пингвины не летают

Осколки зелёного стекла, приклеенные к сухим веткам дерева, пластилиновые домики и глянцевые глиняные горшочки — раньше я особо не замечал, а сейчас он показывает мне, объясняя технологию, и где купить материалы. Я тереблю в руках вязаного лягушонка, смотрю, как он расставляет шахматные фигурки. Кажется, самодельные. — Сам что ли вырезал? — Я наклоняюсь ближе, чтобы рассмотреть. — Да, — он разворачивает доску, кладя её на табуретку, — белые — из берёзы, чёрные — сосновые, я их ещё лаком покрыл… Понюхай! Я усмехнулся, но придвинулся, вдыхая. — Клёво. — Да, древесина… Хочешь, сыграем? Только я выиграю. — Пфх, чего? На понт меня берёшь? — Да. Он сел на пол, сложив ноги по-турецки. Глаза хитрющие, опять этот хулиганский взгляд, растрепанные волосы. Я сажусь напротив, соглашаясь играть белыми. Играем без света, потому что он не нужен. Полседьмого, мы не ложились. — Мат! — Блять. Этот ферзь обыграл меня два раза, на третий мы вышли в пат, и я с горя пошёл курить. — Стой! Я с тобой. Тим стоял в своих уже привычных домашних шортах, и я смотрел на его икры. Сложив руки за спиной, он чуть приподнимался и опускался на цыпочках, раскачиваясь. Он вроде не просил, но я приставил сигарету к его губам, и он затянулся. — Есть что-то, что ты не умеешь делать? Он широко улыбнулся, явно смущаясь. — Конечно. Я облокотился о перегородку, наблюдая за тем, как он думает. — И что же? — Ну… — он глянул на меня и продолжил нерешительно, — целоваться и… всё такое. — Всё такое? — Что? Н-не знаю, в общем… — Нормально ты целуешься. Окурок очень удачно кончился где-то на этих моих словах, и я вышел обратно на кухню, сворачивая в его комнату. Книг у него, оказывается, больше, чем я думал: помимо шкафа, они стояли под столом стопочками и у стены, в углу, где он иногда рисовал. Я подошел и сел на корточки, рассматривая: Набоков, Шекспир, красные корешки Маяковского, какие-то мифы и сказки. В одном из томов Цветаевой — вложенная фотография, видно краешек с изображением маленького мальчика: волосы темные, почти черные, и улыбка такая… знакомая. — Это брат твой? — Я обернулся на Тима, который уже подошёл и сел на кровать. — Да… Младший, — Тим отодвинулся, прислоняясь к стене, и шмыгнул носом, — ему сейчас девять, в четвёртый перешел… — У меня тоже младшая есть, Лиза. — Я вспомнил о ней, и вдруг меня как-то кольнуло, захотелось навестить их с мамой. — Но он… Саша не совсем родной, папа… общий. — Тим уставился в одну точку, задумываясь о чём-то своём. — А, — я снова посмотрел на фото, пытаясь найти ещё какие-нибудь сходства, — и у него ямочки тоже? — М? Что? Ямочки? — Ну… — я как-то смутился, но отступать некуда, — ты когда улыбаешься… — А, ну это мамино, — он снова засиял, вставая, — она очень красивая! — Это видно. Сегодня ночь комплиментов, или я не протрезвел ещё?! Встряхнув головой, я встал и прошёл к столу, где лежали его неоконченные эскизы, наброски и какие-то записи. Всё в его маленьком мире было таким хаотичным, беспорядочным, случайно оставленным, но, приглядевшись, можно заметить определённую логику, а главное — это всё просто красиво. Я погладил выпуклые гелевые буквы и подумал: как, интересно, он учился? Стал бы я общаться с ним, будь мы в одном классе? Вспоминая школьные годы, мне становилось стыдно за то, каким заносчивым и агрессивным я был временами, как по-идиотски обращался с некоторыми ребятами и девочками. Но все же такими были, да? Маленькими и тупыми. Я посмотрел через плечо на него, болтающего ногами на окне, и слегка усомнился. Какое-то он сплошное исключение. — Ещё одно, наверное, мне всегда было трудно врать, ну, то есть… Да, говорить неправду, это я не умею, либо меня что-то выдаёт, либо не хочется… — Я заметил. — Женя, — он умоляюще посмотрел на меня, слезая. — Прости, правда, я сто раз пожалел, что сказал тогда, надо было пить… — Да забей, проехали. — Я увидел у него CD-проигрыватель под вещами и показал в его сторону. — А зачем тебе он? Винтаж? — Фха, да так, жалко как-то… выкидывать… Но я покупаю диски! — Нахера? — Ну как… Так интересней! Он спрыгнул с подоконника и шустро пересек комнату, где в углу, на нижней полке, стоял большой деревянный ящик. Он с трудом выдвинул его и начал копаться среди стопок пластиковых коробочек. Выудив оттуда два диска, он вытянул их вверх, как трофей, и улыбнулся. Чудной. По первым нотам я