Вожатая. Мои записи.

      Пять тридцать: мой самый ранний подъём. Можно ли сказать, что я выспалась? Да ни за что! У меня даже имя говорящее — Соня. Ну как может выспаться человек, который вздремнул часа четыре, да и то с натяжкой?       Но экзамены сами себя не сдадут, документы по взмаху волшебной палочки в университет не подадутся, а диплом о высшем образовании не возникнет из воздуха. Так что, обречённо подняв глаза к потолку, я заставила себя скатиться с кровати и отправилась в ванную. Прохладная вода не помогла мне окончательно проснуться, так что, надеюсь, поездка на автобусе по нашим дорогам взбодрит меня куда лучше.       Из возможных вариантов завтрака в холодильнике остался только йогурт, хотя я бы не отказалась от слипшихся макарон или переваренного риса из столовой. Но меня никто не спрашивал, оттого йогурт и энергетик стали моими верными спутниками. Думаю, это отличное начало дня.       Тихо собрав необходимые вещи, я покинула вожатскую. В руках неудобно расположился огромный деревянный планшет, а на нём — все прилегающие материалы. От вчерашней нагрузки мышцы ныли, и нести становилось труднее.       «Давай, Соня, будь мужиком!» — подбадривала себя я, но легче всё равно не становилось.       Первый автобус отправлялся в шесть, и на остановке уже маячила пара зевак, которым в такую рань тоже не посчастливилось отправляться в город. Повезло, что автобус прибыл вовремя, и я, заняв излюбленное место у окна в начале салона, надела наушники. До автостанции всего двадцать минут, но даже они показались мне настоящей каторгой. Надеюсь, когда-нибудь губернатор издаст приказ о ремонте дорог не только в свой коттеджный посёлок. А пока будем надеяться, что я доживу до того момента или хотя бы до конца недели.       «А ведь мотаться туда-сюда предстоит ещё не раз», — с тоской думала я, рассматривая ландшафт за окном.       Из автобуса я буквально выползла: за две недели совсем забыла, как меня укачивало. Хорошо, хоть не оставила там свой «недозавтрак». Дальше я спустилась в метро и забежала в поезд, что как раз стоял на платформе. Уютные, почти безлюдные ранним утром вагоны радовали лёгким ветерком. Три остановки, пересадка, две остановки — до скрежета вызубренный за год маршрут.       Едва не прозевав нужную остановку, я выскочила из поезда и бегом поднялась по длинному эскалатору. До академии идти пятнадцать минут, но мне не хотелось торопиться — я не опаздывала, а усталость и нервы явно не играли мне на руку.       Кто бы мне раньше поведал, что вместо отдыха и подготовки дома я буду с утра до ночи пахать в лагере, и единственные выходные проведу на вступительных экзаменах. А ведь теперь это жестокая реальность. Но я не зацикливалась на этом, а, шагая по пустым улицам, задумчиво рассматривала дремавшие здания.       Вот он — город-миллионник. Город студентов, манящий юные сердца, точно магнит, а затем очаровывающий молодёжь, которую он больше никогда не сможет отпустить. Тихие улицы даже ночью не спали: юноши и девушки, опьянённые свободой, никогда не отдыхали в опасении упустить момент. Город десятков университетов, куда ежегодно со всей страны съезжались желающие взобраться на вершину и почувствовать головокружительный ритм жизни. Город науки, породивший множество великих учёных, что покорили мир своими достижениями. Город, в котором я встретила первую любовь и в котором я вновь и вновь собирала разбитое на тысячи осколков сердце. Город, наполненный завораживающими воспоминаниями, которые раз за разом яркими огнями вспыхивали в сознании. Город, в котором я родилась, выросла и из которого никогда не смогу уехать. Это был мой город.       Молчаливые дворы центра, над которыми стеной нависали довоенные здания, тихо разговаривали со мной. Я словно улавливала их шёпот, отдающий где-то под кожей. Трение колёс редких машин о старую брусчатку завораживало, и я взглядом провожала каждую. Но главное: едва проснувшееся солнце, что поднялось над городом, манило покорять новые горизонты.       Запах утреннего мегаполиса завораживал чуткое девичье сердце. Хотелось остановиться, вдохнуть момент, но ноги сами брели по давно знакомому пути. Нечастые прохожие — такие же творческие и вдохновлённые подростки, словно под гипнозом, шли к месту «паломничества».       