Вожатая. Мои записи.

      Я болтала с Андреем у тридцать четвёртой комнаты, когда в спальню напротив к Миле зашёл Паша. Они не удалились вглубь, остановившись в прихожей. Мила смотрела на него красноречивее слов, а краем уха я уловила пару фраз, похожих на откровенный флирт.       Паша повернул голову, встретившись с моим заинтересованным взглядом, хотя его, пожалуй, вовсе не смущала вожатая вроде меня. А Мила и вовсе не обратила внимания и, кокетливо улыбаясь, отдала Паше кофту, в которой характерно звенели бутылки.       «И зачем, главное? Саша же и так им купит всё, что они пожелают».       Мила обняла Пашу, а тот, в свою очередь, умостил руки у неё на бедрах. Да уж, он действительно пользовался своей внешностью. Неужели Мила старалась заполучить Пашу любыми возможными способами, даже если для этого ей придётся отбросить уважение к себе? Она — лишь одна из многих таких же слепо влюблённых в него девчонок.       Паша не был чересчур наглым: не кидал пошлости и откровенные намёки, а действовал в рамках личных границ, которые устанавливала каждая девушка. В этом плане Паша, хоть и был «альфа-самцом», но относился с уважением и не воспринимал соотрядниц как мясо. Я знала достаточно парней — пожирателей женских сердец, — но никто из них не смахивал на Пашу.       Когда Мила кинула очередную кокетливую фразу, он отстранился и направился в свою комнату, окинув меня пустым взором. Мила наигранно улыбнулась, на пару секунд задержавшись глазами на Андрее.       Закончив разговор, я решила наведаться к Миле. Теперь мы общались крайне редко, хотя тем летом мы почти стали подругами: делились довольно личным и вместе с парнями стали большой компанией. А в этом году Мила потеряла ко мне всякий интерес, хотя в отряде у неё даже не имелось друзей. Она из кожи вон лезла, дабы показаться круче, чем являлась на самом деле, ведь по виду она — просто скромная девочка. Видимо, Мила и сама уже устала от того, что не получала должного внимания от мужского пола или хотя бы от кого-то.       — Как у тебя дела? — флегматично спросила я.       Мила реагировала нейтрально: ни злобы, ни чрезмерной радости от беседы со мной.       — Нормально, ты как? — равнодушно ответила она.       — Да тоже. Как у тебя дела с Пашей? — Я отбросила пустые разговоры.       — Никак, ему побоку и на меня, и на остальных девушек. Тебе-то что?       — Не знаю, просто наблюдала, как вы смотрите друг на друга. Стало интересно, есть ли какой-то прогресс. А со Славой ты по-прежнему не общаешься? — Я испытывала некую неловкость за эти слова.       — Да что ты пристала ко мне со своим Славой?! — неожиданно резко выкрикнула Мила, хотя это было не в её духе. — Нет, мы не общаемся.       — Просто вспоминаю, как он пылко смотрел на тебя в прошлом году. Не могу поверить, что вся та романтика закончилась.       — Не было никакой романтики, — огрызнулась она. — Мы просто оказались удобны друг другу.       — Чего? — переспросила я, впав в ступор.       — Понимаешь, люди делятся на тех, кто имеет и кто принимает, — завуалированно сказала Мила, но я догнала, о чём она. — Так вот, Слава относится к первым. И ему без разницы, будь это я, Даня или собака.       «О, нет! Неужели об этом в курсе весь отряд? — всполошилась я, услышав про Даню. — А если в его адрес постоянно прилетали шутки об этом? Он же, наверно, сейчас меня ненавидел куда сильнее, чем на сто процентов».       Её слова звучали дико. Как можно ставить в один ряд влюблённость, парня-пограничника и собаку?       — Что ты такое говоришь? Я видела, как вы смотрели друг на друга. Неужели не было никаких чувств?       — Сонь, ты живёшь в каком-то розовом мире, где люди любят друг друга, понимают, поддерживают и прочий ванильный бред. — Мила вздохнула. — Где существуют только настоящие неподдельные чувства, жертвенность, «тот самый» и смерть в один день. Но это жизнь. И во взрослом мире для секса не всегда нужны чувства.       «Секс? Опять секс? Неужели всё вечно ведёт только к похоти? Или для меня одной это не играло роли?»       — А Слава хоть о твоей позиции знал? — Я горько поджала губы.       — Сонь, я устала слушать твои бредни про любовь, — вяло произнесла Мила. — Про одного-единственного, которого ты ищешь всю жизнь, про чуткие взгляды и прикосновения, про милые слова, про всю эту вашу романтику. Ты как будто живёшь в какой-то мелодраме или мультфильме про принца и принцессу. Так не бывает. Очнись.       — Но ведь это любовь, — с последней надеждой сказала я. — И уверена, Слава тоже имел искреннее влечение к тебе.       — Это не любовь! Никаких нас со Славой нет. Мне нравится Паша, и мне нужен только он. Если придётся дать — я дам и даже не задумаюсь.       В ушах непонятный писк, а глаза затянуло пеленой. Моё тело отчаянно не желало находиться в такой жестокой реальности, где мнение общества противоречило моему собственному. Однако пришлось удерживать себя в настоящем.       — Но ведь это не то, это не высшие чувства. Это просто… физический контакт без какой-либо эмоциональной связи.       — А что любовь, по-твоему? Ваша интрижка с Владиславом Игоревичем — это любовь? — Её слова — словно нож под рёбра. — Он ведь даже не предлагал тебе встречаться, правда? Просто целовался, целовался, хотел переспать, и ты, видимо, не дала. — Ещё раз. — Вот он и бросил. Сколько там это длилось? Неделю? А ведь так рассказывала: любовь, семь лет, с самого детства. Или хочешь сказать, что ваши отношения с этим Сашей — это любовь? Да такая, что он тебя даже обнять нормально не может. — Последний.       — Ты ошибаешься, — хрипло произнесла я, ощущая горькую правду, которая комом застряла в горле.       — Сама мне в том году рассказывала, как любишь Владислава Игоревича чуть ли не с пелёнок, а теперь прямо у него на глазах встречаешься со своим нариком.       Я глубоко вдохнула, а затем выдохнула.       — С чего ты взяла, что он наркоман и что мы встречаемся? — Я вернула трезвость разума.       — Хочешь сказать, что не живёшь с ним и не спишь в одной постели?       — Так получилось. — Я пожала плечами. — Но это точно не значит, что мы встречаемся и тем более что он наркоман.       — Ну, это не мои слова, а слова Влада, и, честно говоря, я ему верю, — хмыкнула Мила.       «Неужто этот зазнайка промыл мозги целому отряду? И получается, что я целый день работала в окружении подростков, для которых я "шлюха" и "девушка наркомана"?»       