Вожатая. Мои записи.

      Понедельник — странный день, но отрицать его существование, особенно в условиях лагеря, трудновато. Повезло, что в следующий раз родители приедут лишь через семь дней и то уже не в таком количестве.       Рядом со мной тихо-мирно лежал Саша, чьё лицо озарялось ласковыми лучами солнца. При хорошем дневном свете отчётливо виднелись все бледные пятнышки «от ветрянки», так же как и другие небольшие шрамы.       «Эх, хотела бы я так же уметь не просыпаться от малейшего шороха, — промелькнула мысль. — Я бы уже прокляла весь мир из-за чужого будильника, который в такую рань нарушал мой драгоценный сон».       Я взяла телефон и на минуту зависла, когда на экране увидела надпись «Вторник». Я немедля зашла в заметки, чтобы посмотреть, есть ли какие-нибудь новости от Ани, и, о чудо, записи имелись. У неё всё, как всегда, плохо: Саша спит рядом — ей это не нравилось, куча малышни — полный кошмар, в мастер-классе она совершенно не разбиралась, напарница с вечными поводами для скандала, так ещё и уйма всяких людей, что жаждали с ней пообщаться.       Аня была равнодушна к моему энтузиазму стать вожатой. Повезло, что она больше не шла наперекор, а просто плыла по течению. Но рефлексировать об этом можно долго, а мне пора работать. Поэтому, смирившись со своей участью, я побрела умываться в ванную. Здесь, помимо моих средств, уже появилась чужая зубная щётка, мочалка, бритва и пена для бритья. Саша явно основательно решил ко мне переселиться. И если я скажу, что против, то слукавлю.

———————

      В столовой Саша уже не ждал от меня помощи: он сам разобрался, куда сесть и где взять порцию. Он держался довольно отстранённо, и меня это насторожило. Наверно, вчера Аня устроила ему настоящие эмоциональные качели, хотя об этом я записей не нашла. Интересно, что между ними произошло? Надеюсь, что Аня не додумалась поссориться с Сашей. Всё-таки на него у меня имелись чёткие планы, и Аня об этом прекрасно знала. Если она, конечно, не сделала это специально — в своём духе.       Жгучая июльская жара нас изнуряла. После процедур мы пошли на корты, но не задержались там надолго, ведь от температуры буквально кипела кровь. Поэтому, потные и уставшие, с пунцовыми лицами мы направились в штаб отлёживаться под кондиционерами и играть в настолки. Совсем скоро настало время обеда. Однако, покидая второй этаж, Катя увидела у выхода валявшийся скейт и сразу же повернулась ко мне с горящими глазами.       «Можно взять?» — читалось в них, а на лице отображался неподдельный интерес.       Я остановилась, пропуская подопечных вперёд, а потом прошла в кабинет старшей вожатой.       — Лилия Васильевна, а чей скейт у двери валяется?       — Какой скейт? — сначала не поняла женщина, а потом немного призадумалась и ответила: — А, его кто-то ещё в прошлом году забыл, да так и не вернулся. Если хочешь — бери.       — Хочу! Спасибо. — Довольная положительным ответом, я покинула кабинет и захватила скейт. Катя заметила обновку в моих руках и чуть ли не визжала, как маленький ребёнок. Хотя, по сути, такой она и есть. Я уже было собиралась вручить ей новый «агрегат», но решила повременить с этим, пока не закончится обед.       На тихий час мы возвращались уже спокойно, и я чувствовала, что наконец-то смогу отдохнуть, ведь уставшие дети — услада для вожатых. Мы с Алиной, по традиции, сидели в холле, словно церберы, и ждали, пока народ уложится. Спустя полчаса я провалилась в сон, а когда очнулась, не обнаружила рядом напарницу. Наверняка она, как обычно, ушла к себе.       