пингвины не летают

Сосед очередной двушки, которые я, к слову, менял чаще, чем места работы, оказался не страннее предыдущих сожителей, но хотя бы не храпел. Место было тихим и даже уютным, окна кухни и маленькой гостиной выходили на восток, с утра солнце мазало стены и паркет желтым. Нового соседа звали Тим, видимо, Тимофей, и когда он представлялся, выглядел так, будто нашкодил и теперь стоит оправдывается. Вообще он весь был как оголенный нерв, часто дышал, закусывал нижнюю губу, отворачивался или отводил глаза куда-то вниз, как будто боялся смотреть прямо на собеседника. Ходил он в больших растянутых толстовках и кофтах с длинным рукавом, которые постоянно натягивал до кончиков пальцев при разговоре, штанам предпочитал спортивки, хотя спортом вроде не занимался, а на ноги изо дня в день надевал уже изрядно потрепанные жизнью кроссовки. И весь этот незамысловатый гардероб был серо-черным, за исключением, пожалуй, желтого вязаного свитера, который он надел однажды на какой-то праздник. Странным же в нем было то, что он как-то подозрительно смахивал на больного или, вернее сказать, на здорового, но ребенка, лет двенадцати. Заметил я это не сразу, потому что давно уже привык не соваться в жизнь тех, с кем делишь жилплощадь, но Тим первый начал проявлять инициативу и делал это так нелепо, по-детски, что иной раз мне трудно было сдержать смех. — Я люблю рыб, особенно клоунов, у них ещё полосочки… бело-оранжевые… Да. Конечно… эти рыбы прославились после мультика про Немо, но… — тут он набрал в грудь побольше воздуха, наконец решился посмотреть мне в глаза и глупо улыбнулся. — Я их и до этого знал! Мне пр… мне просто бабушка такую рыбу-клоуна подарила на День Рождения, а мультик только через год вышел! Последнее он выдал какой-то скороговоркой, впопыхах, явно нервничая и непонятно из-за чего переживая. Было это спустя две недели совместного жительства, до этого всё, что я знал о нем, ограничивалось именем и тем, что он, по всей видимости, ужасно рассеянный: в первые несколько дней он дважды забыл закрыть квартиру на ночь, с завидным постоянством оставлял телефон и кошелек дома, а потом возвращался за ними, ища по всем углам, а однажды пришел совсем понурый, потому что забыл рюкзак в метро и не помнил, в вагоне или на станции. Так вот, он мне когда про рыбу-клоуна затирать начал, я яичницу со сковородки на тарелку перекладывал и, честно, поначалу вообще не въехал, что он от меня хочет. — Ты это к чему? Он стоял у подоконника, вертел в руках то ли фенечку, то ли веревку (он иногда носил на руке тонкие разноцветные браслеты, которые, кажется, плел сам), периодически посматривая за кофейной туркой на плите. Когда я задал вопрос, он замер и, прикусив губу, начал изучать паркет. Сквозь бесячие бледно-персиковые занавески в цветочек проникло солнце и лизнуло Тима в макушку, отчего его темные волосы начали казаться какими-то медно-рыжими. Вообще, когда я его увидел, подумал, что надо искать дальше, потому что такой-то точно будет водить домой баб, они будут шуршать одеждой в коридоре, стонать по ночам, а с утра их будет не выгнать, и это последнее, что мне нужно. Да, он был симпатичным, даже красивым, и вся прелесть заключалась в том, что он совершенно об этом не догадывался. — У тебя сейчас кофе убежит. Он вздрогнул, опомнился и резко поднял турку над конфоркой, зачем-то при этом приподнимаясь на цыпочки. — Спасибо, — он как-то виновато улыбнулся, налил кофе в чашку и полез в холодильник за молоком, — я… Он тихо засмеялся, потом опять прикусил губу, нахмурился и начал оглядывать полки в поиске бутылки. Найдя, он схватил её и как-то слишком быстро бухнул содержимое в чашку с кофе, отчего из нее немного вылилось на стол. Он неловко переступил с ноги на ногу, взял тряпку и наскоро начал протирать