Будь р/ядом

      Они молча заходят в кабинет Чимина. Юнги готов был провалиться сквозь землю, пока шёл через столы работников технического отдела, с любопытством оборачивающихся на них. Для него было позорным то, что ему пришлось идти через их столы в грязной рубашке, но хуже всего была ладонь Чимина, продолжавшая толкать его в спину.       Надо было оттолкнуть, сказать ему, что Юнги и сам вполне хорошо справится с задачей дойти до кабинета технического директора, намекнуть на то, что ему неприятно его прикосновение. Но Юнги не смог. Он пошёл на поводу своей слабости и позволил чужой ладони удобно устроиться на его лопатках так, словно там ей было самое место.       — Болит? — слышит он, когда они заходят за дверь, и не сразу понимает, что Чимин имеет в виду.       У Юнги всегда что-то болит. Его мысли причиняют ему боль. Он болит сам у себя. И внутри почему-то зудит от желания поделиться именно об этом. Рассказать о мучительных страданиях, которые он часто испытывает лишь от того, что приходится держать всё в себе.       — Не совсем, — качает Юнги головой, понимая, что речь идёт о его носе. Но физическая боль помогает ему справляться с душевной.       — У меня должно быть что-нибудь от ушибов, — произносит Чимин задумчиво и, подойдя к своему столу, открывает выдвижной ящик.       — Зачем вам в рабочем кабинете гель от ушибов? — интересуется Юнги, медленно приближаясь к нему, и смотрит на то, как Чимин активно роется в ящике.       Хочется спросить о том, занимается ли он всё ещё хулиганством, дерётся ли как раньше в обществе своих старых друзей, но Юнги кажется, что перед ним уже не тот Чимин. Что все его неуместные намёки на школьную жизнь не воспринимаются должным образом.       — Ну это гель не совсем от ушибов. От растяжения мышц. Иногда приходится пользоваться, если перетрудился в спортзале.       Как и ожидалось, Юнги получает ответ, который полностью уводит их от темы прошлого, и это хорошо. Ему и самому надоело в каждом слове, в каждом взгляде и вопросе видеть школьного обидчика. Безумное желание забыть на мгновение о том, что всё было в прошлом, одолевает им, и он отходит от стола, тяжело вздыхая. Мокрая рубашка напоминает о себе сильным дискомфортом.       — Вы сказали, у вас есть запасная рубашка?       — Да. Не волнуйся, она в твоём вкусе, — усмехается он, поднимая на него глаза, и показывает взглядом в сторону двери. — Можешь переодеться там.       Юнги ничего не говорит. Он быстро заходит за дверь, торопливо снимая пиджак, и расстёгивает рубашку. Ему нужно поскорее убраться из этого кабинета и вновь отвлечься на работу. Он провёл сегодня слишком много времени в обществе Чимина, который проявляет к нему совсем не то отношение, к которому он привык. Это вводит Юнги в замешательство, что он путается в том, как самому с ним себя вести.       Он сосредотачивает своё внимание на ванной комнате и подмечает про себя, что Хосок был прав. Кабинет технического директора вполне удобно обустроен. Тут и раковина с краном, свой личный туалет и даже небольшой поддон с душевой лейкой. Юнги мог бы подшутить над Чимином, обвинить его в том, что он неплохо так устроился. И тот, скорее всего, так же ответил бы ему в шутливой манере. Но между корпоративным секретарём и членом совета директоров недопустимо подобное взаимодействие. Оно бывает лишь между хорошими знакомыми, которыми они с ним постепенно становятся.       Надо это всё пресечь.       — Юнги, я захожу, — говорит Чимин, не давая Юнги успеть что-либо сказать, потому что он слишком погружается в свои переживания и не сразу реагирует, когда открывается дверь.       — Чимин, хотя бы в дверь уборной нужно стучаться! — возмущается он, пряча руками свой голый торс, и поворачивается спиной.       Юнги понимает, что между мужчинами не должно быть стеснения своей наготы, однако щёки всё равно багровеют от смущения и волнения о том, как он сейчас выглядит.       — Да… — слышит он за собой, с трудом различая чужой голос, — прости… я… принёс рубашку.       — Спасибо, — так же тихо отвечает Юнги, протягивая ладонь назад, и старается взять её, не поворачиваясь к Чимину лицом. Однако рука так и не касается ткани, и ему приходится размахивать ею в надежде схватиться за рубашку и поскорее одеться.       — Юнги?       Юнги уже не в первый раз подмечает то, какой у Чимина нежный и тонкий голос. В этот раз он звучит заботливо, с осторожностью. Голос, что не раз повышался на Юнги и произносил отвратительные нецензурные слова, удивляет его своей упоительной мелодией, что кожа покрывается мурашками от того, как произносят его имя.       Имя Юнги губами Чимина греет его и в то же время заставляют волосы на руках вставать дыбом.       — Что? — грубовато спрашивает он и поворачивается, чтобы взяться за рубашку.       Юнги заставляет себя чуть выпрямить плечи, чтобы выглядеть увереннее в себе и показать Чимину, что он больше не тот хилый мальчишка из их прошлого, который вечно горбился из-за тяжёлого рюкзака и желания защитить самого себя, укутавшись в собственное тело.       Чимин молча протягивает пальцы к его груди, и Юнги, опустив голову, замечает лёгкое покраснение на своей влажной от кофе коже. Надо толкнуть его, внушает он себе и просто ждёт момента, когда кончики пальцев преодолеют воздушный барьер. Юнги пытается оправдать Чимина в своей голове, убеждая себя в том, что он не сделает этого. Не прикоснётся к нему, словно имеет на это какое-либо право.       Словно Юнги в этом нуждается.       Однако хрупкая ладошка крепко ложится на напрягшихся грудных мышцах и приятно охлаждает разгорячившуюся кожу, успокаивая её своей ледяной температурой. Юнги забывает дышать. Годы дыхательных практик разного вида уходят насмарку, потому что он пропускает важный для его тела вдох. Казалось, что его полностью облили тёплым кофе, потому что возгорается каждая клеточка. От злости, от смятения, от отвращения, от приятного ощущения тепла, заряжающим его изнутри. Чувства смертельным смерчем вращаются в непонятном направлении, создавая хаос эмоций и мыслей, и Юнги понимает, что, наверное, достиг апогея своих ментальных расстройств.       Он не может оттолкнуть ладонь Чимина.       Его наглость должна была вывести Юнги из себя, потому что Чимин продолжает трогать его, прекрасно зная, что к нему чувствуют и как ненавидят прикосновения. Его прикосновения.       Пальцы Юнги осторожно обхватывают тонкое запястье, замыкая их в кольцо, и застывают. Он молча смотрит Чимину в опущенные веки, губы содрогаются, давя друг на друга в страхе сказать что-то лишнее, а пальцы крепко сжимаются вокруг чужой кисти, зная, что могут причинить боль. Юнги с каждой секундой усиливает свою хватку, смотря на то, как Чимин облизывает губы и учащённо дышит, уставившись пристальным взглядом ему в грудь.       Надо его оттолкнуть, в энный раз приказывает Юнги себе, но не получается. Всё, что он может, это сдавливать ладонью запястье и прижимать его остужающие внутренний пыл пальцы к своей груди. Он хочет, чтобы Чимин рассердился, закричал, оттолкнул его с возмущением на то, что ему неприятно. Но парень продолжает стоять в той же позиции, лишь кусая губы, словно специально терпит болезненные ощущения ради того, чтобы Юнги стало легче.       