на кого можно переложить ответственность. Оттого не обязательно заводить с этим человеком дружбу.       Аня поспешила скрыться в номере, как только оказалась внутри, захлопнула дверь и обречённо прижалась к стене. Провести три недели в этом аду — настоящее испытание. Как вообще так получилось, что её ослушались?       За этот год её интересы пошли вразрез с интересами Сони. Это происходило постепенно, но, когда она осознала свою позицию, было поздно. Теперь уже ничего не исправить. Ане не хотелось становиться дизайнером: ей вообще не нравилось творчество, как и отечественное образование в принципе. А людей, с которыми общалась Соня, Аня и вовсе презирала.       В последнее время Соня и Аня почти потеряли ту нить взаимопонимания, за которую держались ежечасно, начиная с двадцать шестого сентября позапрошлого года. Безусловно, Соня менялась и росла, что вполне характерно для шестнадцатилетней девочки. Но наблюдать за этим, а тем более принимать участие — насилие. Тем более если ты — взрослый человек.       Выудив телефон из заднего кармана шорт, Аня спешно набрала номер единственной подруги. За последний год она стала единственным человеком, который принял Аню такой, какая она есть. Она появилась в её жизни, как гром средь ясного неба. И, по иронии судьбы, познакомились они в лагере.       — Не занята? — тихо спросила она.       — На пляж как раз собирались, — ответила Ася. Голос звучал чуть приглушённо: наверно, она как раз наводила марафет в ванной. А затем она добавила более обеспокоенно: — Что-то случилось?       — Лагерь, Ася. Ты же знаешь.       — Чёрт, точно. Погоди, — послышались удаляющиеся шаги, а затем Ася крикнула: «Игорёш, давай немного задержимся. У меня важный звонок». Вдалеке донёсся невнятный ответ, а после подруга взяла телефон в руки. — Рассказывай.       Аня не любила плакать, но сейчас она почувствовала себя будто обречённой. Оттого она больше не могла сдерживать эмоции: в основном злость на Соню. Ася понимала её переживания от «а» до «я»: они говорили на эту тему уже сотню раз. И, как хорошая подруга, девушка общалась с Соней, чтобы та задумалась не только о своих интересах.       В самой первой записке Соня пообещала Ане сделать что угодно для её комфортного существования. Однако со временем уже не получалось сдерживать обещание.       — Это моя жизнь, — спокойно утверждала Соня при каждом подобном разговоре. — Я не могу руководствоваться мнением, которое не имеет значения. Ани не существует. Она — попаданка в этом мире: её роль незначима и вряд ли когда-нибудь это изменится. Понимаешь? — Она смотрела на Асю с надеждой, что та примет правильную сторону. Но тем не менее девушка чаще поддерживала лучшую подругу, а не случайную знакомую.       За последний год Ане стало только хуже. Она потерялась в нескончаемой веренице бытия Сони и уже сама не понимала, чего хочет от этой жизни. Аня злилась от каждого прожитого дня, потому что просто устала быть «лишним» человеком, которого никто не видел, и если она исчезнет — ничего не изменится.       А дальше станет только хуже: Соня поступит в университет, который не нравится Ане, ровно как и специальность, и предстоящая работа, и друзья, и будущий спутник. В свои двадцать один Аня до сих пор не разобралась в себе: кто она, чего хочет от этой жизни и за что ей ухватиться, чтобы «раствориться».       Ей отчаянно хотелось повернуть жизнь на сто восемьдесят градусов: уехать в неизвестность, где будет только она — Аня, и все вокруг будут звать её именно так, а Соня станет никем. Жаль, что этот вариант невозможен — роли разыграны, и она — лишь массовка.       Повезло, что нашелся тот единственный лучик света в этом грязном омуте — Ася, и только благодаря ей Аня могла чувствовать себя настоящей.       