Я хотела пойти в вожатскую на заслуженный отдых, как вдруг услышала едва заметные смешки в одной из палат. Я не любила нарушителей порядка, хотя уже поумерила пыл насчёт дисциплины. Но столь открытое непослушание я не могла игнорировать: не хватало, чтобы они ещё и на шею мне сели.       В номере семнадцать жило пять мальчиков, но сейчас там находилось гораздо больше человек. Парни, порядка восьми, обступили кровать Жени и за чем-то упорно наблюдали. Едва я подошла ближе, как они заметили моё присутствие и резко отскочили в стороны. Во главе этого действа стоял Юра.       «Я даже не удивлена».       У меня заняло некоторое время, чтобы осмыслить происходящее перед глазами, но затем мозг быстро сложил два плюс два. Юра стоял у кровати спящего Жени с несмывающимся маркером и рисовал на его лице мужской половой орган, а на лбу уже красовалась надпись «Даун». Бедный мальчик, который наверняка видел десятый сон, даже не подозревал о том, какая аморальщина в отношении него совершалась прямо в этот момент.       — Быстро. Разошлись. По. Комнатам, — отчётливо проговаривая каждое слово, сквозь стиснутые зубы цедила я.       Парням не пришлось повторять: они и так стояли, трясясь от страха, и, как только я открыла рот, их сразу же как ветром сдуло. Последним уходил Юра, и я решила идти на крайние меры. У двери я схватила парнишку под локоть и потащила к себе в вожатскую, где нас точно никто не услышит.       Мне приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы сдерживаться. Внутри, казалось, вот-вот ядерный снаряд сдетонирует. Камня на камне не останется: все полягут. Там уже закипело и булькало ядовитыми, кислотными пузырями, а язык так и чесался объяснить этому неуправляемому мальчишке, где его место.       Как только дверь закрылась, я угрожающе сделала шаг к Юре, и он от страха аж вжался в стену.       — Значит так, родной, слушай внимательно, повторять не буду. Если ты ещё раз хотя бы посмотришь на Женю так, что мне не понравится, я тебя даже домой отправлять не буду. Я тебе здесь такую жизнь устрою, что ты сам к мамке под юбку запросишься. Ты понял меня? — максимально суровым и тихим голосом предупреждала я, чеканя слова.       Опустим, что это значило, пусть сам додумает: фантазия у него богатая и изощрённая. Друзьями мы с Юрой точно не станем, раз он не понимал все мои предыдущие попытки прекратить травлю путём частных бесед. Это был последний раз. Наверно, я выглядела крайне убедительно во время своей пламенной речи. Настолько, что Юра аж побледнел и боялся с места сдвинуться. Пожалуй, он бы сейчас предпочёл провалиться под землю, слиться с побелкой или стать размером с пылинку. Юра настолько поверил в мои слова, что, как только я ослабила хватку, хоть и держала совсем не сильно, он пулей выбежал из вожатской.       Следом мне пришлось разбудить Женю, чтобы убрать это безобразие с его лица. Меня тоже не раз мазали таким же маркером, и смыть его — это настоящая каторга. Повезло, что он оказался не суперстойким, так что усердные натирания жёсткой стороной мочалки вместе с мылом бесследно смыли чернила, оставив после себя лишь раздражённую красную кожу.       После случившегося полдник я получала с подопечным, который не был уличён в издевательствах. Я специально не звала Юру или кого-нибудь из его компании, чтобы дети поняли: это бойкот, и просто так им это с рук не сойдёт. Теперь отношение к ним поменялось, и мы с Алиной не собирались прощать, дабы они вышли сухими из воды.       