Вожатая. Мои записи.

      Последняя утренняя планёрка. Впервые я шла на неё с лёгкостью, хотя заранее понимала, что ничего толкового там не поведают. Распорядок дня, кружки, мероприятия, соревнования — всё в прошлом. Теперь нам разве что раздадут документы на подпись.       Я поднялась в штаб, где уже сидели коллеги: вялые, отёкшие, не выспавшиеся, с похмельем и мигренью.       «Повезло, что я рано слиняла. Наверняка они сидели до утра или даже вообще не расходились».       — О, Соня! — нехотя воскликнул Даниил Анатольевич. — Ну что, выспалась? Или вам там было не до сна?..       Я закатила глаза, мол, отстань, и уткнулась в блокнот. Пусть я и поняла, что он имел в виду, но сейчас мне меньше всего хотелось бы обсуждать свою личную жизнь, особенно в огромном кругу посторонних.       Лилия Васильевна бегло рассказала о разъезде, бумагах и завершении трудового договора. А после она удалилась в кабинет, предоставив нас самим себе. Вожатые потихоньку оживлялись и вспоминали события минувшей ночи. Я слушала их рассказы, с тоской косясь на время, а затем не выдержала.       Я не чувствовала с ними единства, а наоборот, ощущала себя посторонним человеком, который неудачно затесался на это собрание. Я не была одной из них, так что не хотела тратить время на пустую болтовню, которая не имела ко мне отношения.       Конечно, среди вожатых у меня нашлись друзья: Максим, Даниил Анатольевич, Владислав Игоревич, Анна Андреевна и даже Алина — я бы охотно посидела в таком узком кругу. Но с остальными коллегами — нет: мне чужды большие компании. А ещё меня отталкивали пьяные взрослые, которые в отсутствие детей превращались в каких-то приматов.       Через десять минут после начала планёрки я молча ушла. Может, меня и осудили, но мне больше не придётся работать с этими людьми, так что моя душа осталась чиста. Я вприпрыжку неслась в корпус, а когда добралась до комнаты, то утихомирилась. В отряде повисло затишье — все ещё спали. Саша, вероятно, тоже не проснулся, так что я беззвучно скользнула за дверь.       Догадки меня подвели: у кровати, лёжа в планке на боку, Саша делал зарядку. Он занимался этим каждое утро, так что меня это не удивляло, но я так или иначе сделала вид, что не смотрю. Саша, выдохнув, опустился на пол и открыл глаза.       — Всё в порядке? — Он потянулся за очками. — Вас уже отпустили?       — Я сама ушла. Мне с ними неинтересно.       — Ну и правильно. — Саша встал и прохрустел суставами. — Хочешь, пойдём по лесу прогуляемся?       Расплывшись в благодарной улыбке, я кивнула. В памяти до сих пор теплились воспоминания об утренних прогулках с парнями, о невероятном заряде энергии, об их шутках и наших самых откровенных и искренних разговорах. Пожалуй, я хотела хоть бы раз ещё прикоснуться к тем чувствам, пусть мы и совсем не те люди.       «Но ведь стоило попытаться…»       Мы направились по аллее к старому бювету, что затерялся среди дремучего леса. В прошлый раз я оказалась здесь с Мишей два года назад, и отчего-то это место навевало мне неприятные ощущения, как и сам Миша. Но, стараясь не концентрироваться на плохом, я оглядывалась по сторонам и восторгалась первозданной, которая так ненавязчиво обступила санаторий.       Возле источника я свернула на узкую тропинку, и мы побрели в неизвестном направлении. Наверно, Саша знал и эту дорогу, так что я не переживала, что мы заблудимся.       — Слушай, а что ты имел в виду, когда сказал, что та олимпийка теперь моя, и она мне нужнее? — спросила я, уловив удачный момент безмолвия.       Саша остановился и внимательно посмотрел мне в глаза. Он переменился в лице, пропустив в себя горечь, и поджал губы. Юноша выглядел удивлённо, явно ударившись в размышления, но я не торопила его. Через минуту безмолвия он вздохнул, а затем двинулся вперёд и начал неторопливо:       — Эта олимпийка не совсем моя. Я её забрал у лучшего друга, Адама. — Саша поник под старыми воспоминаниями, что камнем упали на его плечи.       «Адам, тот самый Адам…»       Нам было по четырнадцать, и на тусовке мы — пьяные в хлам — играли на желание. Я проиграл и мне выпало задание: минуту целовать Адама в засос. В то время над ним уже постоянно подшучивали из-за его внешнего вида и обзывали геем — ведь он, о кошмар, не стригся коротко и увлекался творчеством. Желание есть желание, и я не придал этому значения: мы были в стельку и толком даже не понимали, что происходит вокруг.       