пингвины не летают

Яркие солнечные лучи сквозь щели между занавесками, свет отзывается головной болью. Судя по всему, время еще до полудня… Прячась от этой звенящей солнечности, я перевернулся, утыкаясь в соседнюю подушку, и почувствовал знакомый запах, приятный, ненавязчивый. Я вспомнил, каким он был, когда все было таким разгоряченным… Тут я окончательно проснулся, резко вставая с кровати. Я нихера не помню. Я начал тереть виски и глаза, пытаясь сфокусироваться. Может быть, я преувеличил: некоторые воспоминания всплывали друг за другом в хронологически правильном порядке и интригующе обрывались моментом, где я не попадаю окурком в мусорку рядом с баром. Тут я вспомнил рыб и его руку на моей спине… Голову резануло. Вот это я придурок, конечно… блять, что было после? Почему у моей подушки его запах?! Я через силу встал с кровати, наскоро заправил ее и осмотрелся. Все как обычно, ничего… такого. Постояв посередине комнаты, я прошел к двери и прислушался к тому, что происходит за ней. Довольно тихо… А вообще, с хера ли я тут тушуюсь, как подросток?! Я ничего не помню, а значит, ничего не было! Я дернул ручку двери и решительным шагом прошел на кухню. Тим стоял у плиты и, кажется, пек блины. Волосы темные и влажные после душа, он стоял босиком в своей большой серой толстовке и спортивках — само спокойствие, и перемешивал смесь в миске. Он не заметил, как я зашел, и я попятился назад, утратив былую смелость. Рассуждать надо здраво: стал бы он вот так просто печь блины как ни в чем ни бывало, если бы… Я нахмурился от глупости собственной мысли и вдруг уперся ногами в его кровать… заправленную. Он никогда не заправлял кровать с утра, только если кто-то приходил или он уходил на работу, по выходным же она всегда выглядела приглашающе-разобранной. Значит, он здесь… не ночевал? Выглядел я сейчас по меньшей мере жалко и чувствовал себя, кстати, так же: я совершенно не понимал, как теперь себя вести. Я даже не помню, как заходил в квартиру… Но самое главное, и это то, чего я никак от себя не ожидал: тогда я, кажется, по-настоящему получал удовольствие от происходящего, я помню там, у аквариума… Господи, как стыдно. Он зашел, когда я сидел на его кровати, глубоко погруженный в размышления. Я не успел сделать ничего, кроме как дернуться. — Ты здесь… — Он быстро оглядел меня с удивлением, потом отвел глаза куда-то в сторону и рассеянно улыбнулся. — Доброе… день. Я взглянул на него исподлобья, пытаясь ухватить для себя в его лице ответы на многочисленные вопросы, которые я пока не решался произнести вслух. Он теребил рукава и стоял в проеме дверей как-то виновато и скованно, будто не знал, куда себя деть, потом он закусил губу и поправил почти уже высохшие волосы: — Там… блинчики… есть. Можешь их съесть… со мной. Я недоверчиво посмотрел в его красивые, пошел он к черту, глаза и просочился на кухню сквозь проем, стараясь не касаться его никакими частями тела. Мне показалось, он хочет сказать что-то еще, но я не стал медлить и начал раскладывать блины по тарелкам. Если подумать, я быстро подсел. Очень скоро привык. Это неправильно, так изначально было нельзя: я не сумел вовремя остановиться и в итоге натворил дел, половину из которых вообще не помню. Придурок. Но избегать Тима казалось единственным правильным решением, которому я следовал безукоризненно. Несколько дней я ночевал у Олега, на третий он начал спрашивать, все ли в порядке, и мне пришлось свалить обратно. Дом встретил меня тишиной и еле слышным жужжанием телевизора. Я старался делать все как можно более тихо: разулся, помыл руки, умылся, почистил зубы, потупил в свое отражение еще минуты три и вышел. Долго не решаясь пойти на кухню за водой, я уже хотел попить из-под крана, но осознав в какой-то момент всю абсурдность своего поведения, постучался в комнату Тима, чего давно уже не делал. Он открыл через секунды две, шепотом поприветствовал, говоря куда-то в нижний угол, потом совсем отвернулся, потупившись. Весь он был немного потрепанный и… заплаканный? Я не знал, куда двинуться, пытаясь снова увидеть его лицо, которое он, кажется, намеренно прятал. Что с ним?.. Он сел на ковер перед кроватью и опустил лицо на согнутые колени, смотря в экран телевизора. Я вовремя пресек свою попытку подойти и начать спрашивать, это вообще ни к чему. Я попил воды, доел лежащие на сковородке остатки картошки, схомячил две горбушки хлеба с маслом и попытался подумать о чем-то кроме парня с покрасневшими глазами, сидящим сейчас за стенкой. Когда я снова вошел к нему, он не шелохнулся, все так же молча смотря в мелькающий экран. Но когда я почти вышел в коридор, он вдруг будто очнулся и проговорил как-то скоро, на