Собрав всех на планёрку в холле, я наконец-то была готова провести воспитательную беседу.       — Дорогой мой пятый отряд. Мы с Алиной Юрьевной уже не раз замечали признаки травли в нашем коллективе. Я не собираюсь сейчас переходить на личности, называя жертв или обидчиков, но будьте уверены, большинство из вас в этом замешаны, быть может, сами того не осознавая. Я говорю один-единственный раз и повторять больше не собираюсь. — Я сделала паузу, обводя взглядом всех присутствующих, а затем отчётливо и с напором продолжила: — Мы, вожатые, не допустим, чтобы кого-то обижали или унижали. И нам абсолютно всё равно, что для этого придётся предпринять, — мы пойдём на любые меры.       И неважно, что я имела в виду. Если они решат, что обидчикам накинут на голову мешок, оттащат за корпус и отобьют почки резиновой дубинкой или отволокут связанного в туалет и будут топить головой в унитазе, — прекрасно, пусть так и думают. Сейчас моя главная задача — не дать морально уничтожить детей, которые подвергались травле. И решать её нужно всеми доступными средствами. Я была уверена, что теперь ребята будут действовать осторожнее и скрытнее, но отныне я могла открыто пресекать все их попытки задеть других.       Меня травили с детского сада за всё: за язык, за речь, за скромность или открытость, за лидерство или лузерство, за отстранённость или компанейность, а ещё за многое другое, чем я отличалась от сверстников. Так что история моей жизни, как изгоя, довольно длинная. Это оставило большой отпечаток на моей личности, и впредь к подобным случаям я относилась с полной серьёзностью. Так что мне крайне не хотелось, чтобы подопечные испытывали нечто похожее на то, через что прошла я.       После полдника наконец-то приехал Саша: уставший и наработавшийся.       — Пойдёшь с нами на корты?       Он вмиг взбодрился, отметая изнеможение, и бросил:       — Погнали.       В это время туда стекались многие, так что ребята с лёгкостью находили себе компанию: кто в футбол, кто в пионербол, кто во что, короче. Первый отряд тоже сейчас проводил здесь досуг, и непонятно — хорошо это или плохо: старшие заняли все спортплощадки.       Я прихватила скейт с собой и, как только мы расположились на газоне, вручила его Кате. Обновку заметили соотрядники и Юра даже попытался отпустить пару колких шуток в её адрес, но, уловив мой суровый взгляд, всё же предпочёл воздержаться. Хотя по парню было заметно, что он бы тоже с удовольствием покатался. Но Катя скейт никому не давала, стараясь самостоятельно им овладеть. На кортах не было ровного асфальта, однако бетонных плит вполне хватило. Катя пробовала кататься под моим чутким надзором — ещё не хватало, чтобы она нос расквасила об бетон. Мы с Сашей сидели на бордюре, болтая о своём, но не спускали с неё глаз.       — Саш, а ты случайно не умеешь кататься? — спросила Катя у брата. За двадцать минут прогресса почти не было, так что она всё же решилась попросить помощи.       — Не-а, я от скейта далёкий человек. — Саша пожал плечами. — Но я знаю, кто умеет.       Он повернулся к спортивным площадкам, ища взглядом конкретного человека. А заметив его, Саша не робея заорал что было мочи:       — Андрей!       Тот томился с соотрядниками у футбольного поля. Пожалуй, Андрею было скучно с какими-то девочками, а играть во что-либо он не хотел. Он сразу же услышал, что его звали, и направился к нам.       — Чего орёшь? — подбежал Андрей.       — Ты же умеешь кататься на скейтборде? — спросил Саша, уже заранее зная ответ. Андрей повернулся к Кате и, заметив у неё деревянную доску, расплылся в улыбке.       — Катюха, ты где скейт откопала?! — восторженно обратился он к девочке.       — Мы с Софией Александровной в штабе взяли. Покажешь, как кататься? — нисколечко не стесняясь, спросила Катя.       Дальше эти двое были потеряны для окружающего мира. В прошлом году Андрей не упоминал о таких увлечениях, и я была уверена, что оно появилось в его жизни совсем недавно. Но со всем тем из Андрея и вправду вышел хороший учитель. Он показывал Кате основы основ, и у неё наконец-то стало получаться. Под присмотром Андрея я не переживала, что Катя может покалечиться или упасть.       Мне нравилось, как они органично смотрелись вместе. Катю совсем не смущала разница в возрасте. Я бы хотела сказать, что они как братья по разуму, но это не тот случай. Просто Андрей, на удивление, замечательно ладил с детьми. Друзья брата, которые старше меня всего на четыре года, часто любили поглумиться надо мной. А у Кати с Андреем разница во все семь, хотя на деле это совершенно не ощущалось. Лучшие подружки, ей-богу.       Этот семейный круг всепоглощающий. Я понимала, что между собой Саша, Андрей и Игорь очень близки. Катя знала друзей брата лет с шести, точно так же как Саша прекрасно знаком со всей семьёй Игоря, особенно с его старшим братом. Андрей и Игорь лично знакомы с родителями Саши, точно так же как и Саша, и Игорь — с родителями Андрея. Несмотря на такую тесную взаимосвязь между парнями, их семьи никогда не дружили и не общались. Мне казалось, что это высшая степень дружбы — взаимодействие с родителями — а у них она наступила меньше чем через год после знакомства.       Пока Катя развлекалась с Андреем, я всё же решилась поговорить с Сашей и понять, поменялось ли что-то в наших отношениях за время моего отсутствия вчера или нет.       — Ты, кстати, так и не рассказал про электриков. Как идёт работа? — непринуждённо спросила я.       — Я же вроде говорил вчера: всё хорошо, они начали работать. Денег, конечно, возьмут прилично, но мне вполне хватит, — спокойно рассказывал Саша. Я оставалась в неведенье, как много он вчера поведал Ане. Но если бы Саша увидел, что ей не интересны его разговоры — он бы не продолжал. Однако в заметках Аня об этом ничего не писала, за что я на неё немного злилась.       — А с соседями ты разговаривал?       — Да, вчера обошёл некоторые квартиры. Теперь у меня есть коричневый лак для мебели, остатки обоев, немного брусков дерева, доски, стремянка, шпаклёвка и пара банок с остатками подсохшей краски, — перечислял Саша, копаясь в недрах памяти.       — Ого, неплохой улов, — присвистнула я, — из этого уже можно что-то придумать, но лучше поищи ещё, чтобы я в своих творческих порывах могла разгуляться.       — Да я и так пытаюсь, это я по нашему подъезду только прошёлся. Помню ещё, что под лестницей в подъезде хранятся старые мешки с цементом и, возможно, ещё с чем-то. И вроде какой-то рабочий хлам есть в заброшенной каморке коменданта и на чердаке. Надо порыться, а то я там уже давно не лазил… — прочесав затылок, сказал Саша, и я поняла, на что именно он намекал.       После нашего разговора мне стало чуть легче. У Саши действительно что-то получалось, и появлялась надежда, что всё будет хорошо уже к окончанию смены. Да и в наших отношениях ничего не изменилось, хотя утром я чувствовала небольшой холод с его стороны. Саша был мастером скрывать эмоции и переживания, поэтому, что у него там творилось в голове и в сердце, мне оставалось лишь догадываться.