Мой одноклассник записал это на видео, которое быстро разлетелось в школьных чатах и в «Подслушано». Об Адаме и раньше ходила дурная слава, люди бросали много сплетен: таково гомофобное общество, чтоб его, а из-за этого видео Адама затравили. Он не мог дать отпор, хотя и пытался отрицать. Я был рядом и отстаивал честь обоих, только из-за этого нас ещё больше считали «парочкой».       С нашей стороны началось сопротивление, и это буквально стало неким бунтом. Учителя игнорировали происходящее, а порой даже подсобляли «гомофобам-натуралам». А самое главное, что мать Адама была нашим учителем и она поддерживала травлю больше всех, только для неё крайний — это я. Меня не получилось затоптать, а вот Адама — да. Вдобавок к этому появился идиотский фанфик про нас, где Адам… Короче, про оральный секс, и это усугубило всё ещё больше.       Мы боролись не за ориентацию: мы боролись за то, чтобы быть собой. За то, чтобы по нам не судили, ссылаясь на внешность, цвет волос, пирсинг, одежду, обувь, увлечения. Это просто была революция за свободу, чтобы отстоять своё «место под солнцем».       Но для меня Адам по-прежнему оставался лучшим другом, и в итоге он признался мне, что правда гей. Я принял это как данность, только не понял, что это значило конкретно для меня: с эмоциями у меня тогда было туго. Адам нуждался в поддержке, а я не смог её предоставить. У меня отсутствовала эмпатия, и я не предполагал, что травля способна кого-то задеть всерьёз, поэтому в упор не замечал, что мой лучший друг постепенно сам себя убивал.       Скоро видео дошло до администрации школы и до семьи Адама — религиозных фанатиков, — так что дома его тоже начали оскорблять. Не перенеся давление, он таки признался в ориентации родителям, и те упекли его в религиозную психушку-исправитель. Адам повесился прямо там, в больнице.       Он отдал мне эту олимпийку перед смертью. Она стала мне напоминанием о том, насколько непринятие себя, давление общества и близких могут губить. Она дала понять, что нужно быть сильнее, чем мнение окружающих, и нужно оставаться на плаву, чтобы не происходило. Сила — она в тебе. А эта олимпийка — символ.       Саша остановился и вздохнул. Он глянул на старые фиолетовые кроссовки и перекатился с пятки на носок.       «Фиолетовый, — вскользь подумала я. — Фиолетовая олимпийка. Адам отдал её перед смертью. — Пазл сложился: — Это Адам сказал Саше, что ему идёт фиолетовый».       — Я не забыл у тебя её прошлым летом. В день закрытия я увидел в твоих глазах именно то, что видел на протяжении двух лет в своём отражении… Эти глаза, полные самокопания и саморазрушения. В Адаме я тоже их видел. В тот момент я понял, что это теперь твоя вещь: она нужна тебе больше, чем мне.       Саша вставил в зубы сигарету и, перекинув ногу, сел на сухой поваленный ствол, что лежал в приглашении. Я умостилась напротив и взяла его за руку, желая поддержать после его «исповеди».       — Знаешь, порой мне кажется, что я совсем тебя не знаю… — осторожно произнесла я. — Я собираю информацию о тебе по каким-то обрывкам. Вроде ты и рассказываешь что-то, а полная картина никак не складывается.       Саша сильно затянулся и большим пальцем погладил мою ладонь, крепче сжимая.       — Я могу рассказать.       До тринадцати лет было скучно. Я получил кандидата в мастера спорта по плаванию, брал кучу золотых медалей, колесил по разным городам и странам. Меня уже пригласили в сборную, а после спортивной карьеры я собирался стать тренером. С каждым разом я показывал лучшие результаты, но достигал их в ущерб технике, из-за чего постоянно повреждал плечи.       Из-за очередной травмы тренер отстранил меня на целое лето. Меня охватило отчаяние, ведь того, чем я занимался десять лет, просто не стало. Но рядом был Адам, и в тот вечер мы договорились, что проведём это лето как нормальные подростки, а дальше разберёмся. Раньше мы не общались вне школы, но после уговора решили оторваться на полную, беря от жизни максимум.       Тем летом я впервые поехал в «Лесной». Здесь я познакомился с Игорем и Андреем: у меня наконец-то появились друзья не только по возрасту, а ещё и по духу. Именно на той смене я вдохнул аромат безграничного выбора. Из-за травмы и отстранения я чувствовал себя неполноценным и понятия не имел, как жить без плавания, а лагерь закрыл эту дыру.       