И ему становится. Только он вновь не знает, от чего именно. Юнги никогда не любил причинять другим боль. Он не мечтал отомстить Чимину тем же. Поэтому в голову подкрадываются подозрения о том, что его успокаивают прикосновения ненавистного ему человека. Словно ладонь Чимина знает Юнги лучше, чем он сам себя.       — Выйди… те, пожалуйста. Я переоденусь, — больше выдыхает, чем шепчет, когда лёгкие вспоминают, как функционировать.       Юнги резко отпускает хватку своих пальцев и делает шаг назад, отбирая из другой руки рубашку. Он чувствует, что что-то происходит, однако хочет исчезнуть в тумане мыслей, которые никогда не дойдут до его сознания. Юнги не хочет знать, что происходит.       — Да, конечно, — не сразу отвечает Чимин и поднимает на него растерянный взгляд, будто его только что разбудили от насыщенного сна. — Думаю, надо бы и место ожога помазать чем-нибудь.       — Нет никакого ожога, Чимин, просто покраснение. Пройдёт, — пожимает плечами Юнги и не может заставить себя повторить свою просьбу.       Он впервые радуется тому, что его не услышали, потому что знает, что раздумья вновь нападут на него, как только он останется наедине с ними. Юнги сейчас слишком безоружен перед собственными демонами, в этой битве он определённо проиграет.       — Только не говорите, что у вас и от ожогов найдётся гель? — Лёгкая шутка — его последнее спасение во всей этой ситуации.       — Нет, — качает головой Чимин, смущённо улыбаясь, — думал, гель от растяжений и с этим справится. Лучше, чем ничего, нет?       Юнги неосознанно смеётся. Коротко, тихо, стараясь спрятать лицо, отпустив к пуговицам, которые он застёгивает слишком медленно для человека, торопящегося выйти.       — Мне нравится, когда ты смеёшься. — Всё, что ему нужно было бы услышать, чтобы как можно быстрее выйти из кабинета технического директора, как из пожара, что стремительно появляется сейчас у него на щеках.       Но Юнги опять проигрывает самому себе. Он смотрит на Чимина расширенными глазами и уже не пытается что-либо понять. У его разума есть дела поважнее. А именно смакование и повторение слов «мне нравится». Юнги нужно что-то сказать. Поменять тему или показать своё недовольство, но он продолжает улыбаться. Человеку, которого должен ненавидеть.       Юнги честно не помнит, в какой именно момент Чимин от человека, которого он ненавидит, превратился в человека, которого он должен ненавидеть.       — Вы говорите так, словно я вечно угрюмый хожу, — усмехается он в итоге, выбрав излюбленную тактику, которая в первый раз его не спасла, но других способов выживания он не знает. Юнги даже не знает, хотел бы он сейчас выживать, потому что Чимин продолжает смотреть в ожидании. — Ну, где ваш хвалёный чудо-гель?       Юнги оставляет верхние пуговицы не застёгнутыми и радуется, что Чимин не пялится на его тело. Что он пытается увидеть? Или сделать своими глазами? Что бы он не делал, Юнги начинает думать, что это работает. Иначе никак не объяснить того, как неожиданно холодно становится в уборной комнате, когда технический директор из неё выходит. Юнги никогда не верил в эзотерику и прочую метафизику, и считает, что стоит обрести веру хоть во что-то, раз эту пустоту внутри хотят занять.       Чимин возвращается уже через пару секунд, открывая на ходу крышку тюбика. Юнги ещё сильнее краснеет и останавливает его движением ладони. Этот парень, кажется, хочет сегодня исчерпать весь лимит помощи, которую Юнги согласен получить.       — Я сам. Уж с гелями я умею справляться лучше, чем с подносами, — говорит он, забирая из самонадеянных пальцев тюбик, и старается не зацикливать внимание на том, как его собственные коснулись чужой кожи. Предела прикосновений на месяц вперёд они также умудрились сегодня достигнуть.       — Так что же случилось там… с подносом? — спрашивает Чимин, и Юнги хорошо понимает, что именно он хочет узнать.       С каждым разом будет всё сложнее делать вид, что между Тэхёном и Чонгуком не горят искры влечения, которые даже он, со всей своей непроницательностью, смог заметить. А уж перед Чимином, умеющим легко читать людей, вряд ли получится долго это скрывать. Юнги надеется, что Чимин умеет легко читать всех людей, а не только его, и неосознанно качает головой собственному отражению, пока торопливо наносит пальцами гель на покраснение на носу и в области груди. Он опять волнуется не о тех вещах.       — Ничего не случилось. Лишь лёгкая осечка. Сам виноват.       — Судя по виноватым лицам тех троих, виноваты были они, — сердито произносит Чимин и хмурит брови, смотря на Юнги через зеркало над раковиной. — Ох, я задам им взбучку.       — За… чем…? — тихо выходит из губ Юнги, и пальцы неосознанно пытаются застегнуть последнюю пуговицу, которая уже застёгнута. Получается, ему там в коридоре не показалось. Чимин был зол.       — Как зачем? А если бы кофе был горячим? А если б нос сломал?       Это совсем не то, что Юнги спрашивал. И он уверен в том, что Чимин прекрасно знает, в чём был смысл его вопроса.       Притворщик.       Юнги путается. А кем именно притворяется Чимин?       — Всё в порядке, — отвечает он по привычному шаблону и улыбается ему контрольной улыбкой уголками губ, которая никак не убеждает.       Чимин продолжает хмуриться и смотрит теперь ему в глаза, даже не представляя, как сильно Юнги сейчас хотел бы побыть в его голове. Он должен знать, о чём думает этот парень. Он имеет на это право.       Противоречивые мысли высасывают из Юнги последние силы, и с этой минуты он начинает обратный отсчёт до того, когда они выйдут за пределы его уставшего и не желающего себя контролировать тела.       — Юнги, ты…       — Давайте спустимся в мой кабинет и всё же обсудим лендинг, — произносит он и для большей убедительности поправляет оправу очков, приподнимая металлический мост на переносице.       Взяв свой пиджак и аккуратно сложив его на предплечье, он берёт свои испачканные рубашку и галстук и прячет их под пиджаком. Нужно поручить Суён отправить его вещи в экспресс-химчистку, потому что носить одежду Чимина ему неприятно.       Должно быть.

*

      Юнги молча смотрит на Тэхёна, который не поднимает головы. Он доволен его виноватым видом. Может, для корпоративного секретаря это непрофессионально, ведь как-никак перед ним сидит внук президента компании, на которую он работает. Что хуже, это младший брат финансового директора, которого никому нельзя злить. Однако Юнги всё равно не может скрыть своей удовлетворённой улыбки, потому что видит в опущенных на свои колени глазах понимание того, что сделали что-то не так.       — Я вас слушаю, господин Ким, — расслабленно говорит Юнги, сидя перед своим моноблоком, и не может сказать ничего лишнего, потому что рядом с Тэхёном сидит его кузен.       Чимин часто тычет по своему планшету, иногда что-то записывая стилусом, и не замечает того, как на него иногда поглядывают краем глаза. Юнги сильно надеется, что не замечает, потому что взгляд то и дело цепляется за его задумчивый серьёзный вид. Нахмуренные брови, глаза, бегающие по экрану, чуть прикушенная передними зубами нижняя губа, редкие еле заметные родинки на гладком загорелом лице, блеск пирсинга на ушах — они слишком отвлекают Юнги от работы.       «Блять», — кричат изнутри, и Юнги хочется положительно кивнуть внутреннему голосу, давая знать, что он понимает. Он не должен так пристально рассматривать технического директора. Он и без того хорошо знаком с тем, как выглядит этот человек. Юнги видел Чимина в его самых худших проявлениях. Видел злость, ярость, надменность, дьявольский оскал, предвкушение, а недавно грусть, обиду, волнение и заботу. И всё это в свою сторону.       Юнги мог бы сказать, что очень хорошо знает Чимина, но он не знает ничего. Незнание всегда пугало его и заставляло делать всё, чтобы это исправить. Юнги был самым лучшим в классе, одним из лучших среди абитуриентов, самым лучшим в потоке и считал себя лучшим, когда его брали на работу, выбирая из ста трёх кандидатов на эту должность. Всё это результат его мотивации, полученной от нелюбви к незнанию. Юнги хочет знать наперёд, что его может ждать. Но с людьми такое не работает.       Что странно, с Чимином знание наперёд делает всё только хуже.       — Прости меня, Юнги. Я не должен был произносить тех слов… наверное.       Юнги резко поворачивает голову к Тэхёну, на мгновение забыв, что вообще ему говорил, потому что опять теряется в собственных мыслях, которые исправляют его, утверждая, что он теряется не в них, а в Чимине. Тот же, услышав слова кузена, поднимает голову и заинтересованно смотрит на парня рядом.       — Я… не про это. А про благотворительный вечер, — отвечает Юнги и незаметно качает головой, потому что Чимин откладывает планшет на колени и откидывается на спинку кресла перед его столом. Он не смотрит на корпоративного секретаря и, конечно же, не видит, как тот взглядом просит его не спрашивать.       — А что ты сказал, Тэхён? — Всё же спрашивает он и с любопытством прищуривается.       Когда они возвращались из его кабинета на двадцать третий этаж, Юнги попросил Чимина закрыть эту тему с подносом и кофе, потому что он по-настоящему в порядке. Даже синяка не останется. И он надеется, что пятна на рубашке тоже. Как оказалось, под согласным кивком Чимин имел в виду, что обязательно проигнорирует его просьбу.       — Сказал его секретарше, что она мне не нравится, — честно отвечает Тэхён, и Юнги закатывает глаза от его чрезмерной искренности. Может, им с Чимином реально провести Тэхёну тренинг по лжи?       — Она не моя секретарша. А стажёр-ассистент, который когда-нибудь займёт моё место, — исправляет он, потому что слишком любит такие детали. И чтобы показать, что Суён нужно уважать так же, как и его. — Вы не передо мной должны извиняться, а перед ней. Вы же извинились?       — А должен был? — Удивление в глазах Тэхёна раздражает Юнги, который не может решить точно: этот парень просто надменный и считает, что секретарша, по его мнению, не имеет права даже на незамысловатое «прости» или он чересчур инфантилен и это особенная черта всех внуков президента Ким?       — Слушай. За то, что человек честно признаётся в том, что ему кто-то не нравится, нельзя ругать, — вмешивается Чимин и хлопает Тэхёна по плечу, показывая ему свою поддержку.       Юнги сдержанно кривит уголки губ, стараясь не удивляться тому, что тот встал на сторону нового родственника.       — Да, конечно. Я полностью с вами согласен, — говорит Юнги, отчётливо проговаривая каждое слово, чтобы показать то, как иронично звучат его слова, сказанные человеку, которого он раньше избивал вместо слов. — Тогда почему на кухне Суён мне сказала, что Тэхён хочет её уволить? Что вы ей ещё сказали?       Юнги не верится в то, чем он сейчас занимается вместо того, чтобы обсуждать краудинвестинг и лендинг. Сидит в собственном кабинете и пытается разобраться в том, что один незрелый парень сказал его обиженной помощнице. Осталось позвать клоуна, который возьмёт их за ладони и заставит под музыку пожать их. А вся соль этого детского сада в том, что Юнги был тем, кто своей, на первый взгляд, невинной ложью его и создал.       — Сказал, что за холодный кофе могут и уволить, — пожимает плечами Тэхён так невинно, будто сказал что-то общеизвестное.       Юнги не сдерживается и опускает голову на ладони, громко вздыхая.       — И слава Богу, что этот кофе был холодным, — добавляет Чимин, на что Юнги, услышав сердитый тон его голоса, резко поднимает на него взгляд.       Тот раздражённо хмурится и смотрит на кузена так, словно Тэхён самолично ударил Юнги по носу. И даже если это было бы так, Чимина не должно это злить. Рассмешить — да, почему бы и нет? Разве раньше он не ради забавы физически над ним измывался?       — Если бы с Юнги что-то случилось…       — Давайте разъясним, — перебивает он и шумно кашляет, чтобы привлечь к себе внимание. И чтобы не слышать того, что Чимин хотел бы сказать, потому что его настороженность по отношению к нему создаёт слишком сложный для распутывания клубок сомнений и мыслей. — За холодный кофе не увольняют, это раз. И вы не имеете никаких прав увольнять моих стажёров, это два.       — Да, Чонгук мне уже сказал, — пристыженно бурчит в ответ Тэхён, пряча теперь взгляд от них обоих в сторону окна, которое вновь пачкается каплями дождя.       — Что… что он вам сказал? — дрожащими губами спрашивает Юнги, так как каждое представление того, что эти двое общались между собой, заставляет его спину и ладони покрываться холодным потом от волнения.       — Отругал, как провинившегося мальчишку, — с нескрываемой печалью усмехается под нос Тэхён, всё не поворачивая на них своей головы, и мечтательно смотрит в окно. — Сказал, что я не должен был так с ней общаться. Хорошо хоть не ударил за то, что обидел его невесту.       Это конец. Юнги в этом уверен. Тэхён не продержался неделю и всё же выдал его мерзкую ложь. Да ещё перед Пак Чимином, который удивлённо изгибает бровь и меняет взгляд от кузена к Юнги.       — Суён помолвлена с Чонгуком? — задумчиво тянет он и странно смотрит на Юнги. — Как интересно, — хмыкает Чимин, убеждая Юнги в том, что он обо всём догадался.       В особенности о том, что это провинность корпоративного секретаря, глаза которого округляются до максимальных размеров. Он надеется, что хотя бы в этот раз Чимин додумается до того, о чём его просят взглядом, и промолчит.       — Ничего интересного, — бормочет под нос Тэхён, наконец, возвращая своё внимание к переглядывающимся между собой парням, которые пытаются глазами обговорить то, что тому слышать не стоит. — Просто взял и похерил любовь всей своей жизни.       — Чонгук — не любовь всей вашей жизни, господин Ким, — твёрдо произносит Юнги и снимает очки, чтобы потереть от усталости переносицу. — Найдите себе другой объект восхищения, прошу вас, — добавляет он, когда тот скрещивает руки на груди, говоря о том, что не согласен с этим утверждением.       — Кто знает, может Чонгук реально его судьба? Не будь так категоричен, Юнги, — усмехается Чимин, которого, как кажется Юнги, очень забавляет эта ситуация.       Лучше бы над его ударом подноса по носу так потешался, потому что эта тема с бегающим за его коллегой внуком президента истощает всю энергию и убивает гордость. Не на это Юнги подписывался, когда приходил в эту компанию.       — Так и знал, что ты такой же романтик, как и я. — Тэхён радостно улыбается, и его глаза озаряются надеждой.       Юнги понимает, что надо сразу же потушить эти искры, пока не разразился пожар, способный утащить его с собой, но лишь заикается на полуслове, так как Чимин не убирает с него своего пристального взгляда, когда кивает этим словам. Щёки, как обычно, горят от смущения, а в голове проносится навязчивая и очень дурацкая мысль, на которой он даже зацикливаться не будет.       Потому что не может быть такого, чтобы Чимин думал о нём, когда говорил о романтике.       — Мы можем вернуться к работе? Что там с лендингом? — деловито спрашивает Юнги, надевая очки, и утыкается в моноблок, за которым можно не видеть улыбку на лице Чимина.       Хотел бы и он так же усмехнуться, а потом рассказать его кузену о том, что Чимин никакой не романтик. Он злое чудовище, неспособное любить, и такие люди, как он, лишены хороших светлых чувств. Но Юнги считает, что ему пора прекратить на время врать, потому что ложь уносит его на неверный путь, из которого сложно найти выход.       К счастью, у корпоративного секретаря получается вернуть внимание кузенов к обсуждению темы организации благотворительного вечера, и они уже не отвлекаются на глупые темы о романтике и любви всей жизни. На середине встречи к ним присоединяется Хосок, которого Юнги зовёт больше для моральной поддержки, но друг оказывается профессионалом своей сферы. Он предлагает хорошие идеи по привлечению большей аудитории к мероприятию и даже договаривается с лучшим копирайтером страны, который должен написать текст для их веб-страницы.       — Я обсужу с веб-дизайнером, а то мне не нравится параллакс-эффект на том шаблоне, что он мне отправил, — говорит Чимин, оставшись с Юнги наедине в кабинете, когда Тэхён уходит на какую-то вечеринку, а Хосок слишком незаметно исчезает, что он не сразу осознаёт того, как стало тихо и перестала ныть голова от болтовни и громкого смеха.       — Чимин, — произносит Юнги, ловя себя на том, что ему стало слишком привычно называть технического директора по имени. Настолько, что он признаётся себе в том, как иногда хочет побыть с ним наедине ради того, чтобы не обращаться к нему как к директору Пак. — Уже конец рабочего дня. Два часа, как конец, — говорит он, смотря на наручные часы, и показывает взглядом на то, как за окном горят мелкие огни ночного города.       Он видит в его глазах искреннее удивление, и сам так же не верит в то, что они провели полдня вместе. В основном, обсуждая работу. Однако факт остаётся таковым — Юнги привыкает к этому парню. Он может обвинить его в коварном плане, потому что Чимин мог бы и не проводить столько времени в его кабинете ради одной веб-страницы, которая должна будет привлечь внимание акционеров к стартап-проектам, в спонсировании которых и заключается вся их благотворительность. Идея, принадлежавшая Ким Тэхёну, каким-то образом заинтересовала их обоих так, что они отдались ей больше нужного.       Юнги лишь боится, что дело было не только в идее.       — О, — всё, что выходит из пухлых губ, и Юнги ждёт, когда Чимин встанет и выйдет.       Ему самому осталось несколько незавершённых дел, связанных с юридическими аспектами новых договоров с акционерами. Юнги стыдно перед самим собой, ведь он отложил свои прямые обязательства ради поручения, никак не связанного с его должностью. Он оправдывает себя тем, что не мог переложить эту задачу на Чонгука, который остаток дня провёл в разъездах с председателем, и подумывает о том, чтобы и дальше использовать этого парня в качестве объяснения того, почему ему так понравилось работать над обсуждением благотворительного вечера.       — Вы… можете идти, — неуверенно произносит он, когда молчание становится слишком неловким, так как Чимин продолжает сидеть на месте и смотреть на него с ожиданием.       — Чёрта с два, — нахально ухмыляется тот и нагибается над столом, по-хитрому кривя губы в улыбке. — Выйдем вместе.       — Если вы думаете, что я буду опять обсуждать с вами тему с господином Кимом и ассистентом Чон…       — Вообще-то, я хотел попросить тебя подвезти меня, так как в дождь сложно найти нормального таксиста. А ты знаешь, я их без того терпеть не могу, — перебивает Чимин, и Юнги глотает слюну, откидываясь чуть назад. — Но хорошо, что напомнил. Обсудим в дороге.       Он встаёт на ноги, нагло не ожидая ответа, и два раза хлопает в ладони, чтобы его поторопить.       — Ты мне ещё мою рубашку должен вернуть. На мне она всё-таки лучше сидит, — добавляет он, заставляя Юнги всё-таки подняться и недовольно надуть губы.       Его собственную рубашку с пиджаком так и не доставили, и он уже успел не раз приказать Суён позвонить в химчистку, чтобы пожаловалась. Сам он этого не смог бы сделать, потому что всегда слишком вежлив, когда требует свои права.       — Шучу, Юнги, — смеётся Чимин через несколько секунд, но тот не понимает, что именно из сказанного шутка. — Рубашку можешь оставить себе.       — Не нужна мне ваша рубашка. Верну её завтра же, — бурчит он, не скрывая обиды в голосе, и выключает моноблок, потому что знает, что дальше работать не сможет. Не после того, как кабинет начинает казаться ему слишком тёмным и одиноким от одной только мысли о том, что Чимин сейчас уйдёт.       — Ты в курсе, что ты похож на котёнка, когда дуешься?       Он издевается. Юнги на все сто процентов, до последней сотой и тысячной, уверен в том, что Чимин издевается сейчас над ним. Он смотрит на него с умилением в глазах и широко улыбается, словно не в себе. Юнги даже сомневается в трезвости этого парня, хоть и он практически не покидал его кабинет, чтобы успеть так напиться.       Однако Чимин светит всеми зубами и продолжает смущать Юнги своим взглядом, заставляя его сильнее хмуриться. Само собой, не хочется выглядеть милым животным в глазах старого обидчика, уж тем более, члена совета директоров. И надо бы перестать так открыто выдавать свои эмоции, хотя бы прямо сейчас. Но Юнги застывает с тем же выражением лица, которое совсем не убеждает Чимина в том, что он сейчас серьёзен. В голове он проигрывает его слова снова и снова, и ему становится… смешно.       Внезапно для самого себя, Юнги смущённо смеётся, стараясь держать свои губы смирно, однако те всё равно выдают его тихий смешок, который он пытается спрятать, делая вид, что поправляет канцелярию на своём всегда аккуратном столе. Он опять забыл назначить сеанс с психотерапевтом, проносится в голове, ведь нервы сдают позиции.       — Но улыбка тебе всё же больше подходит. — С этими словами Чимин навеселе выходит из кабинета, оставив Юнги в ещё большем замешательстве стоять за столом и смотреть себе в спину с недоуменной улыбкой.       Еле как успокоив свой смех и прекратив улыбаться, он пытается привести мысли в порядок, потому что он слышит за открытой дверью, как тот вызывает лифт. Спрашивать о том, хотят ли его подвезти, Чимин, кажется, не собирается, и Юнги подсознательно радуется этому. Он боится того, что не смог бы ему отказать, попроси Чимин его об этом прямым вопросом. Лучше выполнять это задание, как очередной приказ, чем терзаться в сомнениях того, что он согласился, потому что ему захотелось побыть с Чимином ещё немного времени.       