Я сжала зубы и, сдерживая агрессию, отточила:       — Владу стоит верить в последнюю очередь. Чтоб ты знала, Владислав Игоревич расстался со мной ещё на той смене, с Сашей мы не встречаемся и он не наркоман, не алкоголик и не кто-либо ещё, кем его там именовал Влад.       Не стоило начинать этот разговор. Мила глядела на меня равнодушно, посему хорошего диалога у нас с ней не получится. Так что я фальшиво улыбнулась на прощание и вышла.       С самого момента знакомства я считала, что Мила — скромная и порядочная. А оказалось, что далеко нет. Ей словно навязали этот ярлык, и ей он давным-давно осточертел. Да и я до сих пор не верила в то, что между ней и Славой не нашлось никаких сантиментов. Может, Мила просто не видела в нём то, что видела я.       Слава — не просто парень, который «имел» всё подряд. Он обычный человек, который не привык нормально выражать чувства. А то, что я видела в Славе по отношению к Миле, теперь я стала видеть в нём по отношению к Дане. Наверно, он не особо умел находить себе спутников.       А вот что касалось Владика… У Игоря, Саши и Андрея дружба строилась на уважении. В том году я прозвала эти правила «Кодексом чести»: не обсуждать и не осуждать друг друга, не говорить о товарище с другими людьми, не поливать грязью кого-либо, не верить слухам и не сплетничать. Интересно, как Владик стал четвёртым в позапрошлом году, если не соблюдал эти простые законы, основанные на моральных принципах? Что бы ни происходило вокруг, ничто не давало ему права распускать слухи и разводить грязь, тем более вокруг «приятеля». Пожалуй, Владик вообще случайно затесался к этой троице.       «Да чего ты сопли распустила? — вклинился голос. — Он просто хотел показаться на фоне Саши лучше и самоутвердиться за его счёт».       Анализируя Владика, я видела, как он буквально подражал Игорю. Правда, тот был человеком слова и дела, внушал людям доверие, имел закалку, воспитывал себя сам, был строг и справедлив не только к окружающим, но и к себе. Игорь стал примером для многих. Во Владике этого не было. Он лишь пытался быть как Игорь: хотел, чтобы его уважали, возможно, боялись. Но такого не случилось. Его мнение не играло никакой роли даже среди собственных соседей. К Владику не прислушивались, не уважали, не ценили. Вряд ли у такого неприятного человека вообще были друзья.

———————

      После полдника мы отправились на Ракушку, где проходила викторина. От меня не требовался пристальный контроль за подопечными, так что я в ожидании окончания плюхнулась на единственное свободное место на лавочку. Рядом уже сидел Владислав Игоревич. Я не собиралась разговаривать с ним — мне просто оказалось нечего ему сказать, помимо пустых диалогов. Но он начал первым.       — Ты была права, когда говорила, что Влад тебя недолюбливает. Я бы даже сказал, ненавидит, — спокойно произнёс он, не глядя в мою сторону.       — Подслушивать нехорошо. — Я усмехнулась, так же не поворачиваясь в его сторону.       — Ну, ты ведь тоже тогда подслушала. — Он не спрашивал — он утверждал, намекая на злополучные слова «лагерь — это не место, чтобы спать с детьми».       — Думаю, мы квиты. — Я снисходительно наклонила голову. — Честно говоря, мне было неприятно слушать ту грязь, которую он говорил в твой адрес.       — Просто Влад не верит, что могут быть отношения без секса. Так бывает, пусть и дальше так думает.       Владислав Игоревич молчал, хотя ему и не требовалось ничего говорить. Он правильно подметил: у Владика просто специфическое представление об отношениях.       «Чёрт, у него ведь была девушка в прошлом году… Получалось, Владислав Игоревич ведал о том, что происходило в его отряде за закрытыми дверями? Хотя с какой стати его будет волновать личная жизнь подопечных? В конце концов, они взрослые люди».       — Я хотел извиниться за то, что наговорил тебе тогда. — Владислав Игоревич прервал молчание. — Мне кажется, это звучало слишком грубо. Я не хотел задеть тебя.       — Ты просто был честен со мной. — Я ласково ему улыбнулась. — Ты же помнишь: я люблю прямолинейных людей.       — Думаю, сейчас ты любишь парня с кучей секретов, — сказал он, как будто мои чувства к Саше лежали на поверхности. Я лишь поджала губы, соглашаясь. Владислав Игоревич тоже притих, а потом заявил:       — Я рад, что ты всё-таки нашла «своего» человека.       Я едва нахмурилась, приходя в себя после таких слов. Совпадения быть не могло.       — Погоди. — Я повернулась к нему всем корпусом, положив локоть на спинку скамейки. — То есть, когда ты говорил, что «однажды я встречу своего человека, который будет любить меня безвозмездно, который поймёт меня полностью и постоянно будет рядом», ты имел в виду Сашу?       — Да, — честно признался Владислав Игоревич. — Знаешь, в то утро, когда я увидел вас вдвоём, лежащих на стоге сена и рассматривающих облака, я и правда сообразил, что он — твой человек. Я вспомнил, как ты должна была его поцеловать на футбольном поле, а после убежала, а он пошёл за тобой. Вспомнил, как ты ему доверяла в танцах, в каждой поддержке. В нём есть то, чего нет и никогда не будет во мне самом. Не знаю, как объяснить.       Неужели я настолько слепа? Почему «это» видел кто угодно, кроме меня самой? Ведь я находилась рядом с Сашей больше всех, я читала его как открытую книгу, замечала каждый взгляд и случайное движение. Я старалась анализировать его поведение и понять, как он относился ко мне. Но, видимо, в мелочах я потеряла общую суть.       — Мы не встречаемся, — вздохнула я, хотя меня целый день убеждали в обратном.       Владислав Игоревич загадочно улыбнулся, и в тёмных карих очах я прочитала гораздо больше, чем он мог сказать.       — Спасибо, — неловко произнесла я. — За честность. Я рада, что мы смогли поговорить.       Прошёл целый год. Мы виделись дважды на репетиции в оркестре, но меня больше к нему не тянуло. Я столько лет наблюдала за этим очаровательным юношей и грезила: все мысли — о нём, в сердце — лишь он. Я не сомневалась, что мои чувства настоящие: не поддельные, не детские, ведь я росла, а любовь оставалась.       Уйму всего я пережила за те три недели в лагере, когда у нас появился шанс. Я даже не разобралась, когда наши отношения начались и начинались ли вообще. Возможно, Мила права: это и правда была всего-навсего короткая интрижка. А потом мы расстались и всё. Я вернулась домой и поняла, что больше не люблю его. Как так получилось? Вот и я себя об этом спрашивала. Пожалуй, я действительно не разобралась, что такое любовь. Мне просто хотелось достичь недосягаемого: Владислав Игоревич был единственной целью — моей первой любовью. Но теперь я стала взрослее, как и мои чувства.