Я вернулся в город, окончательно бросил плаванье, и после случилась ситуация с Адамом. Может, я и был эмоционально слаб, но это сильно по мне ударило. Мне впервые пришлось потерять близкого человека, тем более что в его смерти я — главная фигура. После того как его не стало, я продолжил борьбу с обществом в одиночестве, только теперь я стал не просто защитником: я стал козлом отпущения.       Дома тоже случались скандалы, хотя родители упорно пытались сделать вид, что ничего не изменилось. Они уже так провели пару лет, но тогда вообще плохо стало. А летом отец взял и ушёл. Мать разрыв тяжело переживала: каждый день — с бокалом в руке, а я просто следил, чтобы без происшествий.       И через пару дней я вновь отправился в «Лесной», где похоронил проблемы. Игорь, Ася и Андрей — мы снова вместе. Замечательная смена, замечательные люди вокруг, замечательные вожатые, и я растворился, забылся, а потом приехал домой и попал в ад.       Мать ушла в запой, забила на семью и маленькую дочь, которой нужен взрослый. В бесконечных монологах мать вылила много грязи, в том числе и на меня. Кричала, что если бы не я, то их бы с отцом вообще ничего не держало вместе, что лучше бы она меня не рожала, что лучше бы сделала аборт. Орала мне в лицо, что только из-за меня они поженились. Мне каждый день вдалбливали в голову, что я нежеланный ребёнок, что я лишний, ненужный и что это я во всём виноват.       Мать так часто и так искренне это говорила, что я сам уже начал верить в то, что это я — вина бед в семье. Находясь под этим давлением, я постоянно уходил, но возвращался. А в один день понял, что тут меня больше не ждут.       Каким бы сильным я ни казался, но утратив весь прежний «мир», пришлось на обломках строить новый. Психика не выдерживала, и на смену алкоголя пришли вещества. Я не боялся зависимости, ведь с ней я приобрёл нечто большее. Как бы это странно ни звучало, но с наркотиками я почувствовал себя человеком: обычные люди эмоциональны просто так, а мне для этого пришлось употреблять. Местами плохо, местами хорошо, но жизнь складывалась в нечто светлое, и я видел будущее, просто не таким, как рисовал его себе пятнадцать лет до этого.       Проблема заключалась в том, что у меня имелось безграничное количество наркотиков. Любых. И в своём положении я торчал по максимуму, при этом держась на грани передоза. Это превратило мой год в условных пять, а то и больше. Я так гнался за отключением плохих чувств, что буквально убил себя.       Рано утром я вышел на смену, но на отходняке я был скорее восставшим из мёртвых: убежать не получилось, и меня приняли. Пока по ту сторону меня коллективно пытались вытащить, люди в форме решили, что я и так со дня на день умру, и решили меня недельку попытать.       «Нет, ну если до этого звучало вполне логично, то полицейские, которые пытали пятнадцатилетнего подростка, это… Зверство! Да каким бы Саша вялым ни выглядел, в каком бы социальном статусе ни находился, прежде всего он — ребёнок. Загляните в его паспорт, чёрт возьми! Ах да, они несомненно заглядывали».       Но я выжил, а те люди попали под «трибунал». Отец, конечно, не ожидал, что из отношений «папа-сын» мы перейдём в отношения «клиент-адвокат», но кинулся на защиту, и в итоге меня выпустили под домашний арест до суда.       В таком состоянии я попал к Игорю. В изнеможении и тяжёлой зависимости я бился в агонии, не в силах совладать с собственным разумом. Дальше суд, условное и «разрешение на жизнь» от босса.       И после пережитого кошмара очередная дорога в лагерь. Я, Андрей, Игорь, Ася и Влад. Я ночами боролся с ломками, считая, что утро просто может не наступить. А под боком Игорь, который постоянно твердил: «Саша! Саша, спокойно. Всё хорошо, ты справишься, я тут». Это, естественно, если цензурно. Просто я… Вряд ли бы я справился, если бы его не было рядом.       Саша запнулся и рукой потёр лицо. Наверно, если бы я его не знала, подумала, что он сейчас пустит слезу. Но это Саша, и свою историю он рассказывал почти с равнодушной физиономией. Моя богатая фантазия моментально изображала его слова, и местами я хваталась за голову от ужаса пережитого и одновременно восхищалась силой духа Саши. Пожалуй, передо мной самый волевой человек, которого я когда-либо встречала.       — Понимаешь, я не привык давать людям второй шанс. — Он поджал губы. — Но я очень рад, что в моей жизни есть такой человек, как Игорь. За тот год он звонил мне раз сто, а я неизменно посылал его куда подальше, избегая попыток меня вытащить, а он звонил и звонил, раз за разом, а я снова бросал трубку. Но от одного случайного сообщения он перепрыгнул через возможности шестнадцатилетки и помог мне: принял и позаботился так, как должны заботиться родители.       