Они проговорили около получаса: ровно до тех пор, пока в номер не заглянула Алина — пора собираться на построение и вести детей на зарядку. У этого разговора неизменно напрашивались одни и те же выводы. Но Ане становилось легче только от осознания того, что её слышат, поддерживают и ценят.       — Ты сможешь. Ты сильная, — повторяла Ася. — Мы с Игорем вернёмся из Испании через неделю, и я первым же делом к тебе. Помни, что я в любой момент готова тебя выслушать. Хорошо?       — Хорошо, — сквозь слёзы ответила Аня. Она постаралась аккуратно вытереть глаза, чтобы не размазать тушь. Правда, она и так понимала, что выглядит ужасно, когда заплакана.       Собравшись с мыслями, она покинула уютную, тихую вожатскую и вышла на улицу. Там «напарница» уже старалась из толпы малышни собрать строй и жестами показывала, что нуждается в помощи.       «Неужели эта чукча взяла на себя роль главной?» — мысленно возмущалась Аня, думая о Соне.        Из Ани получилась ужасная вожатая: она кричала на детей и угрожала им. А когда те не слушались, она пылала гневом: настолько, что мысли граничили с рукоприкладством. Возможно, ей стоило прочитать хоть одну книгу по вожатскому мастерству. Соня прикрепляла ту методичку каждый раз в заметках, но Аня упорно её игнорировала. Так что впереди её ждал день, полный насилия над собой.       На зарядке она, словно робот, повторяла движения за вожатыми, которые стояли впереди. Несмотря на всю любовь Ани к спорту, движения для зарядки она считала полным дилетантством.       Еда в столовой была просто ужасной, поэтому ей даже кусок в горло не лез. После процедур и кружков, они репетировали танец и хорошо, что этим занималась в основном Алина, потому что Соня снова не удосужилась сделать видеозапись.

* * *

      Я пришла в себя, лёжа на кровати. Ладони потянулись к лицу и невольно потёрли глаза, но через пару мгновений я заметила следы туши на пальцах. Чёрт. А распущенные волосы неприятно липли к шее: в такую жару только наряжаться.       «Почему я в вожатской? А, точно. Аня наверняка бросила детей и заниматься ими не собиралась. Я даже не удивлена», — хмыкнула я.        Живот жалобно заурчал: наверно, Аня ничего не ела — она всегда сомнительно относилась к лагерной стряпне. Хотелось пообедать, но обязанности звали. Я стащила телефон с тумбочки и посмотрела на время. Тихий час только начался.       «Почему в коридоре гробовая тишина?»        Я вышла из номера и в холле увидела Алину. Она, как обычно, залипала в телефоне, но когда появилась я, то подняла голову. В её взгляде читалось некое презрение, а затем она рукой подозвала меня ближе. Я, предвещая скандал, подошла к ней.       — Если не хочешь смотреть за детьми, тогда зачем приехала вожатой в лагерь? — враждебно спросила она вполголоса. Я соображала, что криков не последует, но отчего-то её боялась.       — Прости, сегодня очень плохо себя чувствую. — Я скорчила вид умирающего лебедя. — Идём на репетицию?        — Иди, я останусь, — отмахнулась напарница.       Я лишь пожала плечами и ушла. Очевидно, девушке, в отличие от меня, не нужен дополнительный прогон: она прекрасно танцует и наверняка уже выучила нашу хореографию к открытию. А я же нуждалась в тренировке, поэтому отправилась в штаб.       Целый час мы повторяли одно и то же. Помимо Алины, не явились ещё несколько вожатых: кто-то же должен остаться присматривать за детьми — своими и не только. Мышцы болели ужасно, и, честно говоря, я сомневалась, что дотяну до конца.       После репетиции я, мокрая и потная, направилась в костюмерную. Забравшись по лестнице на третий этаж, я зашла в душное продольное помещение. В голову ударили воспоминания о прошлом лете.       