одном дыхании: — Женя!.. Постой, Женя, мне… прости меня! Я не знаю… что на меня нашло, так нельзя, я просто выпил, а я в этом… не спец, мне так хотелось, чтобы ты просто… Извини, Женя, больше всего на свете я не хотел бы прекращать дружить с тобой… А тогда я просто… ошибся, мне показалось, ты… что тебе было бы это… Я стоял и слушал напряженно, мне казалось, он сейчас заплачет. Тим слегка задыхался, будто захлебываясь в словах, мне даже стало… жаль его, я не хотел, чтобы он… вот так вот плакал. — Забей. Я не помню ничего. Я постарался улыбнуться, но потом понял, что это было бы чем-то абсолютно неуместным, поэтому просто застыл между его комнатой и коридором. — С-совсем… ничего? — он как-то серьезно, но с теми же мокрыми темно-зелеными глазами и влажными вдобавок щеками посмотрел на меня, и я сломался. — Слушай… нет. Я зашел к нему, взял за плечи и мягко, но настойчиво повел к письменному столу, куда мы скоро уперлись, и он, быстро утерев лицо рукавом, сел на стол. Я продолжал стоять, вглядываясь в него и пытаясь найти, что сказать. Плечи у него были мягкими, упругими, хотелось… надавить получше, оставить отметины… потрясти его легонько, чтобы перестал ныть и рассказал мне все, что помнит. Но Тим сидел, опустив голову в пол, по левой щеке катилась слеза, и я не понимал, искренне не понимал, почему он плачет. Я поднял руку и вытер его щеку тыльной стороной ладони, а он вдруг взял и прислонился к ней, слегка опираясь и прикрывая при этом глаза. Меня разрывало между желанием задать кучу накопившихся вопросов и желанием… немного другого рода. Чертов нытик, теперь я совершенно растерян. — Тим. Казалось, он не слышит. — Тим. Он почти полностью облокотился головой на мою руку, с которой я теперь не знал, как поступить. — Тимофей! Он открыл глаза и с тоской уставился на меня. Я разом забыл, что хотел сказать, все нужное моментально вылетело. — Мы тогда с тобой… что-то… — Мне ужасно захотелось ударить себя по башке, но я не смог сформулировать по-другому, я просто надеялся, что он поймет меня и так. Тим внезапно улыбнулся и засмеялся, откидываясь назад. Потом поднес одну руку ко рту, зажимая себе рот, но всё еще смеясь. — Что? Что?! Серьезно? Он прикалывается? — Тим. Я не шучу, у нас с тобой… было что-то? — я старался говорить твердо, но глядя на эти смеющиеся ямочки на еще мокрых от слёз щеках, сложно сохранять холодную отстраненность. Тим затих и посмотрел куда-то сквозь меня, в окно, будто прикидывая, что именно мне открыть. Взгляд у него снова сделался грустным. — Женя, я не знаю что для тебя «что-то»… Мне даже кажется, что у нас с тобой могут быть… совсем разные «что-то». Сказав это, он начал всматриваться в меня, медленно моргая. Из сказанного им, наверное, можно заключить, что по моим меркам у нас ничего не было, а по его… И только сейчас я подумал: если бы мы потрахались, я бы это запомнил. — Ладно, — я зачем-то похлопал его по плечу, — хорошо. Я собирался отойти, но Тим схватил меня за руку на его плече и вдруг притянул к себе: — А что, Женя, тебе вообще неинтересно… — Он слегка раздвинул ноги, двигаясь чуть вперед, к краю стола. — Я могу рассказать… Он наклонился еще ближе и начал шептать мне в самое ухо: — Я думал, тебя интересуют… такие вещи… потому что ты такой весь… взрослый, понимаешь… опытный… мфхх, не хмурься… пожалуйста, мне страшно, когда ты так хмуришься… Он так близко, голос опять низкий и тягучий прямо мне в ухо, откуда куда-то вниз, от шеи по спине дрожью в колени. Жарко и горячо, мне пришлось заново прогнать в голове, что он сказал, потому что первый раз я просто пытался контролировать дыхание. Гаденыш, он не может не знать, что делает… — Ты тогда… так осторожно… смотри, — он положил мою руку, которую держал всё это время, себе на поясницу. — Что-то… помнишь? Он взял мою левую и, как в тот раз, засунул себе под фенечку, только теперь при этом крепко сплетая наши пальцы. Я закусил щеку с обратной стороны, пытаясь не сказать, не сделать лишнего. Что он такое творит, мы же сейчас даже не пили, ни грамма. — Я, конечно, тоже хорош… Знал же, что пить столько нельзя, но мне так хотелось… и ты так смотрел… Женя, это всё ты, зачем ты так смотрел? Я хотел немного отстраниться, но мешали наши сцепленные пальцы. Я сделал глубокий вдох. — И как же? Он снова заулыбался. — Как будто вокруг ничего больше не было… даже рыб. Я сглотнул и отвернулся, не сумев выдержать напряжения этого момента. Он вдруг осёкся и покраснел, делаясь невероятно серьезным, выпутал свои пальцы из моих, потом поерзал на столешнице и попытался слезть. — Извини… что-то я совсем… попутал. Я заржал в голос. От него никогда не знаешь, чего ожидать, невероятно