———————

      Саша приехал перед ужином с огромными пакетами, в которых цокали бутылки. Анна Андреевна занималась своими делами, так что он, Андрей и Паша проскользнули в корпус с «контрабандой» незамеченными. Саша присоединился к первому отряду как раз на построении, и мы направились в столовую.       Я спокойно ходила туда-сюда вдоль столов и следила за тем, чтобы подопечные соблюдали порядок. Однако к концу я заметила, что кое-кто — Слава, — так и не прикоснулся к еде, только посёрбывая чай. Я подплыла к нему и, наклонившись, прошептала на ухо:       — Чего ты не ешь?       — Не могу, — промямлил Слава, слегка замявшись.       — И в чём дело? — Я собиралась давить до последнего. Повезло, что устраивать допрос с пристрастием не пришлось.       — Язык. — Согласные лишились четкости.       — Та-а-к… — протянула я, почуяв что-то неладное. — Что с языком?       — Проколот.       — А ну, показывай! — приказала я.       Слава поджал губы, но затем высунул кончик, в котором красовался пирсинг.       «Да как у них мозгов хватило?!»       Всякие слова тотчас же утратили смысл, и я даже не имела представления, что сказать. Я злилась на Даню, ведь одно дело работа, другое — лагерь. И если ему так хотелось прокалывать людям всё, что только можно и бить татуировки, то лучше бы он сидел в городе. Но уже ничего не поделать, и ругать что Славу, что его «подельника» без толку. Оставалось смириться и разгребать последствия.       — Когда тебе можно будет есть? — вздохнула я.       — Да мне можно, — возмутился он. — Только мягкое. Соки там, суп.       — У меня в номере есть пюре и йогурты. Я принесу тебе после ужина, и только попробуй не съесть, понял?       — Угу.

———————

      Когда стемнело, я подсела к Дане: он обычно проводил время в одиночестве, лишь изредка общаясь с Вовой. К нему у меня накопилось в избытке претензий. Он никогда не думал о последствиях, а действовал импульсивно… А сегодня я стала вожатой этих взрослых оболтусов и отвечала за них головой. Посему моя оплошность, что я за ними не уследила, могла стать большой проблемой перед родителями и начальством.       — Ты зачем Славе язык проколол?       Даня хохотнул на моё обвинение и, развернувшись, с неподдельным восторгом ответил:       — Зато прикинь, какой потрясающий получается минет!..       Я едва устало вздохнула. Как можно доказать что-то человеку, чей мозг постоянно затуманен действием наркотиков? Все его чувства — это химия.       — А ты подумал о том, что он теперь есть нормально не может? — Я включила злую вожатую. — Или о том, что скажет его бабушка? Пожилого человека Кондратий хватит!       — Зануда! — хмыкнул Даня. — Слава взрослый мальчик, и он сам решает, что ему делать.       Бесполезно. С этим человеком просто без толку разговаривать: он меня не слышал.       После окончания дискотеки мы с отрядом наконец-то отправились в корпус. Я уже и отвыкла от того, что танцы длились два часа, а не час, как для моего отряда. Мы с Сашей шли второй парой сразу после Анны Андреевны, которая мило любезничала с Владиком. Правда, раньше я не наблюдала у них тёплых отношений, но, видимо, чего-то я точно не доглядела. Это же именно она дала ему такое ласковое прозвище «Владик», которое мёртвой хваткой засело у меня на языке.       Я уже с нетерпением ждала вечерней планёрки, дабы побыстрее вернуться к себе и закончить этот день. Но, видимо, у судьбы на мой счёт имелись другие планы. По некоторым ребятам я видела явную долю алкоголя в крови, и я снова корила себя, что не проследила за подопечными. Я пыталась контролировать, чтобы Вова с Даней хотя бы не курили что-то больше, чем сигареты, но и это я вновь упустила: красные глаза у обоих виднелись за версту.       Народ активно собирался в холле в ожидании начала планёрки, однако Анна Андреевна пока разговаривала с Даниилом Анатольевичем в вожатской. Подростки галдели, так что от этого шума у меня раскалывалась голова. Больше всех, конечно, было слышно Вову, который под «зеленью» совершенно не контролировал силу голоса.       Андрей с Сашей сидели на диване рядом с остальными парнями и вяло болтали о своём. Вероника и её подруга стояли у зеркала и фотографировались, стараясь запечатлеть умопомрачительные макияжи. Они не стеснялись бросать друг другу похотливые фразы, трогать друг друга, да и вообще их дружба со стороны напоминала пару, хотя у большинства лучших подруг эта грань со временем просто стиралась.       