Мы с Андреем стояли в свадебных нарядах у зеркала: я — в потрясающем белом платье, а он — в пиджаке с бутоньеркой. А потом мы с Владиславом Игоревичем в этих же костюмах стояли у алтаря.       — Да, — чётко раздался голос вожатого.       — Да, — уверенно ответила я.       Я натянула ему на руку белую открывашку от йогурта. А Владислав Игоревич надел мне большое стальное кольцо на безымянный палец. И затем мы поцеловались: отныне нас обручили.       Загадочно улыбнувшись, я покрутила кольцо на большом пальце. Я уже давно отпустила молодого человека и больше не пытала к нему прежних чувств. Но всё ещё носила «обручалку» в память о тех отношениях и незабываемой истории любви. Отряхнув голову от былых грёз, я принялась выполнять свою задачу.       Я хотела отыскать какие-то костюмы или их части для отряда к открытию смены. Правда, у меня в голове не вертелось никаких идей на этот счёт. Я шла вдоль бесконечных стоек и вешалок с одеждой и постоянно натыкалась на вещи, которые уже видела в прошлом году. Это место явно не хотело меня отпускать, заставляя то и дело ловить ностальгию.       У какого-то стенда я заметила неплохие фатиновые юбки. Хотя нет: они уж совсем детские и явно не подойдут под наш танец. Какой вообще должен быть образ? Номер у нас зажигательный, оттого «костюм» следовало подбирать весёлый и яркий. Главное, чтобы не пёстрый: народ попросту откажется его надевать.       Обойдя костюмерную ещё по кругу, я приметила под столами кучу всяких аксессуаров, и глаз сразу же упал на стопку трилби. Уборы выглядели поношенными, но мне показалось, что мальчикам они понравятся.       «Ага, ты опоздала с трендом на эти шляпы лет на десять. Думаешь, пацанята тебе это простят?» — насмехался голос.       Не понравятся — заставим. Я мысленно прикинула расстановку в танце и по итогу решила, что в шляпах будут только парни, дабы не создавать визуальный шум.       «Костюм только из головных уборов? Ты нормальная? Что за колхоз?» — снова завздорил голос.       — Ага, прям сейчас найду двадцать восемь одинаковых костюмов по размерам каждого, — тихо проворчала я себе под нос.       В лагере издавна принята классика жанра — белый верх, чёрный низ с разными вариациями. Тем более хороший вожатый обязан работать с тем, что есть.       Захватив два пакета шляп, я покинула костюмерную и направилась в третий корпус. Когда я вошла в здание, то слуха коснулась непривычная тишина. Близился полдник, но детей ещё не поднимали. Я взбежала на этаж: в холле, как и перед моим уходом, лежала Алина и втыкала в потолок.       — Принесла шляпы для выступления детям, но не представляю, во что их одеть. — Я поставила пакеты к стене, а сама села на диван к напарнице. — Как думаешь?       — Пусть наденут джинсы и какие-нибудь светлые футболки, — равнодушно ответила девушка.       — И к чему тогда шляпы? Я думала, может, девочкам в платья нарядиться.       — Эти платья ни к селу, ни к городу, — грубо буркнула Алина.       «Чёрт, Аня, неужели было так трудно хотя бы немного не вести себя, как последняя гадина? Одно дело — наши разногласия, другое — идти наперекор обязанностям. Как мне теперь наладить отношения с коллегой? Она — моя единственная опора на ближайшие три недели. Я же сама эту каторгу не вывезу…»       Вразумить Аню у меня не получалось целый год, да и, пожалуй, не получится никогда. Поэтому своё место под солнцем мне приходилось выбивать силой, причём довольно ребяческими методами.       — Сходишь со мной в столовую за питанием? — Я постаралась вновь пойти на контакт.       — Попроси Макса.       — Он не мой соратник, и у него точно такие же тридцать спиногрызов, которых нужно накормить.       — Жаль. — Напарница закрыла глаза и, судя по всему, сделала вид, что меня здесь не было.       — Алин, давай обсудим, — я сказала это едва слышно, чтобы не выносить конфликт на всеобщее обозрение, — мне жаль, что сегодня получилась такая ситуация. Я правда плохо себя чувствовала и целый день сижу на таблетках. Это не потому, что я не хочу работать, или потому, что ты мне не нравишься. Просто это — непредвиденное обстоятельство.       — Здоровье — я понимаю, — девушка повернула голову в мою сторону, — но твоё халатное отношение ко мне просто убило.       — Физическая боль сильно расшатывает психику, но могу пообещать тебе, что это, скорее всего, не повторится.       — Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, — бросила она.       — В любом случае, я очень постараюсь.       — Ладно. — Алина сдалась. — Пошли в столовую.       «Ю-ху, победа!»       Я не собиралась ссориться: на дворе только второй день, и это не лучшее время, чтобы испортить отношения. Но категоричность напарницы меня вывела из равновесия: всякое в жизни бывает. Неужели из-за этого нужно сразу всё в штыки ставить? И как мне быть, если ей нужен малейший повод, дабы закатить скандал, пусть и без криков-оров?       В столовой уже кучковались коллеги, но очередь ещё не образовалась. Я осмотрелась и заметила изменения. Наученные вчерашним опытом повара сегодня выставили коробки с едой в зал, чтобы вожатые не теснились у окна раздачи. Так что я подошла к сборищу людей и, найдя свои подписанные ящики, вытащила их из общей стопки, после чего всучила один Алине. Девушка явно не ожидала такой тяжести и оттого чуть не уронила коробку с соками. Другие коллеги не спешили расходиться: общаться с приятелями куда отрадней, чем следить за своей «головной болью». И мы тоже задержались на пару минут.       Педагоги старших отрядов — первого и второго, — не приходили на получение питания, хотя на каждом стоял сильный мужчина. Но они так или иначе отдавали эту «миссию» своим подопечным. А нам, хрупким девушкам, не на кого было переложить ответственность, поэтому мы сами выполняли тяжёлую работу. Я завидовала четвёртому и шестому отрядам, ведь у них тоже были наставники-парни.       В голове, словно загоревшаяся лампочка, появилась идея: отправлять в столовую своих пацанят. А что? Да, им десять, но это не значит, что они не могут поднять пять килограмм. Тем более что для них, как для «мужчин», это вызов. И более того, этот вариант направит их колоссальную энергию в положительное русло.       Когда мы поднялись на этаж, то с порога услышали неистовый гам. Пожалуй, обоим вожатым не стоило уходить, не оставив кого-то вместо себя. В разум сразу ударила паника, ведь я не представляла, что делать. Как такое произошло? Нас же не было от силы минут двадцать. Этим малькам только дай повод.       — Пятый отряд! Что происходит?! — крикнула я. Стало чуть тише, но идеальный порядок не сотворился. Мне даже не требовалось размышлять или прислушиваться, чтобы понять, из чьей комнаты доносился самый громкий голос и кому именно он принадлежал.       Бросив коробку с полдником на пол, я сразу же направилась к пятнадцатой палате. Там, на койке, стоял Юра, а вокруг него толпились ребята — как мальчики, так и девочки. Едва я зашла внутрь, «собрание» затаилось, ожидая реакцию.       — Юра, что происходит? — Разгоняя детей, я подошла к мальчишке. Мой голос звучал твёрдо: я хотела запугать малышню своим появлением. Пусть у них образ светловолосой милой девушки Софии Александровны ассоциируется с порядком и дисциплиной.        — Это — бунт! — воскликнул парнишка. Он и не собирался слезать с кровати. — Революция за нечестные выборы. Народ не станет терпеть непризнанную власть на своих землях!       «Он что, фильмов о переворотах пересмотрел? О чём он говорит, если за свою жизнь он застал одну революцию, да и то, когда ему даже не исполнилось трёх?»        — Хорошо стелешь, малый, — выдала с порога Алина, которая тоже зашла в номер. — Вот только не забывай, что у нашего президента есть премьер-министр, и это ты. Исполнительная власть, имеется в виду. Хотя, как я догадываюсь, от своей должности спортивного капитана ты отказываешься?       У напарницы лучше получалось разговаривать с мелкими. Как минимум, она использовала понятные им слова и выражения, а не заумные фразы, как привыкла я. Мальчики вроде Юры понимали её с полуслова.       — Да где это видано, чтобы девчонка главной была? Бабы у руля только к беде! — крикнул в ответ малец. Видно, ему даже доставляло удовольствие пререкаться со взрослыми и отстаивать своё.       — Что за пережитки патриархата, Юра? — вмешалась я, не потерпев подобных высказываний. — В эру феминизма, когда женщины являются лучшими из лучших, ты мыслишь стереотипами каменного века.        — Пятый отряд! — крикнула Алина зевакам, что до сих пор не ушли. — Тихий час ещё не закончен. Кого я сейчас не увижу в кровати, тот останется без полдника.       «Гости» спешно покинули номер и расползались по койкам. А Юра, лишившись общественного участия, слегка успокоился: теперь не перед кем играть на публику. Зачем он в принципе устроил это «выступление»? Ах да, псевдолидер: ему нужно внимание и уважение.       Юра знал, что таким поведением главным ему точно не стать. Но говорить он умел и говорил красиво. Да так, что я даже позавидовала его ораторским способностям. Второй день смены, а парень уже решил устроить «мятеж». А главное, зачем? Катя ничего для этого «противостояния» не совершила. Да её вообще не было в той спальне. Наверно, если бы Юра оказался настоящим лидером, то он бы взаимодействовал напрямую с «конкурентом», а не разыгрывал спектакль.       — С тобой мы ещё не закончили, — обратилась я к «бунтовщику».       Я вышла из палаты и двинулась к тринадцатой комнате, которая находилась почти напротив. Я нырнула в открытую дверь и прошла вглубь. В своей постели лежала Катя, укутанная длинными влажными волосами, разбросанными по подушке. Она читала книжку лицом к стене, но, когда услышала шаги, повернулась ко мне.       — Кать, можно тебя, пожалуйста, на минутку? — ласково обратилась я, боясь вызывать у неё негативные эмоции.       Девочка отложила книжку и поднялась с кровати, встряхнув волосы, которые малость запутались. Она мельком взглянула на меня: в лазурных глазах читалось замешательство. А затем она впрыгнула в кеды и стала дожидаться дальнейших распоряжений.       — Пойдём со мной, — махнула я рукой и направилась к выходу.        Девочка под недоумённые взгляды соседок поплелась следом. Выйдя из комнаты, я распахнула дверь напротив, приглашая Катю войти в вожатскую первой. Она переступила порог, и я вслед за ней закрыла дверь. Мы проследовали на свет, и я предложила ей присесть.       — Ты знаешь, из-за чего Юра устроил этот дебош? — спросила я без лишних предисловий.       — Знаю, — она опустила голову, — из-за того, что я стала командиром.       — И ты ему ничего не сказала?       — Нет… Я-то его-то точно не успокою. — Её голос слегка дрогнул, и она носком кеда начала вырисовывать хаотичные круги на паркете.       — Ты лидер, — я села рядом на матрас, — ты, как командир, должна его вразумить, и он бы тебя послушал.       — По его заявке, я — худшее, что случилось с отрядом, — Катя усмехнулась, — враг народа, если в общем говорить.       — И всё же тебе стоило попробовать. Ты нравишься ребятам, и они с радостью с тобой общались. И Юра тоже не исключение.       — Я вообще не понимаю, почему вы решили, чтобы я была командиром. — Девочка смотрела на меня и не отводила глаз.       — Потому что Юра не лидер. И он не будет помощником для вожатых. — Ну а чего скрывать? — И его «представление» этому доказательство.       — У меня тоже пока не получается вам помогать.       — Ты справляешься гораздо лучше, чем думаешь. Но будет неплохо, если ты попробуешь наладить контакт с компанией Юры.       — Я попробую. Но вам не стоит на меня так сильно надеяться.       — Поверь, ты себя недооцениваешь. Ты слишком умна для своего возраста. — Говорить? Не говорить? Скажу. — Я представляю, что ты пережила. И твой брат сказал, что ты всегда была лидером.       — Раньше никто не боролся за власть, меня как-то сами выбирали, — хмыкнула девочка.       — Ты сильный человек, Катя, — мне не хотелось говорить «ребёнок», — ты боролась за свою жизнь. И сможешь утереть нос любому сверстнику. Ты главная в этом отряде.       — Я боюсь сделать или сказать что-то, что они не поймут. В школе у меня плохие отношения с одноклассниками. Я стараюсь быть собой, без ярлыков, что навесили в городе. Но они чувствуют, что я другая.       Нет, всё-таки я не представляла, что пережила Катя. У меня в голове постепенно появлялись варианты, и с каждым разом они становились только чудовищнее. Но я боялась говорить с Катей без общих фраз. У неё слабая психика, и ворошить старые травмы — худшее, что я могла допустить. Но самое ужасное — я не понимала, как ей донести, что она может мне доверять.       Её ровесники не осознавали, почему Катя другая. Они чувствовали это на уровне эмоций и интуиции. Катя вела себя открыто по отношению к каждому. Но какую сторону она пыталась показать соотрядовцам? Они разные. А главное, что в невинный образ обычной десятилетней школьницы порой прорывались «отголоски» прошлого.       — Я понимаю, о чём ты. Я тоже бежала в лагерь от себя обычной. Это нормально. Будь той, кем ты себя видишь или чувствуешь. Забей на мнение других. А прежде всего — отдохни. И помни, что я всегда рядом, чтобы тебе помочь, поддержать или выслушать.       — Хорошо. — Катя неловко улыбнулась, а затем обвила меня тонкими руками и заключила в искренние объятия. А я прижала её ближе, стараясь подарить всё то тепло, что только могла. После этого девочка ушла, а я так и осталась в вожатской.       Да, Катя явно отличалась от других детей. Как минимум выделялась её манера общения. Она неплохо располагала к себе, причём даже взрослых, и умение красиво говорить ей в этом только помогало. И я не сомневалась, что у неё получится наладить контакт с мальчиками: возможно, не сегодня, но совсем скоро.       Я с трудом припоминала из своего опыта, когда девочку выбирали в командиры. Честным голосованием — никогда. Меня трижды ставили у руля, но по большей части из-за желания вожатых. Ой, получается, прямо как и с Катей. Но, отбросив предрассудки, я в неё верила. И надеялась, что иерархия тоже скоро образуется, потому что попахивало расколом.       Собравшись с мыслями, я покинула номер.       — Пятый отряд! Просыпаемся и застилаем кровати. Полдник выдаю только после того, как увижу заправленную постель! — крикнула я.       Вряд ли на этаже кто-то спал: Юра устроил неслабый переполох. Но я надеялась, что кому-то таки удалось отдохнуть.       В этот раз никто не рвался за полдником. Алина жёстко, словно страж порядка, ходила по палатам и проверяла застеленные койки. Некоторых особенно умных, в основном мальчиков, которые решили просто поверх незаправленной постели накинуть покрывало, она останавливала и лично контролировала, чтобы они в этот раз сделали всё правильно.       Вожатым полдник не полагался, хотя мы и так недоедали в столовой. Повезло, что некоторые ребята были то ли слишком щедры, то ли слишком пренебрегали выданной едой. Поэтому нам с напарницей досталось немало йогуртов и вафель.