Через несколько кварталов я дошла до академии и сразу же заприметила целую толпу таких же потерянных, как и я. Они кучковались у «Теремка» — здания, напоминающего домик в деревне, а не главный корпус творческого ВУЗа. Для случайных прохожих — непременная постройка, укромно затесавшаяся в ряд серых построек. Но для ведающих «Теремок» — это жизнь, изнутри заполненная скульптурами и живописью; музей, потолок которого — сам по себе истинный экспонат. Я любила это место, в нём я чувствовала себя настоящей, а не фальшивкой: лишь я и творчество.       Я подобралась ближе к входу, двери которого подпирали абитуриенты: местные и приезжие, дилетанты и профессионалы, с чемоданами и пакетами, с собственными мольбертами или вообще с пустыми руками. Но все как один ждали начала распределения.       Ладонь сама потянулась в карман за сигаретой. Зажигалка удачно подвернулась под руку, так что я щёлкнула огоньком под недовольные взгляды родителей и затянулась.       «Дани не хватает… — Я меланхолично выдохнула дым. — Жаль, что он поступает в другой университет».       Девять месяцев назад на этом же месте мы стояли под моросящим осенним дождём, молчаливо потягивая сигареты, пока декан не нарушил нашу идиллию своим душным: «У корпуса нельзя курить!»       Я подносила сигарету к пересохшим губам, и тлеющий огонёк успокаивал колотящееся сердце от предстоящего испытания. От него, от толпы незнакомцев, от неизведанности, от обязанностей, от недосыпа. Сигарета позволяла ощутить уединение даже в столь людном месте, от чего на душе становилось невозмутимо.       Едва я щелчком отправила бычок в урну, из главного корпуса вышла строгая женщина и начала оглашать список аудиторий. Навострив уши, я внимательно прислушивалась к сиплому голосу, боясь пропустить свою фамилию.       — Двести пятый кабинет! — поднимая руку, крикнул мужчина: он провожал поступающих на «Дизайн интерьера».       Я спохватилась и, пробираясь через толпу зевак, присоединилась к новому коллективу. Мы теснились, дожидаясь остальных, а далее отправились в здание. Завалившись в аудиторию, я сразу же схватила первый попавшийся мольберт и поставила его на самое подходящее место. Народ смотрел на меня как на умалишённую, и только потом я огляделась: в двух концах кабинета стояло по гипсовой голове Сократа.       «Сколько им лет-то? — подумала я, глядя на задание. — Наверняка их купили, когда только академию построили».       «Если вообще покупали, а не забрали у криворуких студентов факультета скульптуры», — в ответ съязвил голос.       Я мельком оглядела ребят: всего пятнадцать человек — даже для полноценной группы маловато. Они выглядели как типичные подростки, ничем не отличающиеся от меня самой. Ни кислотных волос, ни татуировок, ни пирсинга, бросающегося в глаза. Даже стрижки у всех адекватные: у парней — короткие, а у девушек — длинные.       «И почему никто с ходу не кричит про свою не гетеросексуальную ориентацию?»       Я словно на школьную олимпиаду пришла, а не в академию дизайна. Наверно, за этот год я просто привыкла к одногруппникам на подкурсах: яркие личности, с которыми хотелось день и ночь проводить, не то что двенадцать часов в неделю. А здесь все обычные…       Я спокойно расположилась на своём месте, приклеив к измазанному мольберту лист для графики. Убедившись, что всё нормально, я отправилась на поиск туалета, хотя в академии он, скорее, экспонат из раздела «Увидеть и умереть» — без слёз на него не взглянешь.       Как только я зашла в нужную дверь, то очутилась в коморке, обставленной заляпанными зеркалами у стен, а над раковиной тикали сломанные часы. Время неуклонно иссякало, приближая начало экзамена. Необоснованная тревога расползалась по телу, задевая мельчайшие нервные окончания. Пальцы неистово жадно требовали сигарету, вплоть до дрожи на кончиках обгрызенных ногтей, но я держалась.       Немного успокоившись, я вернулась в кабинет, где уже воцарилась мёртвая тишина: время ровно восемь. Взрослых в кабинете не было, но тем не менее мы неторопливо приступили к работе. Надзиратель пришёл минут через пятнадцать, но над душой не стоял, под руку не заглядывал и от задания не отвлекал. Мужчина украдкой прошёлся по каждому из абитуриентов и поставил на рабочий лист фирменный штамп — дабы точно не подделали.       Взяв заточенный ножом карандаш — точно палец ведьмы — я начала компоновать. В кабинете повисло напряжение, сопровождающееся глухим скрежетом карандашного грифеля. Это успокаивало, и больше я не волновалась: целый год рисовала эти скульптуры, так чего в этот раз должна запороть?       Через полчаса я приступила к проработке деталей, а затем — к штриховке.       «Какая же она перепачканная! — ополчилась про себя я. — Их что, профессора вдоль и поперёк перемацали своими противными пальцами в графите? И как тут разглядеть, где тень падает, а где свет? Вон в месте блика вообще тёмное пятно!»       Мысль о безалаберности преподавателей не давала мне покоя. А как тут расслабиться: если из-за грязной скульптуры я неправильно передам полутона, то мне снимут немало баллов. Впрочем, злость быстро сменилась равнодушием: не одна же я, если что, ошибусь. Умиротворённо покрывая лист лёгкими штрихами, я полностью освободила мысли.       За полчаса до конца экзамена я удовлетворённо отложила карандаш. Работа хороша — не придраться. Я кинула пару взглядов на чужие листы и пыталась найти недочёты в чужих, но в итоге лишь убеждалась в совершенстве моей собственной. Взяв клячку, я стёрла грязные следы, чтобы придать рисунку презентационный вид, а после мягким карандашом кропотливо уточнила мелкие детали.       Ровно в одиннадцать в аудиторию вошёл экзаменатор и, остановив процесс, собрал листы. Вот и всё. Даже не верилось, что треть экзаменов пройдена. Это было проще, чем я предполагала, и я надеялась, что оценка будет соответствовать ожиданиям.       Я неторопливо выползла из здания и, мимолётно достав сигарету, встала у ближайшей мусорки. Новые знакомые проходили мимо и окидывали меня равнодушными взглядами, а порой и презрительными. Удивительно, что никто тоже не остановился рядом на перекур после такого гнетущего экзамена.       «Да уж, этим всё сказано… — Я стряхнула пепел. — Неужели в новом коллективе все эмоционально стабильны, с полной семьёй и без травм? Мы точно в творческом ВУЗе?»       Выдохнув последнюю затяжку, я взглянула на время. Десять минут двенадцатого — Саша уже наверняка дома. Зайдя в телефон, я нажала на контакт «Шурик».       — Да? — спросил Саша, и в трубку ударило эхо.       — Привет. Я уже закончила, буду у тебя минут через двадцать. Встретишь меня? — протараторила я на одном дыхании.       — Ну, разумеется. — Я уловила, как Саша улыбнулся. — Садись в конец поезда, я буду ждать тебя у турникетов.       Добравшись до метро, я заскочила в новый поезд на синей ветке и отправилась на встречу. Всего пять остановок до конечной, и вот я уже на месте. Саша ждал меня, как и договаривались, на выходе, прямо у автоматов. При виде меня он скромно улыбнулся, поджав губы.       — Сейчас пойдём домой — закинешь вещи, и сходим в магазин, — непринуждённо бросил юноша, откинув этап приветствия.       Саша с сомнением глядел на планшет, что я прижимала к груди, и, решив избавить меня от мучений, без лишних слов отобрал. По телу пробежали мурашки: я ощутила себя школьницей, а Сашу — стеснительным одноклассником, который несёт мой портфель, провожая домой.       Как только мы вынырнули из метро, меня сразу же захлестнула ностальгия. Мы не виделись порядка двух лет, а я до сих пор помнила каждый день вместе, как будто это было вчера. Вот он: крупнейший жилмассив страны, где живёт треть населения города, хотя он — всего один из девяти районов. В кварталах-клонах не нашлось ничего, кроме одинаковых серых панелек, рынков и супермаркетов, но зато каждая многоэтажка отзывалась в сердце ласковым теплом.       Я жаждала возвращаться сюда изо дня в день, лишь бы снова испытать душевное спокойствие. Хотелось забыться, уйти от проблем, спрятаться от людей и остаться самой в окружении сотен тысяч, что смотрели на тебя сквозь схожие окна каменных джунглей.       Вернувшись в реальность, я моргнула. Мы шли по бесконечным аллеям вдоль домов, пробираясь к тому самому, где жил Саша. Узнать нужную панельку не составило труда: огромное чёрное пятно, точно демон смерти, вырывалось из окна шестого этажа, поглощая собой ещё три верхних. На несколько секунд я буквально застыла в изумлении, а Саша иронично усмехнулся.       — Я как-то по-другому это представляла… — скованно протянула я.       — Сейчас войдём — напрочь выпадешь, — фыркнул Саша, а потом ловко отпер подъезд.       Мы зашли внутрь и поднялись на лифте. На этаже первой нас встретила металлическая дверь, а-ля цельный лист железа, вырванный из корабля. Саша пару секунд повозился с замком, и мы нырнули в тамбур. При движении включился свет, и здесь уже серость подъезда сменилась красками пожара.       «Если тамбур такой, то что будет в квартире?..» — Я мысленно вздохнула.       Пока Саша прошёл вперёд, дверь рядом открылась и из неё выглянула пожилая женщина. Сначала она увидела меня и насупилась в недоумении, как бы спрашивая: «Ты кто?»       — Здравствуйте, Мария Степановна! — подал голос Саша и в пару шагов встал рядом.       — Саш. — Она устало поправила очки. — Там девчонка к тебе вчера вечером приходила насчёт материалов, а ты уже тогда уехал. Просила зайти, когда вернёшься.       — Девчонка? — Саша нахмурился. — Лиза эта с тринадцатого?       — Боже упаси, — отмахнулась женщина. — Нет, эта, с третьего. Как её там…       — Зоя, — закончил за неё Саша. — Хорошо, Мария Степановна, спасибо, что передали.       «У Саши тут в подъезде гарем, что ли? Какая ещё Зоя?»       — А ты говорил, что у тебя соседи не отзывчивые, — в спину бросила я ему, пока он открывал следующий замок.       — Ну, по тамбуру да, повезло. А про Зою я сам не знал. — Саша повернул ключ, сильно потянув дверь на себя, а затем пояснил, опережая вопрос: — Если что, она — моя бывшая одноклассница. После школы в Италию улетела учиться, но когда я к её родителям заходил, она ещё не приехала. Вернулась, наверно.       «Я что, похожа на ревнивую? — Я мысленно взбунтовалась. — Хотя, возможно, Саша это просто объяснил из вежливости. И оттого становилось приятно, ведь он всё больше посвящал меня в свою жизнь».       Как только мы вошли в квартиру, в нос ударил едкий запах гари. Я оглянулась на закрытую дверь и увидела почерневший от копоти металл, заставивший отшатнуться.       Я внутри, пути назад нет. Спереди только чёрная мгла, режущая глаза, что привыкли к свету.       — Не разувайся, — саркастически проронил Саша, ступив в коридор.       Я прошла следом, пристально оглядывая каждый сантиметр. То тут, то там стояли ёмкости, до краёв наполненные водой, и были разбросаны мокрые тряпки: наверняка, чтобы впитывать зловонный запах. Со стен уже соскребли остатки обоев, пол — лишь бетонная стяжка, на котором раньше лежал ламинат, а в голом потолке где-нигде торчали провода.       «Да уж, Саша и правда неплохо поработал за эту неделю. — Я вздохнула, потерев переносицу. — Боюсь даже предположить, какой вид имело это место сразу после пожара».       Теперь у этого дома появился шанс на вторую жизнь, и Саша с радостью готов его предоставить. Половина этапов уже сделана, и следующей недели точно хватит, чтобы довести дело до конца.       Я шагала вглубь, внимательно изучая пространство. Обычная трёхкомнатная квартира с предельно простой планировкой. В глаза бросались пустые проёмы — наверно, выжженное дерево Саша снял с петель в первую очередь. Впрочем, окна и двери — самое дорогое удовольствие при ремонте, и вряд ли у Саши хватит денег на их замену.       Куда я ни заглядывала, меня встречал почерневший металлопластик, но стёкла оставались прозрачными. А вот в первой комнате — гостиной — окно было разбито и вовсе. Я смотрела на голую раму, где изредка торчали осколки, и не могла подобрать слов.       — Это пожарные выбили. — Саша подошёл сзади. — Мы в этом зале так или иначе жить не будем пока, а к осени накопим и заменим.       — Не боишься, что кто-то залезет?       — Такое ощущение, что у нас есть что грабить. — Саша поморщился. — Да ты не парься, это я сейчас его так оставил для вентиляции. А так мы, конечно, его потом закроем фанерой или стеклом.       Звучало не так уж плохо, так что я откинула эту тему и прошагала к прихожей.       — И куда здесь можно бросить вещи? — Я смущённо взяла в руки рюкзак.       — На кухне стол стоит. — Саша махнул рукой в сторону.       Я повернула направо и прошла на свет. Кухня — квадратов шесть, и в целом она неплохо сохранилась. Тут не оказалось ни плиты, ни гарнитуры, но от них на бежевом керамограните остались чёрные следы. Если бы Саша не дал мне планировку, я бы вряд ли догадалась, что это кухня. Зато в углу стоял обеденный стол: на вид лет двадцати, но он внушал доверие. Да и по сравнению с остальными вещами выглядел он довольно солидно.       Саша, заметив растерянный взгляд, поспешил объяснить:       — Он новый. — Юноша ударил по нему ладонью: — Точнее, как новый: я его у первого подъезда нашёл.       «Теперь-то стало понятнее…» — хмыкнула я.       Саша положил планшет на стол, а сверху я кинула рюкзак.       — Я полчаса ходил по магазину и пытался понять то, что ты мне в списке накатала, — с нотками наезда начал Саша. — Ты эти вещи с потолка брала или как? Я вон у консультанта спросил, где эта твоя… — Он посмотрел в телефон. — Шпаклёвка Альта, а он меня к стенду повёл и говорит: «Вам какая?» А там двадцать видов! И теперь скажи: мне какая?       