В тот год жизнь начала налаживаться. Я вернулся домой, где балансировал между бесконечными скандалами и жизнью школьника. Катя радовалась, что, каким бы я ни был, я теперь с ней и мог её защищать, но, на самом деле, она во мне уже не нуждалась, ведь за год воспитала себя сама и быстро повзрослела. Мать окончательно спилась и тащила в квартиру дружков-алкашей, которых мне приходилось выбрасывать за шкирку или просто ввязываться с ними в драку, если попадались чересчур наглые.       Я перешёл в новую школу, где единственное, что меня интересовало — получить аттестат. И одноклассники, и учителя знали, кто я, и вечно ожидали какой-нибудь выходки от меня, но просчитались. Я почти успешно сдал экзамены и… выдохнул.       После выпускного я напоследок поехал в «Лесной» с друзьями, предвкушая, что после него закончится целый этап жизни.       Саша обратился ко мне и, всматриваясь в очи, произнёс:       — Но в лагере я встретил тебя. С первого дня я проникся необъяснимым доверием, а затем подсознание сделало своё дело, и я впервые почувствовал что-то романтическое к девушке. Я не разобрался, как быть с этим, и долго переваривал, анализировал, взвешивал «за» и «против». Но даже в нерешительности я просто наслаждался каждой минутой, проведённой с тобой.       Я дважды хлопнула ресницами и головой уткнулась Саше в плечо. От сказанного я ощутила смущение, ведь я впервые слушала о его сантиментах ко мне. И эти слова гораздо ценнее условных «Я люблю тебя» или «Ты моя навсегда».       — Дождливым днём я случайно выглянул в окно и увидел тебя с Владиславом Игоревичем.       «О нет! — всполошилась я. — То есть Саша… Получается, он догадался с самого начала? И всё равно остался со мной как друг, хоть и держал дистанцию. Саша, Саша…»       — Я старался принять, ведь желал тебе только лучшего. И я правда радовался, что ты нашла любовь, но усвоил: мне рядом не место. Я бы хотел общаться с тобой, хотел дружить и иметь что-то больше, чем просто перекуры за корпусом, но влечение не девается в никуда, а я точно не хотел бы стать заменой или отдушиной после неудачных отношений. Поэтому я исчез.       «Да уж… Сам увидел, сам надумал, сам интерпретировал расставание, сам сделал выводы, сам решил исчезнуть. Какой самостоятельный! — злилась я про себя, не веря услышанному. — А может, стоило со мной побеседовать? Потому что влюблённость к Владиславу Игоревичу быстро прошла, а я осталась в неведении, почему меня кинул близкий человек, которого я считала своим другом».       — После смены я старался заглушить пустоту внутри, но получалось паршиво.       В университет пошёл, обрёл новых знакомых и завертелся в студенческих буднях. Часто думал о тебе, да и Игорь рассказывал, что вы общаетесь, так что я напивался ещё больше. Ну а там драка, лом, отключка.       После комы я проснулся в больнице, возле — никого. Вокруг — сплошное белое пятно, я с трудом различил себя, гипс и перевязки с ног до головы. Я думал, это конец: больше не оправлюсь, стану инвалидом, буду ездить на коляске.       Я отрубался, включался, отрубался, включался, а затем оп — Андрей рядом. Началась суматоха вокруг с отцом, лечением, полицией. А к новому году всем стало по барабану и мы с Андреем остались одни. Впервые за четыре года я провёл праздник трезвым: мы слушали поздравление президента, смеялись, шутили. И это был потрясающий новый год: правда — при таких обстоятельствах лучше и не представить.       Меня выписали, но дома творился тихий ужас. Мать затравила Катю, приводила постоянно каких-то мужиков и «отрывалась на полную». А я лежачий: ни ходить, ни драться не могу. Катя помогала мне, а я старался с ней разговаривать, чтобы она не слышала, что происходило с матерью в спальне. Через несколько месяцев сняли почти весь гипс, кроме ноги, и я смог отстоять свой дом.       — Видела бы ты, как я с костылями научился драться. — Саша хохотнул.       К лету я оправился и продолжил жить, как жил.       — А потом я сопровождал Катю и встретил тут тебя. — Он неспешно коснулся моей щеки. — Ты так же прекрасна, как и тем летом, и я уловил, что чувства, которые я подавлял, вспыхнули с новой силой и не позволяли от них отказаться. Но мы уже не те, и поздно строить что-то на воспоминаниях.       «Не поздно! — в разуме кричала я. — Было бы не поздно ни через год, ни через пять, ни через десять. Мы оба изменились, но мы, как и прежде, близки по духу».       Я смотался в полицию, подписал бумаги о судимости и сбросил эту ношу. Я свободен. На дискотеке я отрывался как в последний раз, ведь впредь жизнь заиграет другими красками, и я жаждал наслаждаться каждой минутой.       — Заснул в твоей кровати и проснулся утром от звонка: случился пожар, и мать умерла. Я понял, что это конец. Да, моя мать была алкоголичкой. Да, она не занималась моим воспитанием и вообще забила на детей. Да, она нанесла Кате непоправимые психологические травмы. Но она была моей матерью, и в детстве, когда я ещё был маленьким, она любила меня сильнее всех. Я приехал в бессилии, но со мной осталась ты. Ты смотрела на меня сияющими глазами и видела надежду там, где, казалось, её нет. Ты верила в меня, помогала, дарила тепло и вселяла оптимизм. Ты — чудо, которого так не хватало в моей жизни. Спасибо, что ты есть.       Саша обеими руками взял меня за лицо, взглянув ласково-ласково, наклонился и поцеловал. После его слов слёзы сами выпадали из глаз, но я стеснялась дать себе волю. Мир вокруг исчез, оставив только нас двоих.       Но что-то внутри возражало, и я разорвала поцелуй. От откровений Саши мне хотелось лезть на стену, ведь его прошлое с трудом укладывалось в голове. И как бы он ни показывал волевой характер, я всё равно испытывала долю жалости к дорогому мне человеку.       Саша окинул меня в замешательстве, и я тотчас ринулась к нему в объятия. Я схватила его так сильно, что он закашлялся, но я не собиралась отпускать. Для меня искренние объятия говорили гораздо больше, чем поцелуи и прикосновения. В них я могла подарить всю любовь, что жила в сердце, а сейчас я хотела отдать её Саше полностью.       — Знаешь, три недели назад, когда я приехала в «Лесной», я думала, что самое лучшее лето уже прошло. Но возник ты. И теперь я заявляю с уверенностью: это — самое незабываемое лето в моей жизни. Спасибо тебе…       Мы стояли в объятиях, потеряв счёт времени, а затем продолжили путь.       — Игорь говорил, что ты писала зимой, — чуть смущённо сказал Саша. — Он часто упоминал, что ты спрашивала обо мне и тогда я уже думал, что стоило бы возобновить общение. Но всё откладывал, откладывал… Чувствовал из-за этого какой-то раздор в компании: ты общаешься с Асей, с Игорем, с Андреем, а мы — бегаем друг от друга. Но затем я попал в больницу, и эта идея канула в небытие. Собирался написать, когда с кровати встану, потом — когда оправлюсь, а дальше…       — А дальше приехал в лагерь? — Я усмехнулась, и Саша просиял в ответ.       — Ты меня когда-то спрашивала, верю ли я в судьбу. Я тогда засомневался. — Он почесал голову. — Когда я дружил с Адамом, я сильно углублялся в вопросы веры, изучал Библию и поверхностно разбирался в других религиях. После его смерти я пришёл к выводу, что я атеист, и верил только в себя. Но я не всемогущий, а твои слова заставили меня снова задуматься. Плыть по течению — для меня ужасная позиция, но верить в то, что всё не случайно и у судьбы на всё есть свои планы — имеет смысл. Не люблю перекладывать ответственность на высшие силы, но в моей жизни столько раз уже случались «стечения обстоятельств», что, кажется, я с тобой согласен.       — А как же теория вероятности? — с интересом вклинилась я в рассуждения.       — Очень много совпадений. Судьба — это антинаучно, но иногда хочется верить в то, что если что-то суждено, значит, это случится.       — Так, получается, ты не атеист?       — Ага… Я не атеист, не агностик и не фаталист. Но просто хотелось бы верить, что случайности — не случайны, так же как мы встретились с тобой в подходящий период жизни. Навряд ли это удача, так что да, скажем, что нам просто было изначально суждено быть вместе.       — Мы просто «те» люди в «то» время. — Я встала на носочки и чмокнула его в уголок рта.       — Это Игорь тебя научил? — с улыбкой прошептал Саша мне в губы.       — Ага. — Я кивнула, задев его нос своим.       История Саши потихоньку принималась умом, требуя задать больше уточняющих вопросов. Но я отбрасывала их прочь один за другим, ведь зачем торопиться? Я успею ещё разгадать больше и поразиться его поступкам, и позлиться на него из-за легкомыслия, и поплакать от безнадёги. Впереди у нас уйма работы, и нам придётся разобраться со всеми травмами Саши, чтобы в конце концов построить здоровые отношения.       