узнал кое-что смутно знакомое. — Tame Impala? — Ага, «Lost in Yesterday», знаешь? — Конечно. — Круто! Пойдём танцевать! — Чо? Сам танцуй. — Да Женя… Я сам не понял, как он так быстро очутился около меня и взял за локоть. И вот он тянет на себя, отходит вглубь комнаты, опять он Гекльберри Финн, хулиган и фокусник, обводит меня вокруг себя и запрокидывает голову назад. Когда он так близко, пространство съеживается вокруг двух тел и их теней. Босыми ногами по деревянному паркету — «so if they call you — embrace them» — случайно касаюсь талии, а теперь не случайно, руку ниже, ниже, левой вверх по плечу, направляю к себе, поворот… Поймал. — А ты не хотел… — Улыбка, наклон головы, щеки краснеют, о чем ты там думаешь, дурашка? — Давно хотел. Тим отворачивается, прячет ямочки мне в воротник, дышит в шею, изгибается. Солнце. Раннее, рассветное, светлое, тремя полосами по стене, там его рисунки: снегири, питерские крыши, чьи-то руки держат кофейную чашку… Одна картинка горизонтальным прямоугольником висела над всеми: пингвины, маленькие, пухлые… летят над снежными островками океана. Бирюза и желтые воротнички, летят, как будто всегда так умели… Тим вдруг вдыхает, прижимается бедром между ног, лишая меня воздуха, подпевает куда-то в ухо, мурашками мне под футболку, господи. Ловлю его движение, зарываюсь в волосы, оттуда по щеке, к губам, прижимаюсь, не раскрывая, не хочу торопить, тормошить время. Ресницы щекочут лицо, он такой мягкий, такой податливый, до щемящего чувства там, в солнечном сплетении. Под пальцами кожа, горячее «трогай», плавно толкаю на одеяло, хочу накрыть его собой одеялом, чтобы стало ещё жарче. Он обмяк, рухнул на подушки, раздвинул ноги, как будто случайно, чертёнок, не упускаю, ложусь между, не давлю, но настаиваю. Под футболкой поднимается и опускается грудная клетка, дышит шумно, прикрыв глаза, не смотрит, стесняется. Улыбаюсь тому, как явно его ведет. Прижимаю сильнее, наклоняясь губами к уху, нарываюсь и шепотом: — Что, это уже «всё такое» или ещё нет? Он улыбается, приоткрывает глаза, ёрзает подо мной, сжимая бедра. — Почти, Женя… Почти? Тяну футболку вверх, за ней моя сдержанность и здравый смысл, пошли они к черту, здесь такой теплый человек, я могу его касаться здесь и ниже, и внутренняя поверхность бедра, чтобы он задрал голову на подушки, прогнулся в спине. Он обхватывает меня ногами, вертится, а потом руками под резинку трусов, чего я от него не ожидаю, медленно и горячо. Ткань летит куда-то мимо, что-то падает на спинку кровати, что-то на пол, я замечаю, какой темный этот оттенок зеленого, когда ему хочется, когда я позволяю пальцам что-то, о чём раньше было стыдно думать. Кусает губы, и я делаю то же самое, обхватывая верхнюю губу, перед глазами темнеет, толкаюсь, предвосхищая, заставляя себя не торопиться. Главное, плавно, я как будто забыл, как надо, главное, не сделать больно. Задерживаю дыхание, проникая какими-то миллиметрами, глажу за ухом, говорю что-то невнятное, чтобы отвлечь. Тим трепетно водит по спине, царапает кожу, сжимает бедра, мне становится так тесно и щекотно, хочется дальше, глубже. «Мфх», ещё что-то невнятное, я стараюсь не думать, как странно это всё, как необычно и приятно, мне никогда не было так… хорошо. Беру его за спиной, пальцы обхватывают плечи, целую в мочку уха, шею, щеку, уголок губ, слышу знакомое слово, вспоминаю, что это моё имя, и проваливаюсь в него, поддаваясь ритму. Солнце лижет стену, елозит по занавескам, день не начался, а ночь кончилась, и мы остались в этом безвременном промежутке, своей трепетной хрупкой паузе. Он подхватывает меня, шарит руками по простыне, натягивает мне на голову одеяло, и я улыбаюсь этому жесту, теперь вдвое жарче, и он выдыхает мне в губы: «Ещё». Тут нужна выдержка, которой едва хватает, я почти кончаюсь, но держусь за него. Он вдруг переворачивает меня на бок ногами, я ловлю и довершаю, и, видя его сверху такого разгорячённого и смелого, я окончательно понимаю, что влип. Пускай. Он опускается, приближаясь, оттягивает мне волосы, как тогда, я жмурюсь и замираю. Волнами по хребту, я слышу, как он сдерживает полувсхлип, и теряюсь в его запахе, в его движениях. Он успокаивался, прижав меня в постель, не отпуская пальцы моей руки. День, наверное, начался, но сквозь темные рыжеватые волосы я этого не замечаю. Пусть спит, пусть ему приснятся пингвины.