Саша рассказывал это точно ребёнок, которого мама отправила в супермаркет. Но меня это веселило: да я и сама не знала, какая ему нужна. Вот пойдём и на месте сообразим. Не то чтобы я разбиралась в материалах для ремонта, но строительные магазины я любила и могла провести там часы, изучая каждую секцию, и даже силой меня оттуда меня не вытащишь.       Ближайший строительный находился прямо у метро, и мы дошли быстро. По пути Саша интересовался, как прошёл экзамен, а я ему выдала всё до мельчайших подробностей. Саша слушал внимательно, и я скептически смотрела на него, пытаясь разгадать, правда ли ему интересно, или он просто из вежливости развивал диалог. Впрочем, мысли завели меня в тупик, и я откинула их прочь.       — А академия — это у тебя первый приоритет? — «невзначай» спросил Саша,       «Как знал, куда именно уткнуть любопытство», — чуть сердито пронеслось в голове.       — Второй, — сухо бросила я.       — А первый?..       «Твой университет», — ответила я про себя, не желая с ходу раскрывать все карты.       — Ну, второй приоритет — это Академия, специальность «Дизайн интерьера», а первый — Графический дизайн в одном техническом институте.       То, что я назвала «Графически дизайном», на самом деле было «Издательским делом», но если бы я сказала как есть, Саша сразу бы понял: такая специальность в городе одна — в его университете. И, честно говоря, я ориентировалась больше на неё, ведь и заведение мне нравилось больше, и репутация, и программа обучения.       Ладно, нет, лукавлю: я мечтала попасть в этот ВУЗ с двенадцати лет, несмотря ни на что, и сейчас он — моя главная цель. Только вот в нём учатся гении вроде Саши и конкурс туда бешеный, даже на единственную «девчачью» специальность. Я хоть и умна, и баллы у меня ничего, но приходится подстраховаться на всякий пожарный и подать заявку еще и в Академию.       Но этого я Саше уже не скажу. Он и так всё узнает к концу лета, так что заранее обнадёживать бессмысленно, особенно учитывая, что я сама сомневалась, куда меня всё-таки определят рейтинговые списки. И, конечно, я бы хотела, чтобы моё поступление стало для Саши приятным сюрпризом.       Отбросив лишние размышления, я кратко пояснила:       — Я просто художник так себе, поэтому на вступительные в академию не сильно полагаю надежд, а по первому приоритету важны только выпускные экзамены и аттестат. Так что посмотрим, куда меня судьба занесёт.       Больше Саша не стал выпытывать, так что болтали мы уже не о моих тараканах в голове, а просто о том, о сём.       В магазине я быстро блуждала по нужным отделам — за эту уйму лет я вызубрила их как свои пять пальцев. Изученные вдоль и поперёк полки манили обилием товаров, а применение некоторым я даже не могла представить. Но в нашем списке не присутствовало ничего выдающегося, так что шопинг не занял много времени. Мы покупали только самое необходимое на ближайшие пару дней.       — А ты разобрался с полом? — стремясь к следующему отделу, что маячил впереди, я, внезапно задумавшись, резко застыла с тележкой, чуть не сбив следом идущего Сашу.       — Да я там с одним мужиком договорился на несколько рулонов линолеума, — сдавленно ответил он, схватившись за конструкцию рядом дабы не упасть.              — Повезло, — протянула я и кивнула на ближайший ценник ламината, от суммы которого хотелось только зажмуриться. — Сколько там у тебя квадратов?       — Шестьдесят два.       — Обанкротиться можно…       Мы вернулись домой доверху загруженные кучей дополнительных материалов. Пришлось даже на время «одолжить» тележку из магазина, потому что мешков получилось больше, чем на сто килограмм.       — Я бы оставил тележку… — вздохнув, произнёс Саша.       — Ага, а потом придёт полиция, которая отследила тебя по датчику. — Я открыла дверь, пропуская Сашу с последним мешком.       — Да она и так сюда ходит, как к себе домой, — небрежно бросил Саша, закрывая квартиру. — Ладно, это так, мысли вслух.       Мы спустились и вышли из подъезда. У входа нас ждала пустая тележка.       — Прыгай. — Саша с намёком поднял брови и кивнул на «тачку». — Прокачу.       Я расплылась в широкой улыбке, точно девчонка, что вот-вот совершит проказу.       — Да брось, что люди подумают? — Я смутилась.       — А вот пусть подумают. — Он гордо поднял голову. — Пусть подумают, позавидуют и посмотрят вслед с открытым ртом.       — Умеешь ты уговаривать, Саша. — Я игриво цокнула и неуклюже забралась в тележку.       