И в этот миг я сообразила, что теперь я знаю о Саше почти всё: он буквально в одном рассказе вывалил на меня семнадцать лет жизни. А я? Я, конечно, более разговорчивая и вечно приплетала веселые или поучительные истории, только не факт, что по ним получится узнать о моём прошлом.       «Фактически, Саша ничего обо мне не знает. Только зачем ему моё прошлое, если вот она я — настоящая, не обременённая теми событиями?»       «Эх, Соня, Соня… — насмехался голос в голове. — Ты даже себе правду сказать не хочешь. Неужто думаешь, что Саше расскажешь всё, как есть, не утаивая?»       Пожалуй, Саша понимал, что у меня тоже есть скелеты в шкафу, и он выжидал, пока я буду готова их рассказать.       «Но ты готова!» — орал голос.       Даже если я о них расскажу, то что следом? Саша меня пожалеет? Посочувствует? Понимающе закивает в пустоту? Его прошлое куда более яркое, чем моё, и бесконечные рассказы о травле или семье вряд ли его поразят, так же как и смерти да зависимости. Он бы скорее посмеялся над несущественностью проблем юной Сони.       «Ну какая разница? Расскажи хотя бы в качестве равноценного обмена», — голос не унимался.       «Так пусть спросит. Я-то не против».       «Ты же в курсе, что Саша лишний раз язык не распустит, да? — Голос решил меня достать окончательно. — Он не спросит. Только если сама удочку закинешь».       Я мало хотела рассказывать о себе, но зато стремилась больше выведать о Саше: его «болевые точки» не давали мне покоя — я боялась случайно на них надавить и сделать хуже. А вот Саша в любом случае не сможет попасть на раны «той» Сони, ведь я её буквально уничтожила, скроив из лоскуточков нового человека.       Саша, точно уловив мои думы, спросил:       — А у тебя как с прошлым?       По спине пробежал холодок, и я, глубоко вдохнув, ответила:       — Да никак. Не воспринимаю его, не думаю о нём. Авось что-то и было давно, но я положила те воспоминания в дальний ящик и туда больше не заглядывала.       — Настолько было сложно?       — Нет, просто с появлением Ани мне хотелось быть старше и не думать о плохом. — Я замялась, и Саша осторожно взял меня за руку. — Считай, человек без прошлого, и даже для Ани я — скучная заурядная школьница.       Больше Саша не задавал неудобных вопросов. Наверно, он понял, что у меня тоже жизнь — не сахар, но делиться этим я бы не хотела даже с самыми близкими. Только если выпадет удобный шанс.       Мысли блуждали в голове, как утренний ветер кружился меж крон, и заводили меня туда, откуда я каждый раз с трудом выбиралась.       — Саш, я хотела спросить… — Из-за неловкости я уткнула глаза в землю. — А ты видел шрамы Андрея?       Саша тяжело перевёл дух и нахмурился, сняв очки. Он торопливо тёр линзы футболкой, но я видела, что он тянул время для ответа.       — Видел, — в конце концов выдал Саша. — Я не мог ему помочь.       — Почему? — Я поджала губы.       — Я был ему нужен, а меня рядом не было. Но, кроме меня, больше никто не смог.       — Зима? — ненавязчиво уточнила я.       — У меня не сразу вышло восстановить прежний образ жизни, и, к сожалению, я много потерял. — Саша еле-еле замотал головой. — Я потрогал его руку ещё в больнице. Андрей думал, что я ничего не вижу, а значит, не заметил. Но я понял. Игорь наблюдал за ним, но Андрей доверял абсолютно только мне. — Саша ткнул пальцем в переносицу, поправляя очки. — Когда его выписали, я думал о порезах и об Адаме… Андрей не хотел умирать: он просто не разобрался, как справиться с эмоциями. А ещё я вспомнил ту девочку, что вскрылась в ванной. Андрей не слабый — он выберется.       «Умно с уверенностью заявлять, мол, Андрей так не сделает — он не такой, — язвила я про себя. — Особенно учитывая, что от такой же уверенности один твой лучший друг уже покончил с собой. Работа над ошибками для тебя шутка?»       — Та девочка спрыгнула с крыши в сентябре. — Я развела руками. — Так что я, как и прежде, переживаю за Андрея, но он меня мало к себе подпускает.       Саша почесал подбородок:       — Мы вытащим его, тем более что в нашем строю пополнение.       «Вот именно, Саша. Ваше пополнение — это я. Если Андрей не доверяет полностью даже Игорю, то мне и подавно. Не "мы" должны его вытаскивать, а ты!»       Его слова меня каплю обнадёжили, хоть я и уловила: Андрея стоило вытаскивать не словами, а полной изоляцией от непутёвой семьи.