До парковки они доходят молча. Юнги чувствует лёгкое волнение от того, что ему придётся провести ещё как минимум двадцать минут в обществе Чимина. Он любит молчать, но с этим парнем ему почему-то совсем не хочется этого делать. Можно обсудить работу или понадеяться на то, что Чимин сам откроет какую-нибудь тему для беседы, но тот никак не помогает. Они без слов садятся в его машину и выезжают из парковки, и за это время Чимин ничего не произносит, задумчиво следя за тем, как за окном на дороге высыхают следы дождя.       В голове Юнги проносится тысяча вариантов по уничтожению тишины: поговорить о погоде, о еде, о политике. О чём угодно. Он даже готов напомнить ему о теме с Тэхёном и Чонгуком, потому что молчание становится не то чтобы неловким. Оно настораживает. Чимин о чём-то переживает, и Юнги хотелось бы узнать об этом.       В итоге он выбирает самый оптимальный вариант. Включает свой плейлист, старательно выбирая нужную песню, которая не должна вызвать никаких вопросов и смущения, и старается отвлечь себя дорогой. Ещё лучше, успокаивает себя Юнги. Они с Чимином слишком много общаются для чужих друг другу людей, некогда бывших врагами. Ему нужно отдохнуть. В особенности от этого парня.       Музыка всегда помогала ему расслабиться. Когда-то Юнги считал даже, что она его защищает. Она отгораживала его от других людей, не позволяя услышать лишнего. Юнги частенько приходил в класс или университетскую аудиторию в наушниках, в которых всегда играла любимая музыка, показывающая остальным, что ему приятнее побыть наедине с самим собой и приятной мелодией, чем общаться с кем-то на бессмысленные темы, отнимающие у него лишь время и энергию. После того, как он выпустился из университета, её заменила работа, но Юнги всё равно старался уделять ей достаточно времени, иногда позволяя себе даже задержаться в машине на несколько минут, чтобы дослушать ту или иную песню.       — Юнги, — не сразу различает он мягкий голос Чимина и, повернув к нему голову, замечает его полуулыбку, — ты в курсе, что ты бормочешь слова песни так, словно произносишь молитву? — тихо смеётся и смотрит тем самым взглядом, которым одаривал его в кабинете несколькими минутами ранее.       Юнги быстро отворачивает голову на лобовое стекло, следя за дорогой, и глотает комок слюны, ощущая, что в горле сильно пересохло. Он очень надеется, что из-за того, что он усиленно подпевал под один из любимых треков. Ему становится неловко и стыдно, и он тянется к магнитофону, чтобы выключить песню, но не успевает этого сделать. Его опережают пальцы Чимина, касающиеся регулятора громкости, чтобы чуть поднять её. И словно этого было недостаточно, тот начинает петь за певцом, иногда пропуская некоторые моменты, которые ему неизвестны.       Но Юнги всё равно удивляется. Чимин не просто знает эту малоизвестную песню. Чимин без стеснения подпевает ей своим нежным бархатным голосом, заставляющим жадно глотать воздух ртом. Юнги не нравится ощущение нехватки воздуха, но ему нравится то, что он слышит.       — Burning, burning all the bridges that you've made, — поёт Чимин, кивая под ритм бита, и несильно толкает ладонью Юнги в плечо, — ну же. Подпой мне, я плохо знаю слова, — смеётся он, отчего тот неосознанно кривит губы в смущённой улыбке.       Чимину не приходится долго его уговаривать, потому что Юнги не может удержать своего желания присоединиться.       — I set fire to the bridge. But you, you gave, you gave me the match, — почти в унисон исполняют они, искренне наслаждаясь процессом и активно двигаясь под мелодию.       Они на время забывают о том, кем являются друг другу. Юнги просто отдаётся моменту. Приятному, давно не испытываемому ни с кем, моменту, который он обязательно будет вспоминать с улыбкой.       Когда песня сменяется следующей, они с улыбкой замолкают, и Юнги боится повернуть на Чимина голову, потому что смущение вновь занимает его покрасневшие щёки. Он совсем не жалеет о том, что на пару минут потерял над собой контроль, считая, что вполне заслужил подобной разгрузки. Волнение как рукой сняло. Юнги будет даже не против провести остаток дороги в молчании, однако понимает, что смотреть на Чимина ему с каждым разом становится сложнее.       Потому что он перестаёт видеть в нём ненавистного человека. Это его обескураживает.       — Ты голоден? — внезапно спрашивает Чимин, и Юнги вынужденно поворачивает на него голову, подмечая про себя, что в этот раз он всё же не спутал педали. Кажется, он начинает привыкать к словесным выпадам Чимина, когда он за рулём.       — Есть немного. — Его собственный честный ответ удивляет Юнги больше, чем сам вопрос. Он понимает, что после него может последовать предложение вместе покушать, и Юнги должен был бы ответить отрицательно, так как совместные приёмы пищи не должны стать их традицией.       — Может, остановимся? Здесь неподалеку раньше продавали омук, безумно захотелось сейчас. В Токио такого не найдёшь.       — У вас в Токио не было корейских районов? — усмехается Юнги и в собственных мыслях отвечает Чимину, что не будет нигде останавливаться, уж тем более, есть с ним. И если так сильно тянет, то Юнги может бросить его на обочине, пусть дальше делает, что хочет.       Так ему хотелось бы произнести вслух, но этот ответ не выходит за пределы черепной коробки, а рука своевольно поворачивает руль, направляя машину в сторону парка, у которого можно припарковаться.       — Есть, но это другое. Корейское блюдо не приготовишь из японской рыбы, которая дышит японским воздухом. Наша еда пропитана… нами, — объясняет Чимин, на что Юнги с пониманием кивает.       — Только не говорите, что вы решили вернуться в Сеул ради нашей еды, — усмехается он, проезжая мимо улиц, на которых стоят многочисленные прилавки и автофургоны с различными видами уличной еды. Даже не скажешь, чтобы их владельцы волновались из-за участившихся в последние дни дождей, которые идут так же внезапно, как их с Чимином совместное времяпровождение.       Юнги ощущает, как в животе начинает беззвучно урчать от голода, но он уже договорился с самим собой, что просто подвезёт Чимина и уедет домой. Он вообще не любит кушать на улице.       — Из-за отца, на самом деле, — отвечают ему, и Юнги хочет задать очередной вопрос, который никоим образом не должен его интересовать. — О, останови здесь! Я вижу того дядюшку с омуком. Ты с ума сойдёшь от его еды.       — Подождите, — останавливает он восхищённый поток комплиментов, — я не собираюсь с вами есть. Я… лишь подбросил вас.       — Ты же сказал, что голоден. Немного. — Сильное разочарование в глазах Чимина заставляет лицо Юнги менять своё выражение от хмурого к непонимающему.       Он совсем не знает, как трактовать то, как этот парень ведёт себя по отношению к нему. Юнги уже не повторяет самому себе о том, что они не друзья, потому что ему начинает казаться, что Чимин считает иначе. Факт того, что они притворяются незнакомыми, не даёт ему прямо спросить у него об этом, и Юнги приходится лишь подыгрывать ему, желая взять в руки сценарий и просто читать по тексту то, что нужно говорить дальше.       — Чимин, это…       — Я не хочу есть в одиночестве. Ты же обещал мне быть рядом.       