Саша бежал, толкая меня, и повозка гремела на каждой кочке. Люди оборачивались и провожали взглядом, в котором читалось что-то вроде: «Ох уж эта молодёжь! Совсем от рук отбилась». Но нам было фиолетово. Я чувствовала себя свободной и счастливой, разрезая встречный ветер. Я словно перенеслась в то время, когда я, тринадцатилетняя пьяная школьница, баловалась с друзьями на парковке супермаркета, а вокруг ругались недовольные посетители. Это было давно, и с тех пор я просто растворилась в однообразной жизни, в которой переплелась правильность и смиренность. Но не сейчас.       — Ты голодная? — едва мы припарковались, спросил Саша.       — Ага… — протянула я, прислушиваясь к урчанию в животе. — У нас будет что-то типа обеда?       — У меня и кухни-то нет. — Саша иронично развёл руками. — Погнали в магазин, а там видно будет.       Супермаркет находился через дорогу, и я буквально бежала к нему в предвкушении. Я бы с радостью съела макароны или пельмени, но плита отправилась на мусорку, посему пришлось довольствоваться йогуртом, батоном с грибной намазкой и фисташковым мороженым, что я схватила по зову сердца. Саша одобрительно кивнул и тоже взял йогурт, мороженое, а вот насчёт батона даже не спрашивал — и так понятно, что сама я целую буханку вряд ли съем.       Мы стояли в очереди на кассе: Саша впереди, а я следом. И пока я рассматривала сладости, то не успела поставить разделитель и кассир пробила наши товары вместе. Саша даже не подал виду и приложил карту к терминалу. Едва мы отошли, я ткнула ему купюру.       — Ты чего? От йогурта и мороженого я не обеднею. — Саша улыбнулся и махнул рукой.       — Я просто не терплю, когда за меня платят: не хочу быть должной. У меня пунктик такой. — Я снова ткнула ему купюру.       — Да ладно, ты меня и так кормишь в лагере, причём не только в столовой. А теперь ещё и пахаешь задаром. — Саша распаковал мороженое и откусил шоколад. — Это просто… по дружбе?       — Вот я кормлю тебя по дружбе. А это больше похоже на то, что я содержанка.       — Хорошо, я понял. — Он взял протянутую купюру и сунул её в карман. Повезло, что не пришлось озвучивать следующие аргументы.       Зайдя домой, мы расположились на кухне, умостившись на столе. Весело болтая ногами, мы разговаривали о том, о сём, не перебирая темы.       — Знаешь, смотрю на твои стены и думаю, как тебе фартануло с ровным покрытием… А на полу так вообще идеальная стяжка. Не меньше бы месяца убили.       — Это я и сам не нарадуюсь. — Бросив тоскливый взгляд в окно, Саша вздохнул. — Родители делали ремонт, когда мне было шесть: мы тогда едва-едва квартиру купили. Они всё сами выравнивали, штукатурили, сводили… Стену в гостиной тогда в принципе наращивали с нуля. А потолок совсем перекошенный был. Отец с работы приходил и давай трудиться. Не помню, чтобы он в целом в тот год отдыхал.       — А ты им помогал? — Я усмехнулась, уводя его от тягостных воспоминаний.       — А как же! Я лично ходил и решал, какую купить краску для детской, обои, ламинат… Да даже эта плитка. — Саша тыкнул пальцем в керамогранит. — Это тоже я. Скучно, правда, получилось — всё тусклое, бежевое. Как будто не ребёнок выбирал, а пенсионерка. Но я тоже, знаешь ли, с детства не из весёлых. — Он хмыкнул. — О, а ещё экспонат есть. Пошли!       Мы спрыгнули со стола и направились в конец коридора. Саша остановился прямо у кладовой.       — Видишь этот отпечаток ступни? — Он пальцем указал на еле заметные неровности. — Когда родители делали стяжку в этом месте, то перемещаться нужно было в своеобразном прыжке «моя комната — кладовка — родительская». А я потерял равновесие и наступил прямо в голый бетон. Ещё же признаваться не хотел сначала, а потом мама как увидела ногу в цементе, то всё… Не ругала, конечно, но отмывала долго.       «Мама… — удивилась я. — При мне он так ещё ни разу не говорил: только "мать". Наверно, чересчур углубился в детство. — Я задумалась, а следом улыбнулась: — Имелись же таки у Саши тёплые воспоминания о родителях».       Поймав его на разговорчивости, я невзначай спросила:       — А ты был проблемным ребёнком?       — Проблемным? — фыркнул Саша. — Мои родители вкусили, что такое проблемы, аж после того, как Катя родилась. Вот она у нас любила всё портить, рисовать, кричать. А я спокойным был. Мать правда переживала, что я отстающий, но физически не подводил, интеллектуально тоже. А эмоционально… Сначала думали, что психопат, а дальше сказали, что интроверт, и забыли. Подумаешь, ребёнок не плачет и не балуется. Любой родитель бы прыгал от счастья.       — А это оказалось плохо? — Брови поползи вверх от неловкости.       — Это оказалось трудно, — замято ответил Саша. — До тринадцати лет это было преимуществом — сильный, волевой спортсмен, не тратящий время на переживания и слёзы. А как попал в реальный мир, то всплыл подвох. У меня тогда был всего один друг, и он знал что я… «Такой». Он меня понимал, а я его — нет. Так и дружили, пока моя «ограниченность» не вылезла боком. Выяснилось, в жизни эмоции — это важно, а я ничего не чувствовал и даже не понимал, что должен. — Саша крутанулся и сделал шаг прочь. — Ладно, не будем углубляться: Игорь уже подправил.       Вуаль, которую мне только что приоткрыли, задевала душу. Саша сдавался мне кубик Рубика, и сейчас я собрала ещё одну грань. Раньше я и не задумывалась о том, что кто-то может не чувствовать: это же так просто. Тем летом я заметила, что Саша не эмоционален, но думала, это приобретённое, например, из-за травматического прошлого. А оказалось совсем наоборот. И если Игорь сверхэмпатичен и чувствовал не только за себя, но и за других, то Саша — эмоционально слеп. Сейчас, конечно, явно лучше, но я до сих пор поражалась: насколько бывают разными люди.       Уйдя от сердечных разговоров, мы переместились в гостиную. Время близилось к обеду и стоило поторопиться, а работать ещё никто не начинал. Стены уже поштукатурены и подшпаклёваны: осталось их загрунтовать под обои или краску. В целом, именно это сегодня мы и хотели успеть.       Пока Саша подготавливал раствор, я отправилась переодеться: в рюкзаке как раз лежала старая футболка. Но когда я зашла в ванную, то открыла рот. Это место как будто вовсе не тронул пожар, и лишь редкие разводы на плитке выдавали случившееся. Ванная, раковина, тумба, зеркало — всё белое, разве что двери не хватало. Подобрав челюсть с пола, я заглянула через перегородку: в туалете такая же ситуация.       Саша отмыл всё досконально, но давящую вонь гари сменил жуткий запах химии. В ванной лежало много бутылок с препаратами, и я даже удивилась, когда Саша в целом успел этим заняться. Наверно, между штукатуркой и мебелью отмывать плитку для него — отдых.       — А ты двери планируешь сюда покупать? — крикнула я в коридор.       — Естественно, — фыркнул Саша. — Вот как ремонт приблизится к концу, так и запланирую.       «Ответ неоднозначный, но большего от него не добьёшься», — мысленно проворчала я.       Работа шла тягостно, но довольно быстро. Саша с валиком давно уже набил руку, а мне хватило полчаса, чтоб приловчиться. Я, конечно, не отличалась особой аккуратностью, но Саша не сетовал: ну капнула и капнула, подумаешь.       — А ты как вообще габаритную мебель убирал?       — Как, как… — Саша шмыгнул носом. — Вот представь комнату гнева. Так вот у меня получилась целая квартира гнева.       — И? — Я вопросительно подняла бровь.       — Я просто рубил всё топором и выбрасывал в окно.       «Вопросов нет. — Я присвистнула и пожала плечами. — Неудивительно, что Саша возвращался в лагерь таким измотанным и уставшим. Ещё и наверняка каждый день мучился от крепатуры, не подавая вида. Я ж его знаю!»       — А ты думал, какая комната будет твоя? — спросила я, сконцентрировано водя валиком.       — Вот как ты мне в альбоме планировку показывала, так и будет: моя справа, Кати — слева.       Я не стала интересоваться, не смущало ли его, что раньше та спальня была родительской и именно там неделю назад погибла его мать. Видимо, не смущало. Да и, по словам Саши, ему далеко побоку, как будет выглядеть будущая спальня, и любой вариант, который я предлагала, ему подходил. Саша не выражал страсть к определённому дизайну, лишь выразил одно пожелание:       — Главное, чтоб в глаз не бросалось и не хотелось в окно выйти.       — Так там же балкон. — Я чесала голову карандашом.       — Ну, вот и отлично. — Он лукаво улыбался. — Видишь, одно пожелание по умолчанию выполнено.       Под динамичную весёлую музыку мы грунтовали стены в коридоре, как раздался непривычный звук, похожий на вибрацию.       — Да кто там припёрся? — стоя на лестнице, недовольно пробурчал Саша.       Он напряжённо нахмурился, спустился, положил валик, снял резиновые перчатки и, глубоко вздохнув, пошёл к выходу. Я проводила его взглядом, а затем подошла к прихожей, затаившись за углом. Саша вышел в тамбур, и, едва замок щёлкнул, коридор залился светом.       На пороге стояли двое мужчин, оба одетые в полицейскую форму. Первый — полноват и едва доставал Саше до плеча, а второй — довольно молодой стройный мужчина. Со спины Саша выглядел сжато: плечи ссутулились, а руки невольно спрятались в карманы.       — Майор Курочкин, — представился толстяк. Его голос был надменным и слегка уставшим, словно он не при исполнении, а пришёл за банкой пива в магазин. — Могу я поговорить с… — он замялся, подглядывая в папку, — Савченко Александром Александровичем?       — Да, я вас слушаю, — серьёзно ответил Саша, и в тоне читалась некая агрессия к полицейским.       — Пф, — презрительно хмыкнул толстяк. — Что-то вы помолодели с нашей последней встречи лет эдак на двадцать, — скептически бросил он, завуалировав невежество в шутку.       — Малой, давай не чеши нам тут, — поддакнул напарнику молодой мужчина. Он как будто с другом общался, а не служил порядку. — Старшие где?       — Так вам отец мой нужен? — спросил Саша, «прозрев».       «Актёрище…» — мысленно усмехнулась я.       Наверняка он просто захотел поиздеваться над полицейскими, уловив забавный каламбур. Хотя, пожалуй, он сейчас не в тех обстоятельствах, чтобы шутить.       — Что непонятного в моих словах: Савченко Александр Александрович? — прошипел полный мужчина.       — Ну, извините, я тоже Савченко Александр Александрович. Прикиньте, как бывает?       — Понарожают тут… — пробубнил молодой полицейский, но его явно услышали остальные.       — Его нет дома, — пожал плечами Саша. — Он вообще здесь не живёт, если что.       Майор Курочкин односекундно переменился в лице и рявкнул напарнику:       — Сержант, ты куда нас притащил?       — Да я-то чего? — оправдывался тот. — Владелец же нам не сказал адрес. А в ФИО в базу вбил, а там этот. Кто ж знал…       — А на год рождения не додумался посмотреть? — Мне чудилось, что толстяк сейчас даст напарнику подзатыльник.       Однако Саша его перебил:       — Что вы хотели?       — Нужно осмотреть ваш балкон, — толстяк переступил порог, заставляя Сашу посторониться.       Я моментально схватила валик и «продолжила» работать. Войдя в квартиру, полицейские принялись оглядываться по сторонам, но по их лицам вердикт оказался неутешительным.       — Вы с какой стати ремонт затеяли до окончания следствия? — молодой повернулся к Саше, что маячил позади.       — А вы прикажете двум осиротелым детям на улице жить? — дерзко ответил тот. — Что вы вообще хотите тут выяснять? Я не имею претензий, следствие заведёт вас в тупик, дело не имеет исхода. Мой отец тоже не имеет жалоб, а заявление даже не писал. Виновные сгорели неделю назад, так что…       — Не паясничай, малой. Полиция лучше разбирается, когда и почему закончится следствие.       — Вы хотели осмотреть балкон, так вперёд. — Он рукой указал в конец коридора. — Я его не трогал, сейф не двигал.       «Здесь есть сейф?!» — опешила я.       Полицейские прошли вперёд и повернули направо, а Саша не спеша левитировал за ними.       В ожидании, пока уйдёт полиция и до меня дойдут подробности, я продолжила трудиться. Мужчины деловито о чём-то переговаривались, изредка спрашивая Сашу, а минут через двадцать ушли. Как только дверь за ними закрылась, Саша полез на стремянку. Он выглядел злым и озадаченным одновременно, но я боялась спрашивать прямо.       — У тебя есть сейф? — издалека поинтересовалась я.       — Ну, да… — Он макнул в раствор валик. — Я поэтому особо не парился насчёт пожара. Всё важное в безопасности.       — Но как? — возразила я. — Или сейчас огнестойкие сейфы есть у всех?       Да, да, понятно, что виной всему родители, но они же обычные люди даже без особых сбережений. Что им там хранить?       — Мать любила выносить из дома ценное, включая мои вещи и документы. А сейф — это подарок на шестнадцатилетие от отца. Последний подарок.       — Ааа… — протянула я, удовлетворённая ответом, а потом задалась новым вопросом: — Так, а что полиция от тебя хотела?       — Они думают, что пожар начался именно с балкона. Типа пытались вскрыть сейф, а в итоге всё занялось огнём.       — А что ты думаешь?       — Да я в целом того же мнения. Это же очевидно. Если это делал тот алкаш, мамкин хахаль, то он по-любому пытался замок расплавить. Наверно, думал, что там миллионы.       — Во дела…       К половине четвёртого мы закончили грунтовать, и пришло время выходить к метро. Я бегло осмотрела результат мучений и досадно вздохнула: места наверху, где работал Саша, выглядели куда более профессионально, чем мой труд.       — Тебе бы в маляры-штукатуры, — горько усмехнулась я.       — Так, смотри, стану программистом-прорабом, — фыркнул Саша, и я расхохоталась.