весь стол. — Да я… так. Увидел яичницу и цвета напомнили мне Полосатика… то есть рыбу-клоуна. мою. Я не знаю, зачем я… Тут он неловко замолчал и нахмурил брови, как будто обиделся сам на себя. Я хотел сказать, что он сам как клоун, но не стал его добивать, он, видимо, сам всё уже понял. Понял-то понял, но, похоже, не до конца, потому что спустя три дня на подоконнике стояли полевые ромашки в воде, а Тим в проеме, растрепанный и улыбающийся. Когда этот дурак улыбался, на щеках у него появлялись ямочки, обаятельно так, девчонки, наверное, на шею вешались. — А у меня, кстати, подсолнухи самые любимые… Из цветов! — он наклонил голову набок и быстро взглянул на меня. — А у тебя почему… ромашки? Ну тут я и опешил. Развернулся к нему и усмехнулся: — Это ты с чего решил, что ромашки? Он отлип от проема и несколько сдал назад, в коридор. Потом вернулся обратно и пробормотал тихо: — Ну, у тебя же… на стене рисунок и… на заставке стоят. Наблюдательный тип, что сказать. Только на ромашки мне абсолютно по барабану, рисунок мне сестра младшая навязала, пусть висит, а стоковую картинку на заставке менять нет смысла, мой компьютер пока в ремонте, я взял для работы старый ноут у однокурсника. Не знаю, какой черт меня дернул ломать комедию, но меня забавляло то, как легко этот дуралей на все ведется. — Не, ромашки, конечно, хорошо, но вот кактусы — совсем другое дело. В общем, через несколько дней на подоконнике появился крошечный пушистый кактус. Кажется, я тогда случайно рассмеялся вслух. Кактус был еще совсем маленький и на ощупь даже не кололся. — Это Ребуция. Она почти не растет. И… У нее цветочки… желтые. Я обернулся. Он стоял довольно близко, руки в карманах, глаза опять где-то на полу. — Н-ну… не только желтые, еще оранжевые, — он украдкой посмотрел на меня и я заметил, что глаза у него вовсе не карие, а темно-зеленые. — Я, правда, не знаю, какими будут его цветы… Нет, могут еще быть розовые и красные, но этот… Тут он опять на меня посмотрел, поймал мой взгляд и неловко притих. — Ну, ты уж определись. Я ожидал, что он скажет что-то или, по крайней мере, посмеется, но этот чудак, похоже, все принимал за чистую монету. Тим еще глубже запихнул руки в карманы, закусил губу и виновато улыбнулся. — Да. Что означало это «да», остается за гранью понимания, впрочем, кактус неплохо вписался в интерьер и действительно особо не рос. Я старался не думать о том, зачем он дважды притащил в дом растения, которые, предположительно, могли бы мне понравиться. Но если и приходить к каким-то умозаключениям, то, во-первых, может, у него вообще нет друзей, что кажется вполне себе вероятным, а во-вторых, да какая к черту разница, притащил и притащил. Я бы соврал, если бы сказал, что он был плохим соседом, но иногда его поведение вызывало вопросы. Поначалу я закрывал глаза или попросту не замечал каких-то его действий, но со временем он все меньше напоминал мне обычного среднестатистического пацана. Как-то я проснулся посреди ночи и по привычке пошел выпить воды на кухню. Моя комната удачно располагалась у ванной с туалетом, которыми, в свою очередь, заканчивался коридор. А вот комната Тима была проходной, выйти на кухню можно было только через нее, и я, понимая, что это мало кому покажется удобным, платил за квартиру чуть больше половины. Дверь в его комнату была приоткрыта, и оттуда лился то голубоватый, то белый свет. Отлично, значит, не разбужу. Постучав чисто ради приличия, я вошел, не дожидаясь ответа, и увидел, как он сидит на полу перед телевизором, скрестив ноги по-турецки. Глаза, полные неподдельного интереса, рот полуоткрыт, чуть наклонив голову набок, он сидел и внимательно смотрел канал Discovery. Кажется, там было что-то про акул. — Ой… Женя, я… — Он вдруг вскочил, заметив меня в проеме, и начал шарить