интересный молодой человек. — Попутал? — Н-ну… это я так. Мне хотелось, чтобы он продолжил оправдываться, потому что звучало это шикарно. — И что же ты попутал? — Я попутал… — он начал осматривать комнату в поисках слов, — что-то, что нельзя… путать, потому-у что это личное уже… а когда личное, нельзя вот так, грубо, человеку… может быть некомфортно и неприятно… прости. Он решил подвинуться назад и сделал какой-то неловкий резкий толчок, ударяясь при этом затылком об настольную лампу. — Сщ-щ, ай… — Ну… аккуратней, господи, Тим, — я отвернул её в стену, отчего свет стал приглушённей. — Вот вечно я… всё не так у меня… — Он весь как-то согнулся и шмыгнул носом, потом начал тереть глаз одной рукой, вторую засовывая в карман. — И что ты мне хотел рассказать? — наконец решился я. Он пристально уставился мне в глаза, потом повернулся и вздохнул. В этой полутьме стоять с ним так близко уже не очень стыдно. — Женя, мы не… если ты там что-то подумал… я просто довел тебя до… кровати, и ты начал м-м… ну, ты мне начал говорить про рыб и вот, что у тебя было три глубоководных черепахи, одну из них съел твой кот… это… очень грустно, Женя, мне стало так жалко… — он сочувственно взглянул на меня, — ну, вот… И потом я просто… ты попросил остаться, потому что до моей комнаты далеко идти… ты… — он смешливо улыбнулся, — так сказал. Я стоял и молча внимал, пытаясь осмыслить все, что сейчас услышал. Выводов несколько: под градусом я начинаю пиздеть в четыре раза больше и делаю это отвратительно, какие нахуй черепахи… но, боже, попросить остаться, потому что до комнаты далеко идти?! Если бы я мог дать себе сейчас леща, я бы это сделал. И еще… кажется, после выпитого у меня гуляет ориентация, либо я вообще отказываюсь что-либо понимать. — И что теперь будем делать? — я решил просто отвлечь себя и заодно переложить ответственность, задав этот вопрос напрямую. Он удивленно посмотрел на меня. — Что?.. М-можно… про гиен посмотреть, там сейчас серия… к-как хочешь. Он напряженно вглядывался мне в глаза, смотря на мою реакцию, и заметив моё скривившееся в попытке не заржать в очередной раз лицо, видимо, передумал говорить дальше. — Гиены, да, люблю гиен. — Можешь смеяться, если хочешь, ничего, я понимаю, я не обижусь, — он начал оглядываться по сторонам, вероятно, пытаясь понять, с какой стороны слезть. — Да я не… — но вообще-то довольно-таки смешно, — сиди здесь. Он поднял голову и уставился на меня с немым вопросом на лице. Вот он вроде совершенно не похож на девочку, в нем даже нет той женственности, которая иногда присуща юным парням, он парень, с плечами, как мои, с мужскими мышцами на руках, со скулами и кадыком, но я стою и не понимаю, какого дьявола мне так нравится на него смотреть. — Сиди, сиди. — Х-хорошо. И теперь мы стояли, как два конченных придурка, и смотрели друг на друга. Я перестал задавать себе вопрос почему, но пульс у меня ебашил, как бешеный. Его чуть вздернутый нос так близко, можно дотронуться… Можно? — Можно? — Ч-что?.. — Он широко открыл глаза и посмотрел, пытаясь скрыть явное волнение. — Потрогать твой нос. Блять, ну я и идиот. — Мхм, д-да… Я поднес руку и коснулся. Холодный. Я не мог не смотреть на губы, потому что… потому что они просто близко. Так близко, что надо решать, в какую теперь тебе сторону. Я не привык двигаться назад. Мягко и тепло, господи, какой он мягкий и теплый. Когда я чуть коснулся, он не закрыл губы, а просто как будто бы застыл, наблюдая за моей спонтанной инициативой. А через секунды две он придвинулся, слегка, незаметно, но толкнулся куда-то в меня. Рука из его кармана поползла ко мне на бок, приминая толстовку. Я плюнул на всякий здравый смысл и обхватил его голову руками, съехав с волос на уши и скулы, я хотел, чтобы между нами сейчас не осталось места, чтобы пространство съежилось вокруг нас, как зимнее тяжелое одеяло. Он немного поднял голову вверх, чуть больше приоткрывая рот, и я окончательно слетел. Языком по его кончику, где-то внизу живота стало ощутимо тяжелеть, стало не хватать того воздуха, который рассчитан на меня, хотелось его кислорода, чтобы всё в какой-то момент стало общим, одним на двоих. Рукой я уже слез ему на затылок и шею, и он вдруг еле слышно, явно сдерживаясь, издал какой-то такой звук… где-то внутри, промычал что-то, я даже не понял сначала, меня бросало в жар от мягкой упругости его кожи, от его запаха, и как он крепко держит меня где-то между животом и поясницей. Так часто дышит… Под резинкой штанов ноет и пульсирует, я окончательно перестаю соображать. Он явно никогда ни с кем не целовался, я же в этом плане та еще шлюха, но, боже, почему тогда так трепетно, так мягко и тепло, так… хорошо.