Игриво улыбнувшись подруге, Вероника бросила «спасибо» и чмокнула её в губы. Я поспешила отвернуться, пока меня не засекли в слежке, хотя в этом не было ничего неправильного.       Андрей запоздало среагировал: глаза распахнулись в изумлении, а брови поползли наверх.       — Вот почему у девушек принято поцеловать подруг просто так, а у парней нет?! — Он сказал это скорее для Саши, чем для других, но это прозвучало достаточно громко, из-за чего он обратил на себя внимание остальных и галдёж поутих.       — А ты тоже хочешь целоваться с друзьями? — фыркнув, ответил ему Саша чуть менее эмоционально.       — А может, и хочу?       Андрей потянулся к Саше, и они сплелись в коротком поцелуе, который для меня словно длился целую вечность. Я сидела прямо напротив них и даже не успела осмыслить происходящее. Мне не было ни мерзко, ни хорошо: я прямо впала в шок. Просто… Я же вроде как неравнодушна к Саше, а тут мой протеже целуется с другом. Меня разрывали противоречивые переживания, но я уже сомневалась в ориентации Саши. Тем более в прошлом году он упоминал, что уже целовался с каким-то парнем.       «Может, у меня и вовсе нет шанса начать с ним отношения?»       Насчёт Андрея я тоже колебалась: я ни разу не слышала упоминаний какой-нибудь дамы в его жизни ближе случайной знакомой. Андрей — замечательный друг, но я никогда не могла представить, чтобы он мог с кем-то встречаться.       Я вернулась в реальность, и рот открылся раньше, чем я успела подумать.       — Андрей, какого чёрта?! — выкрикнула я скорее риторически, чем злобно. Тот чуть поднял уголок губ и промолчал.       — Андрей, если это был каминг-аут, то сегодня в комнату можешь даже не заходить, — грозно отреагировал Владик чуть ли не сквозь стиснутые зубы. Он лежал у стены, но прекрасно всё видел.       Улыбка Андрея спала, и он закатил глаза, словно ожидал чего-то подобного от соседа.       — Короче, я понял, живём рядом с петухами, — вставил свои пять копеек Даня.       — Голубых не спрашивали, — прогундосил Вова.       Я посмотрела на Даню: он снова боялся себя, агрессируя в сторону других. А потом я бросила взор на Андрея, пытаясь увидеть в нём то же, что за очками скрывали Даня и Вова. Быть может, в его крови играло что-то, помимо градуса? Правда, у него не нашлось ни до жути красных глаз, ни опухших век: только затуманенный взгляд. Хотя этого вполне достаточно.       — Вы что, накурили его?! — прошипела я Вове, а затем метнула молнии Дане.       — Да никто его не трогал, — агрессивно воскликнул Вова. — Может, он просто надышался рядом.       Анна Андреевна подошла меньше чем через минуту, и с ней планёрка прошла без происшествий. Не обошлось и без колких шуток пьяного Владика, но никто даже не смеялся, включая его самого.       «Нет, это не то: скучно. Вот в том году вечерняя планёрка считалась любимым мероприятием, наполненным смешными дедовскими анекдотами Саши, глупыми, но уморительными шутками Андрея, сверхинтелектуальными фразами Игоря и вставками Лёши».       «Да ты достала нудить про прошлый год!» — взъелся голос.       Снова оказавшись в реальности, я потеряла нить повествования Анны Андреевны.       — Жаль, что ты расстался с Дариной, — горько сказала она Владику. — Вы были прекрасной парой.       Тот ехидно улыбнулся и загадочно посмотрел в мою сторону. Его неоднозначный взгляд всполошил что-то внутри, но я не придала этому смысла.       «Так, а Дарина эта та, которая встречалась с Владиком тем летом, да?» — мысли опережали осознание.       Я невольно снова предалась воспоминаниям, оказавшись на берегу озера вместе с Владиславом Игоревичем под уютным пледом, где наблюдала за Владиком, что растаял под крылом своей девушки и мило улыбался в стороне.       «И чего Анна Андреевна вдруг вспомнила их пару? Обычный лагерный роман на три недели, пусть даже Владик рядом с той девушкой казался совершенно другим человеком».       Наверно, у них, одних из немногих, получилось вынести эти отношения за рамки лагеря и продолжить их в городе.       После планёрки осталось дождаться, пока восемнадцать подростков докурят за корпусом, завести их на этаж и потянуть рубильник вниз. Именно так в первом отряде проходил отбой. Далее вожатые уходили на планёрку и оставляли ребят на себя самих, особо не переживая, что с ними произойдёт в отсутствие старших.       Перед собранием я отвела пьяного Сашу в корпус и уложила, чтобы этой ночью он точно нигде не потерялся, не ночевал на улице и просто спал в кровати, а не где-либо ещё.