руками по кровати в поисках неизвестно чего. — Я дурак, мне… я сейчас выключу звук, извини… прости… — Он одним резким движением поднял одеяло вверх, выудил оттуда пульт и выключил вместо звука телевизор полностью. В комнате образовалась кромешная темнота. На стене отчетливо был слышен ход часов, из открытого на проветривание окна доносились изредка проносящиеся завывания машин. А еще я слышал, как он прерывисто дышит. У него наверняка сейчас стучало в висках. — Я часто ночью выхожу воду попить. — Мне даже стало его немного жалко, вон как перепугался. — Телевизор можешь смотреть, его из моей комнаты не слышно. В темноте начали проступать очертания его фигуры, сначала силуэт, потом цвета. С плеча чуть съехала растянутая футболка с, прости господи, Винни Пухом, а штанов на нем, кстати, не было. Я отвел взгляд куда-то в сторону, а потом вспомнил, зачем вообще сюда приперся, и поспешил удалиться. Но это не единственное, чем он занимался по ночам. Мне иногда казалось, что он вообще не спит, я как ни заходил, он то фенечки свои плетет, то читает какую-то научно-фантастическую муть, а один раз я зашел и охерел: он стоял на коленях перед стеной и рисовал. На стене. — Ты обалдел, я хозяйке что скажу? Тим вздрогнул, резко повернулся и уронил кисточку. Рисовал он, кстати, неплохо, только в глазах рябило от количества намешанных цветов. Зрение у меня так себе, настоящий программист, но среди всей этой радужной мешанины я отчетливо выделил жирафа, павлина и панду. И как-то с опозданием заметил, что рисовал он не на стене, а на ватмане, скотчем приклеенном на обоях. — Женя, я не… это не… — Да вижу, все. — У меня… мольберта нет, вот я и… — Да понял я, успокойся. — Я немного за край залез, когда крокодилу хвост докрашивал, но я сейчас… мне… — он стоял на коленях, сдирая ватман со стены, и, кажется, почти плакал, — мне стоило это на полу… делать… но так вообще неудобно, и я… — Господи, да мне все равно, Тимофей! — Я перешагнул через баночки с разноцветной водой и попытался пройти на кухню. Он содрал наконец лист со стены и осел на пол. Сейчас он выглядел таким маленьким и беззащитным, хотя, по факту, этот лось ненамного ниже меня. Он сидел и смотрел на свой рисунок, как будто жалел, что вообще все это затеял. Потом он начал оглядывать пространство вокруг и остановился на мне. Я сам не понял, какого хрена еще не вышел из его комнаты, но два несчастных зеленых глаза как будто пригвоздили меня к полу, и я как истукан стоял в дверях, не понимая, что сказать или сделать. Затем он как будто в рапиде наклонил голову набок, моргнул и взглядом медленно начал спускаться с моих глаз дальше, вниз, на шею, ключицы, плечи, грудную клетку, живот… Я вдруг понял, что никогда до этого меня никому не удавалось смутить. Я, прямо скажем, не был из робкого десятка, знал, что не урод и что девушкам нравится уверенность, потому их комплименты, сантименты и прочие комментарии никогда по-настоящему меня не трогали, но эта козлина с глазами в пять рублей, изучающая по мне сейчас анатомию или черт знает что, на какое-то время заставила меня почувствовать себя раздетым. — Что? — Мне надо было что-то сказать, чтобы прекратить то, чем мне казалось это молчание. Его взгляд вернулся откуда-то снизу и снова остановился на моих глазах. Он чуть повел плечом, на щеках появились ямочки. Потом проговорил тихо: — Ты красивый. Ожидая чего угодно, но не этого, я стоял и хлопал глазами, как идиот. Затем быстро нахмурился, вернул лицо на место, прошел на кухню и встал там у стола, пытаясь вспомнить, зачем я сюда шел. О, что это, чашки немытые, надо помыть. Так, ложки, вилка, коробка из-под молока, надо выкинуть, зачем он это ляпнул, придурок. В ту ночь было довольно сложно уснуть, и я, впервые использовав балкон по назначению, вышел покурить.