———————

      Дискотека, посвящённая Дню наоборот, вызвала у пятого отряда целую волну негодования и возмущений. Десятилетние ребята, которые жаждали показать взрослым свою зрелость, считали, что такие забавы только для малышни. Я не стала им говорить, как на самом деле относились к подобным вещам взрослые люди: скоро они сами всё увидят.       Заставить детей меняться одеждой оказалось настоящей пыткой. Меня и саму в детстве учили, что это неправильно и негигиенично — носить чужие вещи, — но с возрастом эта установка просто испарилась. Красить парней — себе дороже, так что мы ограничились лишь тем, что нацепили на них всякие побрякушки вроде браслетов и ожерелий да нашли женские головные уборы — шляпки-панамки. Мальчики были крайне недовольны, но, как говорилось: «Против лома нет приёма», и лом в этой ситуации — я.       С девочками дела обстояли чуть проще. Прекрасная половина с радостью брала у парней разные толстовки, кофты, шорты, обувь. Волосы они прятали за шиворот или надевали поверх капюшон. Посему, оглядев коллектив, мне показалось, что теперь у нас вообще нет девочек: только феминные мальчики и гопники.       На дискотеке старшие отряды и правда разоделись как можно вызывающе. При виде Дани аж глаз радовался: его бедного девочки уговорили надеть облегающую майку, и это выглядело потрясающе — теперь все руки, до шеи забитые небольшими партаками, показались глазу. Я сомневалась, что администрация лагеря или некоторые консервативные вожатые одобряли, но тем не менее — это смело. Хотя самих наставников первого внешний вид Дани совершенно не смущал.       Владислав Игоревич тоже пришёл на танцы при параде. Подопечные его просто обожали, потому что, по сравнению со злой и жёсткой напарницей, он казался настоящим ангелом. Его волосы побрызгали лаком с блёстками и нацепили обруч, украшенный цветочками. На лице яркий макияж неоновыми тенями, которые наверняка будут светиться в темноте. Владислав Игоревич сверкал волосатыми ногами в мини-юбке не по размеру с выглядывающими из-под неё трусами. И я уверена: его образ заслуживал особой награды как самый нелепый и женственный — в нём от парня ничего не осталось.       Похожие награды я бы ещё вручила Дане и Андрею. Последний был чрезмерно открыт для изменений, поэтому соотрядницы над ним изощрённо поиздевались. Боди-сеточка просвечивало худющее тело как на ладони. А уже разговаривая с ним на лавочке, вблизи я смогла разглядеть туловище, покрытое множеством побледневших жёлтых или почти бежевых гематом. Травмы старые — он точно получил их не здесь, а в городе. А так как никакими боевыми искусствами Андрей не занимался, кто-то очень постарался приложить силу к его истощённому телу. Впрочем, спрашивать об этом в лоб было бы верхом бестактности, так что я предпочла промолчать и сделать вид, что не заметила.       К концу дискотеки я получила одно-единственное приглашение: от Владислава Игоревича. Я вспомнила наш танец в прошлом году: от парня веяло женскими духами, а его яркий макияж и вызывающая одежда заставляли меня лишь смеяться. Тогда он возмутился, что я пригласила его потанцевать, намекая на свой неподходящий облик. Мы с Владиславом Игоревичем уже не пара, но это не значит, что мы не могли быть хотя бы просто приятелями. Я была рада, что он меня не боялся и не избегал.

———————

      Около трёх ночи я проснулась от того, что кто-то стоял над кроватью и звал меня. Я всегда оставляла двери открытыми, если кому-то вдруг станет плохо или понадобится помощь. Правда, такого ещё не происходило ни разу. Конечно, я бы предпочла ночью тихо-мирно спать за закрытыми дверями, чтобы меня никто не трогал, как это делала Алина. Но я вожатая и нужна подопечным: для меня их здоровье и благополучие важнее сна.       Открыв глаза, я увидела перед собой Юру. В темноте я не могла разглядеть ни его лицо, ни эмоции, которые сейчас на нём отражались. Но, заметив парнишку, стоявшего передо мной в одних трусах в три часа ночи, я почувствовала что-то неладное.       — В чём дело, Юр? — включая фонарик на телефоне, спросила я, параллельно просыпаясь. Я мельком бросила взгляд на Сашу, но, видимо, Юра даже не обратил на него внимание.       — Мне спать страшно! — заявил он. В глазах читался страх. Будь он постарше, я бы посчитала, что он накурен или пьян, но для десятилетнего мальчика я такую возможность исключала.       — Чего ты боишься? — Я в недоумении потирала глаза.       — За мной придут! И меня пугает тень в углу! — шёпотом вопил Юра: в его голосе читалась паника и почти нервный срыв.       Безмолвие. В спальне тишина, но я заметила, что Саша тоже проснулся и пока затаился. Ситуация предельно неясная и нестандартная, тем более зная Юру. Надо бы что-то решать. Пожалуй, это было глупо с моей стороны, но я решила «обмануть» систему.       — Ну пошли, глянем, что можно сделать, — сдавшись, сказала я и сползла с кровати, пропуская Юру вперёд.       Мы зашли в его комнату под свет тусклого фонарика телефона, от которого в темноте начинали слезиться глаза. Испуганный Юра показал на угол, ожидая от меня какой-то реакции.       — Видите! Там чёрная тень, и она двигается! — дрожащим голосом произнёс он.       Я перевела взгляд: в углу ничего не было. Но я видела, что происходило с Юрой: он не по-детски напуган, и я сомневалась, что он решил мне устроить розыгрыш в три часа ночи. Его соседи безмятежно спали, не догадываясь, какую бурю эмоций сейчас испытывал их товарищ. Глубоко вздохнув, я попыталась выкрутиться, чтобы успокоить Юру, но не нашла варианта лучше, чем предложить:       — Давай попробуем поставить защитные руны и изгнать это.       С этими словами я подошла к его кровати у окна, озарённой светом полной луны, и притворилась, что чертила там символы и знаки. Безусловно, Юре десять, и чёрта с два он в это поверит. Но верил же в то, что там в углу была какая-то сверхъестественная тень!       Покорячившись так пару минут, я посчитала, что дело сделано, и решила идти спать дальше.       — Спокойной ночи, — бросила я напоследок, зевая.       Саша всё ещё не спал, дожидаясь моего возращения. После того как он убедился, что меня не съели никакие демоны, мы продолжили спать. Через десять минут ещё более испуганный Юра снова вбежал в вожатскую, зависнув над кроватью.       — София Александровна! Там тень. И… и… глаза. В окне горят. Большие.       «А я что, мастер в спиритических сеансах и паранормальных явлениях? Мне-то как с этой информацией жить?»       Мне уже и самой стало не по себе. В детстве я часто страдала от такой же паранойи по ночам, но всегда оставалась с ней один на один. Это было настолько пугающе и страшно, что до десяти лет я не жила в своей комнате, а спала в кровати с мамой.       Я снова вылезла из постели, и вместе с Юрой мы направились в его палату.       — Покажи. — Я заинтересованно покрутила головой, и он тыкнул пальцем в окно.       — Видите? Видите, да! Не смотрите долго, они захватят вас и убьют, отвернитесь! — шёпотом срывая голос, кричал Юра.       — Ничего не вижу. Ты же понимаешь, что это всё в твоей голове? — пытаясь успокоить его, спросила я.       — Они есть! Я из-за них не могу уснуть.       — Попробуй закрыть глаза и не смотреть, — предложила я, не ведая, чем ещё помочь напуганному до жути юнцу.       — Страшно!       — А что теперь сделать… Ложись так.       — Не могу! — вопил Юра, повышая голос, а затем глянул на меня и выдал: — А вы можете переселить меня сейчас?       Я смотрела на него удивлённо, не в силах сдержать негодования. На часах четвёртый час, весь лагерь уже спал давно. Куда его переселять? В соседнем номере имелась свободная койка, но на ней даже не было матраса. Конечно, я бы могла по доброте душевной уложить Юру в вожатской, но это совершенно непедагогично: один раз оставишь его, пожалев, и потом он будет каждую ночь приходить. Так что сейчас передо мной стояла задача успокоить и уложить его спать, чтобы как минимум до утра он меня больше не беспокоил.       — Юра, понимаешь…       Я попыталась объяснить, что категорически не могла переселить его сейчас в другую комнату, но Юра не сдавался, продолжая настаивать на своём. Я горько вздохнула от безысходности. А затем, отыскав в тумбочке небольшой фонарик, я вручила его Юре, надеясь, что так ему будет проще спать в своей кровати. И он правда уснул. С фонариком.