———————

      Я возвращалась с ночной планёрки вместе с Максимом. Алина и остальные вожатые где-то плелись позади, хотя у меня и не имелось особого желания с ними общаться. Нас изрядно помотали на ночь глядя, и мне только хотелось плюхнуться на кровать и заснуть, как младенец.       Подходя к крыльцу, я заметила фигуру, но поначалу не могла узнать. Это оказался Андрей. Я кинула Максиму незаурядное «спокойной ночи», а затем подошла к юноше, который застыл в единой позе: ступни заведены где-то под лавку, голова опущена, сутулая спина, пепельные волосы свисали перед лицом, а рука обнимала стеклянную бутылку. На улице пробирала зябкость, и я даже не бралась предположить, сколько времени он просидел в тонкой футболке да пижамных штанах.       — Андрей, что ты здесь делаешь? — тихо спросила я, боясь напугать неожиданным появлением.       — Тебя жду, — как ни в чём не бывало ответил он.       — Тебе помочь дойти до седьмого корпуса? — В душе закралась тревога за друга.       Он поднял стеклянный взгляд на меня и холодно отрезал:       — Я не вернусь туда.       — Так, пойдём-ка со мной.       Я поспешно отобрала у него бутылку водки и помогла подняться. Мы не торопясь заползли на второй этаж и упали прямо в холле на диван. Я пресекла попытку забрать у меня бутыль и решила наконец-то честно поговорить с Андреем.       — Почему ты пришёл один? А как же твои друзья?       — Они не мои друзья! Мне с ними плохо, — выкрикнул Андрей, но тут же осёкся: мы находились в полной тишине, не считая топота на лестнице от вожатых, что поднимались в свои отряды. Алина зашла на этаж, глянула на нас красноречиво, но отправилась в комнату без комментариев. Андрей сделал небольшую паузу, а потом продолжил: — Последний раз, когда было хорошо, это… — Он снова коротко замолк, как будто силился расплакаться прямо здесь. — Это было с вами. В прошлом году. С Сашей, Игорем, тобой, и даже Лёшей. Эти придурки. — Андрей махнул костлявым запястьем в неясном направлении, подразумевая Владика, Вову и Пашу. — Они не мои друзья. В них нет ни чести, ни достоинства, ни уважения к другим. Лишь грязь. Я не хочу быть как они. Они не понимают меня, а я не понимаю их.       — Значит, есть всё-таки у вас с Игорем и Сашей «Кодекс чести». — Я усмехнулась в пустоту: Андрей сам подтвердил мою теорию.       — Какой кодекс? — переспросил он.       — То, что вы никого не обсуждаете, не осуждаете друг друга, не сплетничаете, уважаете мнение любого, не лезете в чужую жизнь, проявляете толерантность, — спокойно перечисляла я, хотя уже сама запуталась.       — Это же и есть дружба, разве нет? — Андрей пожал плечами. — Просто уважение к другим людям. А эти… Как бы так помягче выразиться… Лопухи только и делают что унижают и друг друга, и остальных. Меня травят за внешний вид, синяки, худобу. Представляешь?       Я подняла глаза, окидывая Андрея взглядом, полным сочувствия. Я тоже это видела, но боялась заговорить. И вот теперь он сам это сказал, и у меня наконец-то появилась возможность зацепиться. Пусть даже Андрей сейчас слишком пьян.       «Что стало за этот год с таким солнечным человеком, как Андрей? Я ещё никогда не встречала столь жизнерадостного парня. Неужели жизнь ломала даже самых невинных?»       Осветлённые волосы, худоба и татуировка, покрывавшая рубцы от лезвия… Это не Андрей: это то, что от него осталось. Он со всех сил старался казаться тем же весёлым беззаботным мальчишкой, рассказывая анекдоты и глупые шутки. Только вот у него не получалось.       По крайней мере, порой, как сейчас, спадала маска «дурачка», не имеющего проблем, и открывался травмированный подросток, чья душа кричала о помощи. И теперь мне выпал реальный шанс выпытать всё, пусть даже за Андрея будет говорить алкоголь.       — Пожалуйста, Андрей, расскажи мне, что случилось. Я вижу, что тебе плохо.       — Как всегда, все всё видят… — в пустоту произнёс он и ненадолго замолчал.       Я уже боялась, что снова вела себя чересчур навязчиво, но затем Андрей продолжил:       — Знаешь, mon cher, все эти четыре года дружбы с Сашей и Игорем я считал, что мне повезло. Родители Игоря забили на него, когда ему было шесть, решив уделять внимание сначала одной дочери, а потом и второй. Игорь вообще не получал ни внимания, ни любви от семьи.       Андрей снова замолчал. Я переваривала его слова об Игоре, но не могла ничего добавить. Так бывало, взрослые часто предпочитали одних детей другим. Особенно если речь шла о младших. Однако, даже несмотря на это, у Игоря было детство и вырос он нормальным человеком, если опустить его замкнутость.       — У Саши семья начала рушиться, когда ему едва стукнуло четырнадцать. Я думал, что выиграл эту жизнь: мои родители любили друг друга, заботились обо мне, опекали, я никогда ни в чём не нуждался. Я вырос единственным ребёнком в полноценной семье, у которого было всё. А потом… Бизнес отца покатился по наклонной, и утешение он находил в алкоголе и барах.       «Наверно, этим мы и похожи. И семьи наши похожи. Оттого, что при малейшей проблеме и я, и парни, и их родители брались за бутылку. А это ужасное решение».       — Вместо того чтобы уйти и не причинять боль мне и маме, как это когда-то сделал отец Саши, мой решил добить. Он держит нас, измывается над мамой, бьёт за каждую провинность, изменяет. Я правда пытался защитить её, но лишь сильнее получал от отца. — Он замолчал и снова попытался забрать у меня бутылку. — Я думал, родители бьют детей только в детстве, но меня никогда не трогали, и я радовался, что упустил этот момент. Даже в шестнадцать мне оказалось нечего противопоставить отцу: я просто парень, десять лет занимающийся танцами, а он — высокий взрослый мужчина, который мог меня уложить с одного чапалаха. Да по барабану на меня: я переживал за маму. Я был готов принимать все удары на себя, лишь бы мама была цела. Я вообще не догоняю, как можно поднять руку на женщину, у которой онкология.       «Какой кошмар: такая жизнь, да ещё и мама болеет…»       Всё, что я помнила об отце Андрея — он вырос в детдоме, в девяностых был группировщиком, а затем открыл строительную компанию. Только вот это не давало ему права так обращаться с собственной семьёй. То, что его в детстве не научили любить, не значило, что можно измываться над самыми близкими.       От откровений Андрея кипела голова, порождая лишь новую череду вопросов. Я подозревала, что в его жизни что-то шло не так, но даже не могла подумать о семье.       — Почему твоя мама не ушла? — Я постаралась задать вопрос осторожно.       — Она не хочет. Говорит, что это испытание, которое ей послал Господь, и скоро всё закончится. Но она не понимает, что не закончится: он скорее убьёт нас, чем начнёт лечиться.       Я не представляла, как поддержать Андрея после всего, что он мне поведал. Обычно у меня довольно неплохо получалось быть психологом — выслушать, дать совет, задать уточняющий вопрос или помочь найти выход, — но подобрать те самые важные слова, в которых так нуждался человек — нет. Оттого я тяжело дышала, чуя, что в любой момент Андрей может пожалеть о рассказанном, получив плевок в душу.       Я немедля обняла Андрея, давая ему большее из того, что я могла бы предложить.       — Почему ты не говорил раньше, Андрей? — тихо обратилась я, выдыхая слова прямо в костлявое плечо.       — А как ты себе это представляешь? — Он хмыкнул. — «Привет, ты страдаешь от анорексии и сама на себя не похожа, так что рассказываю тебе, как меня избил отец скалкой на Новый год, и я оказался в больнице вместе с лежачим Сашей». Так? — Слова звучали как насмешка, и Андрей снова захотел перевести тяжёлый разговор в шутку.       Он знал: увидел, что я болела. Неужели было настолько очевидно? Но меня даже смутили больше слова не про анорексию, а про скалку, из-за которой Андрей отправился в больницу. И ещё больше я изумилась тому, что он сказал про Сашу. Наверно, я совсем запуталась в этой истории.       — Неважно, какие у меня проблемы, — твёрдо сказала я, заглядывая Андрею прямо в глаза. — Мне принципиально, чтобы мои друзья не оставались со своими один на один.       — А кто поможет тебе? — Он наклонил голову.       — Я сама себе помогу. Не держи всё в себе. Пожалуйста, Андрей, доверься мне. Расскажи. Позвони ночью. Приди ко мне домой. Но не оставайся с мыслями наедине. Они убивают тебя. Этого. — Я взяла его за запястье, поднимая руку с татуировкой перед глазами. — Не должно быть. В прошлом году мы с Сашей спасали девочку, которая вскрыла вены в ванной, а через месяц она спрыгнула с крыши. — Я горько сглотнула. — Пожалуйста, Андрей, я не готова присутствовать на ещё одних похоронах. — Голос почти сравнялся с тишиной. — Ты дорог мне.       — Ты хороший друг, Сонь. — Он поджал губы. — Я рад, что Саша встретил тебя, ему точно не хватало такого человека.       «Вот, молодец, Андрей, сам ведёшь диалог в нужное русло».       — А он тебе что-то говорил обо мне? — Я воодушевлённо ухватилась за зацепку.       — Много что говорил, ещё с той смены, — протянул Андрей, а затем осёкся: — Это неправильно, если я сейчас буду обсуждать его чувства.       — То есть они у него есть? Я просто не понимаю, что происходит между нами. Сегодня Владислав Игоревич сказал, что Саша влюблён в меня. А я этого в упор не вижу. Я вообще как будто в изоляции живу.       Андрей замолчал на несколько секунд и повёл нижней челюстью, словно размышляя.       — Хорошо, я могу рассказать некоторые вещи, но не для того, чтобы крысить, а наоборот, чтобы помочь другу.       — Мне записывать? — Я попыталась разбавить шуткой серьёзный разговор, но Андрей лишь загадочно улыбнулся краешком губ.       — Понимаешь, mon cher, у Саши никогда не было девушки. И это не потому что он какой-то не такой, мудак или, наоборот, бабник. Просто он не хотел размениваться чувствами с какими-то «лишними» людьми. И поверь, попыток от разных особ было достаточно. Знала бы ты Сашу таким, каким мы с ним познакомились: он спортсмен, выглядел смазливо, мышцы рельефные, все дела, и вёл себя взросло. Девушки воспринимали его как картинку: слишком красивую и, можно сказать, недоступную. До него не раз лезли со своими шаловливыми ручонками, но дальше не доходило. Он даже не думал об отношениях с теми особами. А затем он познакомился с тобой. Он не рассказывал восхищённо о своих переживаниях, но то, с каким трепетом он к тебе относился… Действия говорили гораздо больше слов. Вот только ты выбрала не его, а этого Владислава Игоревича. Он не страдал, но не собирался лезть, куда не просят. Прикол у Саши такой: избегать. Вот он после лагеря и исчез из твоей жизни, старался заглушить алкоголем и забыть тебя. Правда, в попытках отстраниться он ввязывался в эту страсть ещё сильнее. А потом он снова встретил тебя здесь. И то, что он остался — этим всё сказано.       Дышать становилось труднее. Я бы ни за что не поверила в то, что Саша влюблён в меня целый год. Ни единого намёка. Мы живём в одной комнате, спим в одной кровати, вместе пьём чай утром и едим лапшу по ночам. Но больше ничего. Я разбиралась, как ведут себя влюблённые парни, но в Саше ничего: ноль, пустота, пустыня, в которой одиноко катилось перекати-поле.       — Почему же тогда он не предложил мне встречаться? Почему ничего не говорит? Держится осторонь, не идёт на контакт. Я же только его жду.       — Он и не предложит тебе встречаться. Не жди от него этих слов. Он никогда не скажет тебе «Я люблю тебя», так как для него эти слова давным-давно обесценились. Он вообще вряд ли скажет тебе что-то о любви: для него её не существует как из-за родителей, так и из-за старого знакомого. Но он тебе доверился.       «Что ещё за старый знакомый?»       — То есть все проблемы просто из детства? — уточнила я, боясь обесценить.       «Да уж, прям как завещал старик Фрейд».       — А ты думаешь, Игоря в детстве любили? Да чёрта с два! Единственный человек, который давал ему хоть какую-то заботу — это его старший брат. — Андрей силился взорваться при разговоре о друзьях. — Или ты думаешь, Сашу в детстве любили? Его как закинули в бассейн в три года, так больше особо и не волновались ни о его будущем, ни о его воспитании. А потом мать ему и вовсе внушала, что он ошибка. Как ты думаешь: будет ли человек верить в любовь, когда собственный отец от него отказался, а мать говорит, что лучше бы сделала аборт? А будет ли человек верить в любовь, когда ему говорят: «Я люблю тебя», а затем этот же человек через час совершает самоубийство? — Андрей почти срывался на крик.       От его слов становилось больно, сердце сжимала невидимая рука и в груди появлялось давящее чувство отчаяния. Мне показалось, что Андрей сразу же пожалел о своих словах: он явно перегнул палку, сболтнув лишнего — то, что никому, кроме него, не полагалось знать. Он раскрыл тайны Саши, которые тот сам должен был мне рассказать. Впрочем, эта информация не сильно мне помогла: ситуации вырваны из контекста и теперь жизнь Саши для меня становилась ещё более запутанной, чем была до этого. Пазл никак не хотел сложиться, клубок тайн наматывался сильнее, от чего появлялось неведомое ощущение: не то страха, не то безысходности.       — Знаешь, скольким людям Саша рассказывал свою историю о наркотиках? — риторически спросил Андрей и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Четверым: мне, Игорю, Владу и Асе. И тебе.       — Он не рассказал мне всего. У Саши тьма-тьмущая секретов, и я так догадываюсь, что он не собирается ими делиться. Мне тяжело: все эти тайны, повисшие в воздухе, постоянно давят на меня. Мне кажется, что абсолютно кто угодно знал больше, чем я. Я не жду от него признаний в любви, просто мне хочется, чтобы он хоть что-то показал, потому что я не вижу его чувств.       — Говорю тебе как человек, который всё знает. Ты — первая любовь Саши, а Саша однолюб. Ему просто нужно время. Я думаю, ты давно уже уяснила, что у Саши есть небольшие проблемы с доверием. Ты уважаешь его личное пространство, не распускаешь руки, не касаешься его без необходимости. Саша нетактильный человек, и ему нравится, что ты это поняла и как к этому относишься. Когда-то он сказал, что ты первая девушка, которая не лезет в его жизнь, не донимает вопросами, которая всё видит, но не спрашивает. Потому что ты умеешь ждать. И он это, безусловно, ценит. Для него личные границы крайне важны, ведь слишком много людей их уже нарушили. И ты эти границы уважаешь. Ты стала одной из нас, потому что тоже придерживаешься, как ты это назвала, «Кодекса чести». И тоже нуждаешься в семье.       Я слушала Андрея, и его слова ощущались как бальзам на душу. Это столь лестно по отношению ко мне, что я просто не могла пропустить мимо ушей. Однако тревога нарастала внутри, и если я не проясню всё прямо сейчас, то просто загнусь от неведенья.       — Я сомневаюсь в твоих словах по той простой причине, что знаю, что Саша спал с Лизой, — спокойно констатировала я.       Андрей закусил губу, обдирая засохшую кожу.       — Вот это ты вспомнила… Она подловила его в нетрезвый период жизни, где истинные желания отошли на второй план, а разумом руководила синтетика. Так просто случилось.       — Я понимаю, если один раз… Но это же случалось не единожды, верно?       — Сонь, ты же знаешь, что такое синтетика? — внезапно спросил Андрей.       Я замялась: в голову резко ударили плохие воспоминания, и я вновь ощутила себя четырнадцатилетней девочкой, которая стала предметом, а не человеком, для пятерых «убитых» парней.       Андрей недолго понаблюдал за мной и продолжил:       — Вижу, что ты поняла. Синтетика — это похоть, энергия, эйфория. Особенно когда ты давно в употреблении и без вещества превращаешься в овощ. Это — единственное, что делало Сашу живым. А вот каким именно способом — я думаю, ты и сама смыслишь. Лиза просто успевала выловить его в подходящий момент, когда его сознание не могло мыслить здраво. Вот так и получалось.       — Знаешь, мне всё равно в это слабо верится… — Я вздохнула. — А я за ними целую смену наблюдала. Неужели ты правда думаешь, что они не спали в лагере?       — Сонь, Лиза просто нимфоманка, — спокойно сказал Андрей, хотя от таких откровений у меня сбилось дыхание. — Ей не интересен Саша как человек, ей интересно лишь тело и то, что находится ниже пояса. Она пыталась. Но он не мог, потому что у него были чувства к другой девушке. Помнишь день в конце смены, когда Саше ни с того ни с сего стало плохо и ты не понимала, что происходит? — Он вопросительно уставился на меня, а получив отрицательный кивок, продолжил: — Она пришла к нему ночью и пыталась делать то, что делала раньше. Мы еле-еле оттащили эту сумасшедшую, Лёша её на плече из комнаты выносил. В дополнение к панической атаке Саша так перепугался, что его потом ещё крайне долго тошнило.       — Да ладно? Как парня могут изнасиловать? Если он сам не захочет, то ничего не выйдет.       — А ты думаешь, что этому подвергаются только девушки? Да чёрта с два! Знала бы ты, сколько раз до Саши домогались…       — Ничего бы не произошло, если бы они переспали. Не в первый раз…       — Это дело принципа. У Саши были чувства к другой, которым он не мог изменить. Если бы он переспал с Лизой, для него это бы считалось фактически изменой «той» девушке. — Он исподлобья посмотрел на меня с намёком. — Пусть у них и не было отношений. И он просто физически не мог подпустить к себе Лизу. Знаешь, сколько времени потребовалось Саше, чтобы он перестал ощущать себя «грязным»?       — Ладно, хорошо, допустим. Следующий вопрос: я писала Саше зимой. Спустя пять месяцев твоего и Игоря молчания я наконец-то решилась ему написать. А он просто игнорировал. Раз я была ему так дорога, так почему он не ответил? Пять дней молчания, и я удалила сообщение.       — Та-а-ак… А когда ты ему писала?       — Восемнадцатое декабря, — отчеканила я.       — Сонь… Он был в коме.       Внутри что-то встрепенулось: видимо, та последняя бабочка в животе, которая все это время поддерживала мои чувства. Я боролась с накатившей дрожью, обрабатывая услышанное, а затем брови сами поползли наверх и я опешила:       — В коме?!       — Зря удалила… — эхом отозвался Андрей.       «Боже, ну какая же я дура! Дура, дура, дура… — кричала я в мыслях. — Это же надо было столько времени убиваться по человеку, корить себя, искать ответы, прокручивать одни и те же воспоминания, чтобы потом просто узнать, что он не виноват! И что не я виновата в этом, а обстоятельства».       — Просто уясни, что чувства у Саши к тебе есть. Думаю, началом отношений можно будет считать первый поцелуй.       — Сегодня он целовался с тобой, — фыркнула я, и Андрей засмущался. — Так вы встречаетесь?       — Это просто был поцелуй. Я не знаю… Просто захотелось.       — Нет ничего просто, Андрей. — Я выдохнула и опустила голову. — Ты всё-таки гей, да?       — Нет, — быстро ответил он, а каплю подумав, добавил: — Я не знаю. Мне никто не нравится. Я могу поцеловаться с кем угодно: с Ирой, с Сашей, да хоть с тобой. Потому что это… Ну… Приятно… — Андрей говорил как девятиклассник, читающий учебник по биологии. — Но внутри ничего. Раньше я думал, что я как Саша — просто ещё не нашёл ту от которой "йокнет", но теперь вообще потерялся. Мне побоку на всех: на парней, на девушек, и на остальных тоже. Я просто человек и к другим отношусь исключительно как к людям.       — Так если ты не гей, тогда что делаешь здесь? Или Владик тебя в комнату не впускает?       — Я сам ушёл. Надоело. Какая им разница вообще, кто какой ориентации? Пусть для начала научатся не совать нос в чужие дела. Это уже даже не про толерантность, а про человечность и уважение. У них нет ни того, ни другого.       Я по-прежнему сидела рядом с Андреем, нежно обнимая худого до костей юношу, который теперь периодически отхлёбывал водку из бутылки.       — И что дальше?       — Ничего, спать. — Андрей пожал плечами.       — Нет, я имела в виду… В городе. Куда ты планируешь поступать?       — Да куда возьмут.       — Это не ответ, — воспротивилась я.       — Не знаю, — вновь повторил Андрей. — Я десять лет прозанимался народными танцами и ничем больше. Раньше думал пойти в университет культуры. Но в октябре я выпустился из танцев и уяснил, что хобби не должно становиться профессией. А больше у меня ничего и нет. Умом понимаю, что нужно идти туда, где Саша. Там деньги. Но душой… Но а на сцене я просто… Овощ? — Он горько усмехнулся уголком губ. — Куда мне в профессиональные танцоры?       — Ты рождён для сцены. Твои движения, язык тела, твоя пластика и грация. В конце концов, видел бы ты со стороны, как сияешь в танце, какая мимика и ослепительная улыбка озаряет зал. Это — твоё. — Я сильнее прижала его к себе и дальше говорила почти на ухо: — Моё хобби — это моя профессия. Я имею в виду рисование, а не детей. И я уверена, что смогу состояться в этом, найти себя, построить карьеру. Если ты убеждён, что твоя жизнь в хореографии, тогда дерзай.       — Но план другой, — кратко бросил Андрей и сделал глоток из бутылки. Я нахмурилась в немом вопросе, и он пояснил: — Бежать.       — Нет, нет, нет… Я знаю — это самое очевидное. Но это не решит проблемы.       — Я не хочу оставаться в этом городе. Я больше не могу жить с семьей. Точнее, с отцом. Я просто не выдержу этого ада ещё четыре года. Поступив здесь, я останусь привязан к этому городу — ни шага в сторону. А для того, чтобы уехать в столицу, у меня, скорее всего, не хватит баллов. И у меня нет права на ошибку.       — Это не будет твоей ошибкой. У тебя получится. Ты сам как думаешь: нравится ли тебе этот город, или ты хочешь уехать куда угодно подальше от отца?       — Что за вопрос? Я обожаю наш город, и никакая столица мне даром не нужна. Это просто пункт назначения побега да и всего.       — Ты найдёшь выход, Андрей. Можем съехаться с тобой, если хочешь: мне так или иначе нужен сосед. Или можешь переехать в общагу. Да куда угодно: вариантов куча. Мы же как тараканы — живучие.       — Я не знаю пока. — Он снова отпил из бутылки. — Но спасибо тебе, mon cher. Спасибо за всё. Ты очень крутая, Сонь.       — А ты сильный и замечательный человек, Андрей. А сейчас пойдём-ка мы спать.       О том, чтобы вернуть Андрея в первый отряд, речи даже и не шло: будет лучше, если он этой поздней ночью, тяжёлой и полной откровений, останется в третьем корпусе. У меня имелось не так много вариантов для того, чтобы разместить друга, но когда мы вошли в вожатскую, я бросила размышлять, решив пожалеть бедного Андрея: пусть спит на моей кровати.       Выполнив вечерние процедуры, я вернулась стелиться на полу. Саша спал и ему вновь снились кошмары. Он сильно чертыхнулся, ударив со всей силы Андрея рукой, а затем распахнул глаза. Его взгляд сконцентрировался на моём силуэте, что выделялся в лучах лунного света… Я подошла к встревоженному Саше: он ладонью утирал пот со лба.       Я ласково коснулась рукой его щеки и погладила нежную, но чуть влажную ото сна кожу. Саша накрыл ладонью мою руку и прикрыл глаза. Он зашевелился, двигаясь в другую сторону, чтобы освободить мне место рядом, а потом наткнулся на тело Андрея и спросонья вообще не понял, кто это.       — Это Андрей, — едва слышно прошептала я.       Смирившись с посторонним, Саша открыл одеяло, запуская меня под бок в тепло. Я легла на нагретую простыню и обняла обнажённый торс Саши, от чего он ласково промурлыкал. Он отпустил угол пододеяльника и приобнял меня в ответ.       Не было в этом ничего неправильного, дискомфортного или пошлого. Мы просто уснули под одним одеялом. Главное, чтобы Саша чувствовал себя комфортно и ничто не тревожило его сон. Втроём на двухместной кровати оказалось вполне уютно, и меня абсолютно не смущали тихо сопевшие под боком друзья.