Юнги вновь теряет силы и уверенность. Не успел он придумать, что сказать, как Чимин в очередной раз разоружает его своими словами и взглядом, полным надежды. Его голос не звучит как приказ и обвинение в невыполнении договора. Он непритворно просит, что Юнги даже уверен, откажись он, Чимин не стал бы его насильно заставлять.       Но ему не хочется отказываться. Оправдание причиной того, что обещания надо выполнять, не сработает. Не в этом случае. Здравый смысл кричит о том, что им опять хотят манипулировать, и Юнги мысленно радуется тому, что осознаёт это. Значит, сможет вовремя соскочить.       Он положительно кивает, растерянно смотря на уставившиеся на него глаза, и затем паркуется у обочины.       — Спасибо, — говорит ему Чимин, когда он заглушает двигатель.       Юнги кривит улыбку, стараясь долго не смотреть на него. Чимин слишком часто его благодарит, и он пока не знает, нравится ли ему эта его черта. Сознательно он понимает, что это показывает то, что Чимин считает нахождение Юнги с ним не чем-нибудь само собой разумеющимся, однако всё равно хочет подметить какой-нибудь подвох в его словах. Вряд ли это простая вежливость.       — На улице может быть прохладно. — Он показывает взглядом на свою рубашку, на Юнги и делает то, что заставляет того крепко взяться за его запястье.       Чимин хватает пальцами воротник своей кожаной куртки, собираясь снять её. Юнги несколько секунд смотрит на его запястье, сжатое им, и меняет взгляд на застывшего Чимина. Это не должно стать привычкой, думает он и сразу же отпускает пальцы.       — У меня есть бомбер на заднем сидении. Не стоит, — торопливо отвечает Юнги, а в голове умоляет его перестать. Перестать так присматривать за ним, словно пытается компенсировать то, что делал в школьные годы.       — Ну смотри. У меня под курткой всё равно пиджак, — пожимает он плечами, даже не догадываясь о том, что своей якобы невзначай предложенной заботой рушит годами построенные подсознательные установки. — Моя рубашка идеально сочетается с моей курткой, — хихикает Чимин, и Юнги радуется тому, что он переводит эту ситуацию в шутку, ведь тогда он может сделать то же самое.       — Не надо. Этот пиджак на вас в одном и том же тоне с вашими брюками не должны видеть в народе, — усмехается он, дотягиваясь до бомбера на заднем сидении. — В компании хотя бы после ваших розовых волос уже ничем не удивишь.       — Звучит, как вызов, — смеётся Чимин, хитро прищурившись, и, подмигнув искажающемуся в панике лицу Юнги, быстро выходит из салона.       — Прошу вас, только фрик-шоу не устраивайте. Нам достаточно вашего кузена в пижаме, — кричит он ему вслед, торопливо открывая дверь, но его не слышат.       Чимин вальяжной походкой идёт по тротуару, определённо наслаждаясь тем, как своими фразочками заставляет корпоративного секретаря возмущаться. Закрыв дверь на блокировку, Юнги догоняет его и на ходу надевает бомбер.       — Чимин, я…       — Так что там насчёт Тэхёна и Чонгука? — спрашивает он, остановившись, когда Юнги встаёт рядом, и уже без капли забавы на лице смотрит на растерявшегося парня.       — Я же говорил, что ничего нет. Даже не произносите их имена в одном предложении, — отрицательно качает он головой так сильно, надеясь навсегда выбить из планов Вселенной как-либо их толкать друг к другу.       — Юнги, я же не дурак, — начинает Чимин и вновь идёт вперёд вдоль парка. Юнги кивает его словам, честно соглашаясь с этим. Будь он глупее, всё было бы намного проще. — Суён — девушка твоего друга, который совсем не казался мне сегодня расстроенным тем, что она помолвлена с Чонгуком из твоего отдела. Тем самым Чонгуком, в которого влюблён мой кузен.       — Простите меня, если это прозвучит грубо, — отвечает Юнги, понимая, что по-другому не сможет отделаться от его любопытства, — но вас это не должно касаться. Это личная жизнь работников, в которую мы не должны вмешиваться.       Ему становится неприятно от сказанного противоречия, потому что он буквально это и сделал. И судя по тому, что Чимин одобряет интерес Тэхёна к Чонгуку, вряд ли он поймёт, что причина его вмешательства была в сохранении порядка в отделе.       — Рядом с ними ты бледнеешь и очень очевидно о чём-то переживаешь. В это я могу вмешаться? — спрашивает Чимин, смотря себе под ноги.       Юнги на секунду останавливается, но вынужден сразу же продолжить свои шаги, чтобы не упустить этого парня.       — Нет, — даёт он свой запоздалый ответ и даже не знает, соврал ли. Ощущения от этого слова дискомфортные, как если бы они были ложью, но Юнги уверен, что положительный ответ также давил бы на грудную клетку своей фальшью.       Сам вопрос был совсем неправильным, противоестественным. Его не должно существовать, уж тем более он не должен был когда-либо быть озвученным. Но у Чимина отсутствуют пределы правильного и нормального, Юнги раз за разом в этом убеждается.       Чимин не смотрит на него и продолжает медленно идти. Юнги знает, что в этот раз его услышали, осталось увидеть, будут ли его слушать. Что-то тёмное внутри изъявляет своё нежелание этому, требует, чтобы в его жизнь всё-таки вмешались. Он успевает заткнуть эту нечисть, пока оно не озвучило его внутренним голосом то, что Юнги хотел бы, чтобы тем, кто будет вмешиваться в его жизнь, был именно Пак Чимин.       Надо бежать. Но от самого себя далеко не уйдёшь. Юнги пробовал. Он пробует это до сих пор и знает, что это невозможно. Чимин пробуждает в нём новые спектры чувств к себе, крайне отличающиеся от тех, к которым он так приспосабливался и с которыми научился уживаться. Но в этом и состоит природа Чимина: с ноги врываться в его жизнь и насильно заставлять перестраиваться под себя.       — Чимин, — зовёт он, так как его молчание заставляет Юнги ощущать вину. Знать бы, за что сейчас он её опять чувствует. — Насчёт господина Кима. Я знаю, что вы не против того, чтобы он ухаживал за ассистентом Чон. Но это неправильно. Его могут уволить за флирт с внуком президента. Что хуже, Чонгук может не найти потом работу, потому что это непрофессионально. Вашему кузену же ничего не будет от этих отношений. Лишь какая-нибудь скандальная статейка в жёлтой прессе, которая, наоборот, привлечёт к нему внимание и повысит его рейтинг среди инфлюэнсеров.       Чимин молча продолжает идти и замирает, увидев тот самый прилавок, в котором продают омук. Он поднимает на Юнги радостный взгляд, полный предвкушения, и тянет его за ткань бомбера в сторону прилавка. Тому приходится последовать за ним, додумывая про себя, что его речь всё-таки была произнесена не в пустоту.       — А ты добрее, чем пытаешься казаться, — говорит он через несколько минут, когда они стоят уже с длинными шпажками, на которые нанизаны рыбные блины, и, подувая, пробуют лакомство.       Юнги подмечает про себя, что Чимин был прав: у дяденьки, который его приготовил, золотые руки.       — Вы о чём? — спрашивает Юнги, не сразу отвлёкшись от еды. Он думал о том, стоит ли сказать Чимину о его очередной правоте насчёт еды. Но решил оставить своё мнение при себе, предугадывая то, что тот посчитает, что можно наглеть дальше и заставлять Юнги впредь всегда с ним питаться в таких местах.       — Я про твоё волнение о Чонгуке. Это очень… мило, — усмехается он, не поднимая глаз от омука. — Хотя мне кажется, что они реально нравятся друг другу.       — Чонгуку нравится господин Ким? — удивляется Юнги на повышенных тонах, и рука со шпажкой опускается вниз.       — Ага.       Такого ответа ему мало, но Чимин не торопится давать развёрнутого объяснения, увлёкшись едой. Юнги полностью теряет аппетит, который заменяется лавиной переживаний о том, что если это правда, то он больше не сможет ничем помочь. Хаоса не миновать. Он плохо знает, каким бывает Чонгук в амурных делах, но что-то ему подсказывает, что даже в этом он будет идти до победного. А если ещё узнает, что Тэхён хочет позвать его на свидание, то можно не терять сознание, если Юнги однажды случайно увидит их в интимных позах где-нибудь в конференц-зале.       — Помогите, — шепчет Юнги и пытается в уме сосчитать то, сколько раз он уже просил у Чимина помощи.       Боги то и дело ставят его в такое положение, где он знает, что не справится самостоятельно, или Юнги просто нравится получать поддержку этого парня?       Самого Чимина его слова заставляют опешить, что он даже перестаёт жевать и медленно поднимает на него взгляд. Юнги ожидает увидеть на его лице злорадство, удовлетворение от очередной победы над слабаком, который готов пресмыкаться перед ним ради его помощи. Но тот осторожно кивает, по-доброму улыбаясь.       — Я поговорю с Тэхёном. Объясню ему, что да как. Надеюсь, ты перестанешь переживать из-за этого и не будешь больше придумывать нелепые сплетни.       — Я не придумываю сплетни, — недовольно бормочет Юнги и поворачивает голову, стягивая зубами оставшийся кусок блина, который заполняет собою всю полость его рта.       — Ну извини меня. Ложь о том, что Суён — невеста Чонгука, просто гениальнейшая идея по разлучению двух родственных душ, — смеётся Чимин и пялится на Юнги так, что у того краснеют набитые едой щёки.       Если ему сейчас скажут, что он похож на жирного кота, он сразу же уйдёт.       — Я… не… жнал… — пытается проговорить Юнги, активно жуя, так как считает себя обязанным как можно скорее оправдаться и обелить своё имя. Неприятно, когда обвиняют в сплетничестве, особенно если обвинения идут со стороны настоящего распространителя лживых слухов. — Я не знал, как ещё заставить господина Ким не лезть к Чонгуку, — произносит он, наконец, проглотив не совсем дожёванную рыбу.       Фраза про то, что он разлучник родственных душ, тяжёлым камнем оседает где-то внутри, и Юнги уверен, что его переживания не прекратятся никогда.       — Ты определённо ничего не смыслишь в романтических отношениях, я прав? — Высокомерная ухмылка заставляет Юнги краснеть от смущения, и он ощущает то, как начинает злиться от этого вопроса.       Он знает, что будет выглядеть ещё более жалким, если соврёт и скажет, что имеет в этом богатый опыт, потому что выдаёт себя одними только багровыми щеками.       — Ну… ну и что… — Он решает ответить честно и даже готов перечислить длинный список того, что ему заменило и сейчас заменяет дурацкие отношения.       — Юнги, ты реально никогда ни с кем не встречался, что ли? — Вопрос Чимина звучит так, словно он ругает его за это, и Юнги приходится сделать шаг назад, застенчиво оглядываясь по сторонам.       Когда вообще они умудрились перейти от темы с Тэхёном на его неудавшуюся личную жизнь?       — Я не хочу это обсуждать. С вами, — специально добавляет он, гордясь собой за то, что не сохранил последнее слово в голове. Юнги должен дать Чимину понять, что он лезет туда, куда ему никогда не позволят даже подсмотреть через замочную скважину.       — Почему? — Чимин кажется ему искренне удивлённым. Бросив шпажку в мусорную урну, он просит дяденьку дать им по ещё одной порции, словно без слов говорит Юнги о том, что они тут ещё задержатся.       — В смысле почему? — недоумевает тот и отрицательно качает головой, когда ему протягивают шпажку с омуком. — Вы переходите границы дозволенного, директор Пак, — произносит он, хмурясь и делая акцент на том, как обращается к этому парню.       Чимин, кажется, забыл, кем они сейчас являются друг другу, и обязательство корпоративного секретаря напомнить ему об этом. Они больше не школьные знакомые и не соседи по дому. И даже когда были ими, никогда не обсуждали личную жизнь. Они вообще мало что обсуждали.       — Границы… — фыркает Чимин и выглядит так, словно реально злится на Юнги за то, что у того нет опыта в отношениях. — Что ты сделаешь, если я возьму и перейду эти границы? — Он делает шаг вперёд и смотрит исподлобья, мрачно уставившись в слегка напуганные глаза.       Юнги продолжает стоять на месте, но лишь потому, что не ожидал услышать такого. Чимин ему угрожает или пытается так сблизиться? Как же Юнги хочет узнать то, о чём думает этот парень, когда всерьёз произносит такие фразы. Но пока нужно срочно придумать ответ, потому что ещё не было никого, кто так прямо изъявлял своё желания пересечь самолично проведённый Юнги круг вокруг себя, линии которого даже назойливый Хосок аккуратно старается не касаться.       — У вас не получится… — неуверенно произносит он и быстро откашливается, чтобы звучать твёрже. Юнги распрямляет плечи и смотрит на Чимина хмурым взглядом, поправляя оправу очков.       — Звучит, как ещё один челлендж, — с хитринкой ухмыляется тот и агрессивно откусывает рыбный блин.       — Что?! Что это значит? — требует Юнги, сердито хмурясь, и ощущает то, как от этих эмоций повышается аппетит, что, всё-таки взяв протянутый ему омук, повторяет за ним. — У ваш напрочь отшутштвует уважение к людям, хм? — спрашивает он, активно жуя горячий блин, и старательно скрывает то, как он обжигает ему язык и нёбо.       — Откуда появиться тому, чего во мне не воспитывали, — коротко произносит он и поворачивает голову в сторону гуляющих по мокрому парку редких людей.       Юнги надеется, что это очередная шутка, потому что Чимин не может с серьёзным лицом произносить такое и в прямом смысле иметь их в виду. Он же буквально несколькими минутами ранее согласился с тем, что этот парень неглуп и даже очень наоборот, однако сейчас Чимин ведёт себя как пятилетний ребёнок.       Юнги может догадаться о том, что у него проблемы с семьёй. Сам в такой же ситуации. Но он ни с кем об этом не делится. Это слишком личное. Поэтому, когда этот парень так свободно бросается подобными фразочками, Юнги испытывает фрустрацию и даже не повторяет самому себе, что они не близки. Неужели Чимин уже запустил процесс стирания границ?       Нет, Юнги никогда не позволит этому случиться. Иногда выговориться чужому человеку намного проще, чем родному, а они с Чимином именно таковы друг другу, ведь так?       — Что бы у вас там не случилось, это не повод так беспечно относиться к посторонним людям, — отвечает Юнги с тяжёлым вздохом после долгой паузы и делает вид, что смотреть на еду интереснее, чем следить за выражением лица стоящего перед ним парня. Ему кажется, что он исчерпал весь лимит вежливости с техническим директором, и собственноручно разрушает границы, которые всегда соблюдает при общении с членами совета.       — Ты прав, Юнги. И я не оправдываю этим своё поведение, — тихо произносит Чимин, но Юнги держится из последних сил, чтобы не посмотреть на него. Он не хочет видеть раскаяние в ненавистных глазах, раз они опять говорят намёками. — Просто хочу сказать… что я не видел и не знал другого. И…       Силы Юнги заканчиваются на этом. Он всё же поднимает глаза на Чимина, который уставился на него виноватым взглядом, открыто кричавшим, что он объясняется за сделанное в школьные годы. Юнги кажется, что ещё секунда и Чимин прямым текстом извинится перед ним за это. Признает, что всё помнит, и скажет то, что ему очень жаль за то, как он и его друзья относились к Юнги десять лет назад. Наверное, именно это он имел в виду под стиранием границ, потому что Юнги — хороший притворщик, но настолько ли? Навряд ли он сможет и дальше делать вид, что всё в порядке и продолжит работать с Чимином под одной крышей. Обсуждать во время еды то, как им жилось вместе в одном доме, вспоминать иногда общих школьных знакомых и интересоваться тем, как поживают родители. Юнги становится тошно от одной только мысли о том, что у них может быть такое общение.       — Уже поздно, — произносит он и в качестве точки этому разговору выбрасывает недоеденный омук в мусорную урну. — Если хотите, чтобы я подвёз вас до дома, доедайте. Подожду вас в машине.       Чимин не препирается с ним и просто утвердительно кивает, не торопясь с едой. Юнги радуется этому. Ему нужно время на то, чтобы поразмыслить о том, что ему хотели сказать. Всегда можно взять и спросить напрямую, облегчить себе страдания и уменьшить головную боль. Но это было бы слишком просто для Юнги, который не верит в то, что общение с людьми что-то легкое. Если легко, значит, что-то идёт не так, значит, дальше станет намного хуже. С Чимином всё ещё было непонятно, легко ли ему или сложно. Если бы существовало слово, олицетворяющее оба этих понятия одновременно, он обязательно его использовал бы.       Юнги понимает, что это он, кто запутывает всё, в то время как Чимин делает шаги по решению этой мозаики. И это само собой не даёт им сдвинуться с мёртвой точки, которая, если так посмотреть, вполне устраивает Юнги. Почему Чимину так важно объясниться перед ним, он не может понять. Юнги хочет держать дистанцию секретаря и директора, он ясно показывает свою позицию. Им обоим вполне выгодно притвориться незнакомцами и как можно реже пересекаться в компании. Чимин должен быть благодарным за то, что его не обвиняют в сделанном. Юнги точно был бы.       Дверь машины негромко хлопает рядом, возвращая Юнги в реальность, но он даже не поворачивает голову на севшего на сидение Чимина. Лишь нажимает на кнопку запуска машины и в полной тишине едет по дороге, не решаясь, поинтересоваться у парня, где вообще его бросить. Та маленькая часть сохранившейся гордости возмущается у него внутри, но у него получается быстро утихомирить разбушевавшееся эго мыслями о том, что оставь он Чимина посреди города, то вместо гордости им бы овладела совесть, которая намного беспощаднее по отношению к Юнги.       — Для полной ясности, хочу сказать, что я не девственник. У меня были сексуальные партнёры. — Мысли вслух неосознанно превращаются в полноценно озвученные слова, заставляя лицо парня моментально краснеть от самого себя.       Зачем он это сказал? И самое главное, почему он ждёт от Чимина ответа?       — Я не сомневаюсь.       Тихая усмешка не позволяет Юнги повернуть голову на Чимина. Он и без этого предполагает, как надменно сейчас над ним насмехается этот парень, что хочется свернуть руль и удариться о бордюр. Всё что угодно, только бы сделать так, чтобы Чимин забыл про его слова.       — Твой же друг не просто так говорил трахнуть меня.       Смех стал громче, а щёки Юнги — краснее. Ощущение невыносимого жара охватывает всё его лицо и уши, что становится сложно дышать.       — Почему вы это вспомнили? Это было сто… — Фраза «Это было сто лет назад» так и зависает в воздухе, потому что ему приходит понимание того, что это было не так давно.       Это было всего лишь неделю назад. Но у Юнги было ощущение того, что они с Чимином встретились в его кабинете несколько месяцев назад. Осознание этого чувства заставляет его сильнее сжать руль пальцами и признать факт того, что он проводит слишком много времени с Чимином.       — Куда вас подвезти?       — Можем поехать ко мне.       На этом ответе Юнги всё же поворачивает к нему взгляд. Просто нужно убедиться в том, что над ним издеваются.       Чимин ехидно улыбается, смотря на него краем глаз, словно доволен собой за то, что добился нужной реакции. Юнги не знает наверняка, какой именно реакции тот ожидал, и старается не выдавать по своему лицу того, как для него прозвучали эти слова. Очередная провокация этого парня будет безуспешной, поэтому терпеливо вдыхает ноздрями и возвращает своё внимание к вождению.       — Чимин, мне нужны конкретные координаты, чтобы знать, где вас оставить.       — А ты… не хотел бы зайти на… чашку кофе? — спрашивает он настолько тихо, что Юнги неосознанно чуть нагибается ухом в его сторону.       Он очень надеется на то, что ему просто послышались эти слова, и Чимин на самом деле просто продиктовал ему район и улицу, на которой живёт. Не может же быть такого, чтобы его давний обидчик звал в гости. Что хуже, в голове Юнги всё ещё играют пошлые нотки, ведь он знает, что в западных странах звать кого-то вечером на кофе к себе домой равносильно тому, как в их стране приглашение на рамён. Это очень жирный намёк на секс.       Проблема была в том, что Юнги самостоятельно открыл эту тему между ними, и за одно предложение потерял весь контроль над ситуацией. Ещё одно очко в пользу Чимина. Теперь Юнги сильно смущён, немного зол, в основном, на самого себя, и… взволнован?       — Нет, не хотел бы, — получается произнести у Юнги, и он сомневается в том, что его голос прозвучал так же уверенно, каким он хотел бы, чтобы он был.       — Жалею о том, что научил тебя отказываться фразой «я не хочу», — усмехается Чимин, и Юнги слышит в его голосе игривую грусть.       Он, должно быть, слишком устал за сегодня, потому что сомнения в том, что происходящее всё взаправду, с каждым разом обретают всё более чёткие оттенки в его затуманенной от предположений голове.       — Ничему вы меня не учили, — хмуро бурчит Юнги, потому что не совсем уверен в том, что смог бы использовать эту фразу с другими.       Он мог бы сказать самому себе, что с Чимином ему просто комфортнее в этом отказе, однако это «комфортно», по его мнению, никогда не должно звучать в сторону этого парня. А убеждение себя в том, что он хочет как можно больнее укалывать его словами, плохо работают.       — И сейчас нерабочее время. Я вообще не должен вас подвозить до дома.       — Однако ты это делаешь. Спасибо тебе за это.       Опять его благодарность, которая начинает его раздражать. Юнги становится сложнее отвечать колкостью, ведь у этих слов своя особая магия, которая не подвластна его ненависти. Он уверен, Чимин в курсе этого.       — Не за что, — по шаблону отвечает Юнги, продолжая смотреть на дорогу, и решает, что ему неинтересно то, какие эмоции сейчас играют на лице Чимина. Ему вообще неинтересно всё, что с ним связано. И Юнги обязательно добавит эту фразу в свои ежедневные утренние аффирмации.