———————

      Открытие смены начиналось в восемь. После ужина все по обыкновению принялись готовиться к выступлению. Правда, мы так и не решили ничего насчёт костюмов. Требовать от детей одежды точь-в-точь — бессмысленно, но всяко не хотелось, чтобы они выглядели по-разному.       Ко мне пришла «гениальная» идея: в костюмерной куча одеяний инопланетян, смокингов и схожих платьев, так что небольшая стопочка футболок наверняка должна где-то заваляться. Пока Алина следила за прихорашиванием подопечных, я бегом мотнулась к первому корпусу.       Я перерывала пакеты и мешки, рассыпающиеся прямо в руках, порядка пятнадцати минут, но даже они казались мне часами. От большого количества пыли мне становилось дурно, и я постоянно чихала. Но удача мне улыбнулась: в одном из пакетов я нашла кучу старых белых футболок. Они припали пылью, нуждались в стирке, а их размер — явно не на детей «метр с кепкой в прыжке». Но меня это уже не заботило. Наверно, если бы я поискала ещё, то нашла бы вариант получше, но время поджимало, и я покинула здание.       Вернувшись в отряд, я раздала каждому по футболке. Далеко не все оказались рады такой «красоте». Я бы тоже на их месте брезговала, если бы мне сказали надеть «это». Я не изверг, поэтому если у кого-то обнаружились собственные белые футболки, они могли не надевать имущество санатория. К сожалению, таких оказалось немного, и остальные им жутко завидовали. Хорошо, что джинсы нашлись у всех, пусть и у каждого разные.       Шляпы Алина всё же решила включить в образ. Сказала, мол, чего добру пропадать — пусть дети выглядят ярко. Головные уборы мало кому понравились. Правда, несогласных, опять же, никто не спрашивал.       Когда подопечные были готовы, мы выдвинулись на Ракушку. У нас не осталось достаточно времени на финальную репетицию номера, поэтому пришлось лишь надеяться на везение. На дискотечную площадку, помимо нас, уже пришла пара младших отрядов, хотя до начала — больше десяти минут.       Открытие прошло по-обыденному. Старшая вожатая — личность яркая, она говорила крайне эмоционально и слажено. Так что ребята с интересом выполняли тот «интерактив», что она устроила.       Мне, как человеку, который проводил в «Лесном» уже третью смену, это показалось слишком устаревшим и неинтересным. Я невольно вспомнила, как три года назад, отдыхая последний раз в другом лагере, я испытывала то же самое. Сейчас, конечно, иная ситуация. Тут не могло быть настолько скучно и предсказуемо: новые люди, новый коллектив, новая работа и новые обязанности. Но я уверена, что большую часть мероприятий, которые будут на этой смене, я могла предсказать. За время моей пионерской жизни пока не придумали ничего нового.       «Соня, ты адекватная? На дворе начало смены. Прекрати тосковать — всё ещё впереди. Иначе зачем ты вообще сюда так рвалась?»       Пятый отряд выступил потрясающе. Дети наконец-то смогли выложиться на полную, по крайней мере, в первых рядах. Со стороны смотрелось просто замечательно, и мне наш номер понравился больше всех, особенно по сравнению с «соперниками».       Выступление первого отряда в этом году подкачало: как-то слишком просто и обыденно. Складывалось ощущение, что танец ставили и исполняли мои подопечные. Хотя раньше старшие, наоборот, отличались сложностью постановок.       «Неужели в этом году не нашлось инициативного хореографа?»       Даже второй отряд их переплюнул. Пожалуй, у Елизаветы Егоровны действительно случился какой-то сдвиг, и она держала подростков в ежовых рукавицах. И рассказы Владислава Игоревича о своей напарнице за эти два дня — тому подтверждение. Я даже боялась представить, каково их молодёжи…       Но самый крутой номер был у вожатых. Мы над ним страдали, по ночам не спали и даже в тихий час репетировали. И это того стоило: детям, особенно младшим, очень понравилось — это виднелось в горящих глазах. И мой отряд — не исключение.       «Вот, оказывается, как легко впечатлить десятилеток. А ведь строят из себя таких взрослых».       