———————

      Подопечным требовалось разъехаться до полудня, но уже к одиннадцати их осталось всего трое. Я словно вела обратный отсчёт: когда родители забирали детей, от меня буквально отрывали по кусочку. Я чуяла, что, едва уведут последнего, случится непоправимое: я исчезну.       Особо тяжело оказалось распрощаться с мальчиками из пятнадцатой палаты. Каких бы проблем они мне ни создали, сколько бы нервов ни потрепали — именно с ними я стала настоящим педагогом.       Первыми приехали родители Коли и Вити. Близнецы так привязались к друзьям и лагерю, что уже направляясь к лестнице, кинулись обратно ко мне с объятиями и не хотели отпускать. Мне пришлось поговорить с ними по душам, и только тогда они со слезами отправились за взрослыми.       За Ваней приехала бабушка, хотя он впервые стремился задержаться в отряде. Когда пришло время прощаться, мы просто поблагодарили друг друга за смену и обнялись, как старые добрые друзья.       — Пусть вы и паршивая вожатая, но с вами было невероятно весело, — кинул он на прощание. — Вдруг повезёт ещё пересечься следующим летом.       Я улыбнулась, сдерживая истеричный смех от его слов. Пожалуй, Ваня — ребёнок только по документам, а в жизни он дотягивал до меня возрастом.       Последним из четвёрки забрали Юру. Его родители долго меня расспрашивали, как нам жилось с их чадом, и интересовались сменой. Мне хотелось вывалить им все «грешки» Юры, но, как настоящая вожатая, я говорила только хорошее: плохое быстро забудется, а тёплые воспоминания останутся навсегда.       После того как в отряде стихло, я отклонилась и вжалась в кресло. День только начался, а уже меня порядком измотал. Но домой не хотелось, и на этой мысли я чуточку взбодрилась. На лестнице послышались шаги, и я приготовилась к очередным взрослым, но спустя пару секунд дверь открылась и в холл вошёл Владик.       «Влад, катись колбаской, — не вслух злилась я. — Только тебя тут не хватало».       — Мы можем поговорить? — спросил он, взором показывая на выход.       Я устало вздохнула, и мы, спустившись, вышли из корпуса. Я собиралась идти в курилку, но Владик остановился у крыльца и достал пачку сигарет. Я автоматически собиралась ему воспрепятствовать, мол, здесь курить нельзя, но вовремя опомнилась: для него сегодня заключительный день в «Лесном» и он вряд ли сюда вернётся.       — Я хотел извиниться за то, что устроил ночью, — виновато протянул он. — Сам не знаю, что на меня нашло.       — Ничего. — Я пожала плечами. — Зато мы наконец-то смогли поговорить.       — Я немного помню. — Он насупился и поднял запястье. — Но я пришёл, потому что заметил на руке эту ленточку.       — Это на память, — сказала я, как ночью.       — Значит, это всё-таки была ты?.. — Он закусил губу, и я кивнула. — Спасибо, что помогла. Мне кажется, я начинаю понимать, что жить легче, если говорить друг с другом. В нашем возрасте, пожалуй, мало кто к такому приходит. А ещё… Когда ты поедешь домой?       — У меня в отряде осталось двое детей и Катя, так что, думаю, к двенадцати как раз и поеду.       — Я с тобой, — немедля бросил он, и я улыбнулась.       Мы докурили, и я поднялась в отряд, но на горизонте до сих пор не маячили родители. Оставшиеся подопечные — две девочки-подружки, которых точно заберут вместе, так что я отправилась в спальню в поиске отдыха.       Саша сидел за столом и крутил самокрутки: около него лежала кучка табака, бумага и фильтры. Он занимался этим ежедневно, и я каждый раз поражалась ловкости его пальцев, которые справлялись без специальной машинки.       В комнату постучались: я тут же подскочила с кровати и побежала открывать. На пороге стояла Катя, и в ней угадывалась встревоженность.       — София Александровна, а Саша у вас? — Её голос чуть дрожал.       — Да, заходи. — Я отошла вбок, и Катя нырнула в комнату.       — Са-аш, — бежала она к нему. — Там папа звонил. Обещал, что приедет минут через сорок.       Саша отложил очередную самокрутку и обратил на сестру внимание. От её слов он помрачнел, изнутри закусывая губы.       — Ты же не против, если мы на автобусе поедем? — Он старался звучать невозмутимо, но в голос прорывались нотки агрессии.       — Нет… — с сомнением ответила Катя.       — Ну, вот и славно. Я тогда ему сейчас сам позвоню, отменю.       По его виду становилось понятно, что ничего не «славно», но я не вмешивалась. И как только Катя вышла из комнаты, он схватил телефон и, пару раз тыкнув в экран, кинул на стол: из динамика послышались гудки.       — Саша? — удивлённо спросил мужской голос. — Что-то уже стряслось? Или должно стрястись?       — Не надо забирать Катю. — Саша силился сдерживать раздражение, но у него плохо получалось. — Я привёз — я увезу.       Где-то на заднем фоне у мужчины слышались звуки оживлённого шоссе, а под рукой тихо играла магнитола.       — Саш, ну не выдумывай. У меня как раз перерыв, я на машине сейчас её подвезу и всё. Хочешь, тебя тоже подкинем.       — Мы и на автобусе прекрасно справимся. Тем более что в документах только моя подпись, а ты как опекун не указан. — Саша косился на телефон и сдерживался, чтобы не скинуть звонок.       — Саш, это же формальности. Я просто хочу всё объяснить Кате, она точно не будет готова к тому, что ждёт её дома.       — Вовремя ты решил поиграть в заботливого отца, — проворчал Саша. — Ты уходишь и возвращаешься только в удобный для тебя момент. Но ты облажался ещё на первой попытке. Облажался, когда шестилетняя Катя отговаривала пьяную мать не вскрыться кухонным ножом, а ты кис в каком-то отеле. Помнишь? Конечно, не помнишь, потому что через три дня ты приплёлся как ни в чём не бывало.       — Саш, я…       — Я объяснял ей, что произошло. Я объяснял ей, почему ушёл папа. Я объяснял ей, почему мама пьёт. Я объяснял ей, почему на неё положили болт, почему в спальне стоны, почему дома алкаши, которые к ней пристают, почему в квартире обыск, почему в школе спрашивают, где папа, почему брат сторчался. — Казалось, Саша мог перечислять до бесконечности, но дыхания не хватало. — Я объяснял. Не ты. Я. И я объясню ещё, финальный раз.       После этих слов Саша просто сбросил трубку и обернулся ко мне. Весь диалог я сидела на другом конце кровати и делала вид пустоты.       — У вас ещё много детей осталось? — пытаясь унять гнев, спросил Саша.       — Две девочки, — сдавленно ответила я чуть пискляво.       — Я тут подумал… Может, ты с нами поедешь? Я просто отчасти не понимаю, как ей объяснить произошедшее, чтобы не травмировать, а ты для неё вроде как стала близким человеком, и тебя она послушает.       — Да я… конечно, без проблем, — отмахнулась я, каплю засмущавшись. — Только я не хочу по городу с вещами таскаться, а у меня их много, если что. Я бы лучше сначала домой зашла, и сразу к вам.       — О, так я помогу донести. Мы тебя у дома подождём и потом к нам поедем.       — Да уж, нас, видимо, целая толпа будет: Андрей, Влад, его друзья… — фыркнула я.       — Ну и ладно. — Саша хохотнул.       — Договорились, только… А ты придумал, как сначала объяснить Кате, кто я тебе теперь? А то странно же сразу переходить из статуса вожатой в статус… Девушки брата?       — Катя уже спрашивала меня об этом — я сказал, что так и так: мы теперь вместе. — Саша ласково смотрел на меня. — Она там чуть ли от счастья не прыгала.

———————

      Мы только что попрощались с Владиком, что специально тянулся за нами и никак не хотел уходить. Пришлось довести его до двора, и повезло, что жил он за пару кварталов от Саши. И теперь, сбросив весь «балласт», мы направлялись домой. Я специально шла не торопясь, оттягивая время, ведь до сих пор не подобрала нужных слов.       К горлу предательски подступала тошнота. Сейчас мне придётся вывалить весь ужас произошедшего на Катю, а я не готова к её слезам. Эта девочка пережила достаточно, и она точно не заслужила того, чтобы потерять ещё одного близкого. Да, пусть её мать была паршивым человеком и пусть она изо дня в день делала больно дочери. Но для детского сердца она всё ещё оставалась самой родной и любимой «мамой». И новость о её смерти — это тот удар, который мог стать для Кати решающим.       «Ладно, пусть Саша начнёт».       Подъезд. Лифт. Соседка. Тамбур… Глубокий вдох.       Саша отпёр дверь и первый шагнул в квартиру. Он вёл себя немного рвано, но не подавал виду. В его движениях Катя сразу же прочла неладное и напряглась, но пробрела следом. Я зашла в конце и захлопнула дверь.       Катя замерла у порога, вглядываясь в наши лица. Она вертела головой в недоумении, но на её лице появлялось лишь больше вопросов. Катя не решалась ступить в коридор, а мы застыли, ожидая её реакции. В конце концов, она поникла и в полтона спросила:       — А что произошло?       В светлых глазах теплилась надежда на что-то хорошее, но мы не решались ответить. Я посмотрела на Сашу, и он закрыл глаза, растворяясь в равнодушии.       — Кать, в общем… — Он наклонился к сестре: от эха голос становился невыносимо громким. — Пока ты была в лагере, в нашем доме случился пожар. К сожалению, выгорело всё, но у нас получилось сделать новый ремонт и теперь у тебя даже будет своя комната.       «Ох, Саша, умеешь же ты успокаивать…» — с сарказмом подметила я.       — А мама? Где мама?! — воскликнула Катя.       Саша невербально показал, что теперь моя очередь. Задержав дыхание на несколько секунд, я опустилась перед Катей на корточки и взяла её ладонь.       — Катюш, мамы больше нет, — мягко молвила я. — Я понимаю, что сейчас тебе очень больно и страшно. Но я хочу, чтобы ты знала, что ты не одна. Есть люди, которые любят тебя и заботятся о тебе, и я уверена: всё будет хорошо. Мы с Сашей рядом и будем поддерживать тебя, а главное — любить.       Катя дважды моргнула: на её глазах проступили слёзы, но она не дала им вырваться. И глядя на неё, я поняла: может, Катя — только ребёнок, но она — невероятно сильный человек.       — Так, значит, мы будем жить втроём? — осипшим голосом спросила она, переводя глаза на Сашу.       — Нет, Катюш, я пока живу у родителей. — Я легко качнула её за руку. — Но я обещаю, что буду приезжать к тебе так часто, как это будет возможно.       — Не переживай, Кать, — вклинился Саша. — Впредь в нашем доме не будет больше алкашей: только ты и я. Наверно, отныне мы действительно можем называть эту квартиру своим «домом».