Праздничная дискотека длилась до одиннадцати: на радость отдыхающих и к сожалению наставников. Нам с Алиной повезло чуть больше: для пятого отряда дискотека заканчивалась ровно в десять. Раньше я бы с наслаждением танцевала до утра под странные и непонятные песни современной музыкальной индустрии. Но сейчас у меня не нашлось ни малейшего желания мёрзнуть на лавочке и кормить комаров целых два часа.       Алина танцевала в нашем общем кругу, а я тихо-мирно сидела на лавочке. Нормальные вожатые строго следили за тем, чтобы дети не сидели в телефонах на галёрке, а активно отжигали на танцполе. Но я по личному опыту могла сказать: бессмысленно подходить к каждому и уговаривать их делать то, что они не хотят. Самое главное — следить, чтобы мальки никуда не разбежались с Ракушки, а находились в поле зрения взрослых.       Пока я отдыхала на скамейке, скучать не пришлось: Андрей составил мне компанию. Я смотрела на товарища с лёгкой жалостью, но он в этом не нуждался. Несмотря на помотанную жизнью внешность, парень излучал ту колоссальную энергию, которой он заряжал всех вокруг. Или, по крайней мере, пытался.       За весь вечер я не получила ни одного приглашения на медленный танец, что меня не расстроило. В целом, ребята вели себя спокойно и не буянили, поэтому ровно в десять, с горем пополам построившись, мы направились в корпус.       «Эх, жаль, что здание так близко к дискотеке: целый час их теперь не успокоить. А ведь сегодня у них отбой по расписанию в пол-одиннадцатого. Эх, ладно, глупо будет их укладывать, когда за окном вовсю орут колонки. Только… А чем занять малышню в этот час, чтобы они не посносили друг другу головы?»       Я собрала всех в холле и принялась тянуть планёрку, как могла. А народ, как назло, был крайне неразговорчивым и отказывался делиться впечатлениями о чём-либо. Моим спасением стала Марта. Она, к недовольству большинства, решила рассказать абсолютно всё, что у неё произошло за день. Такой разговорчивости от этой девочки я точно не ожидала: она не так много болтала в обычной жизни. Марта жила в двенадцатой палате — комнате аутсайдеров, — но они с Катей подружились с первого завтрака. Их характеры сложились, как пазл, и я даже удивлялась такой гармонии.       После планёрки дети спокойно поели, приняли душ, почистили зубы и улеглись по кроватям. Так что отбой прошёл довольно тихо и без инцидентов. И как раз к половине двенадцатого я смогла покинуть корпус, чтобы по приглашению Андрея подоспеть к первому отряду на перекур.       Когда я пришла к «библиотекарям», то заметила некие перемены в «коллективе». Моё появление никого не удивило — даже Влада. Вова нашёл себе какую-то собеседницу «по разуму», так что они громко вели словесную перепалку. В целом, компания распалась на маленькие группки — по двое или по трое. А вот Даня почему-то из общей массы и вовсе выбился. Вернее, его в ней просто не приняли.       «Да что с ним не так? — мысленно возмутилась я. — Он — обычный парень и по определению должен был вписаться в компанию Влада. Я же его как облупленного знаю — почти год бок о бок провели. Тогда почему он сейчас сидит на крыльце один?»       — И как тебе со Славой живётся? — спросила я у Андрея.       — Уже никак, — сухо ответил юноша, выдыхая дым, — я переехал в любимую тридцать четвёртую.       «Чего?! Второй день смены!»       — А почему? — Сигарета так и замерла в воздухе.       — Агорафобия, — бросил Андрей, но, наткнувшись на моё замешательство, объяснил: — понял, что в просторной палате мне некомфортно, и решил перебраться в свою каморку метр на метр.       «Ага, ага, чеши больше. Человек, который живёт в большом частном доме, стелет про боязнь открытого пространства. Неужели он правда думал, что я в это поверю?»        — Да, я этому особенно рад, — вклинился в наш разговор рядом стоящий Паша.       «Так-с, значит, эту маленькую часть комнаты, где двум людям и разминуться негде, Андрей делит именно с Пашей, — подметила я, — но по Паше видно, что он из людей, которые ценят личное пространство. Как он на это вообще согласился?»       Вопросов к Андрею оставалось больше, чем ответов, но я решила оставить этот разговор на потом. И, желательно, тет-а-тет.