Problem

Неловкость была преуменьшением той напряженной атмосферы, которая последовала за событиями в тренировочном зале. Все ходили вокруг друг друга на цыпочках, опасаясь, что может разразиться крупная ссора, которая разрушит и без того шаткое равновесие в группе. Минхо ни с кем не разговаривал, если только они не заговаривали с ним первыми. Очень редко кто-то начинал с ним разговор, кроме Чонина, который не обращал внимания на обстоятельства. Практика продолжалась, как обычно, с Минхо, четко руководящим процессом. Его указания были лишены шуток и отличались неприятным контролем, но все знали, что это лучше, чем еще одна ссора. Если были объявлены перерывы, никто не упомянул о фляжке, которую всегда замечали, несмотря на попытку танцора спрятать ее. Дрожащие время от времени руки Минхо игнорировались, хотя порой это угрожало исполнению всего танца. «Удушающе» — только так Минхо мог описать свои отношения с другими участниками. Чонин был единственным, с кем Минхо мог дышать, единственным мембером, который все еще относился к нему как прежде, кто дарил ему добрые утренние улыбки и приходил вприпрыжку в его комнату, хотя он всегда стучал, чтобы дать Минхо достаточно времени, чтобы спрятать бутылки со спиртным. Чонин единственный, кому Минхо позволил обнять себя, и единственный, кто осмелился попытаться обнять его. Он подумал, что это все потому, что другие участники в конце концов рассказали Чану о том, что произошло в тот день в зале, и вместе они решили сохранить невинность Чонина, не сказав ему, но как бы там ни было, Минхо решил не слишком зацикливаться на этом. Однажды днем Минхо и Чонин возились на кухне. У остальных были либо индивидуальные занятия, либо планы, а кто-то просто ушел, оставив Минхо и Чонина одних. Чонину удалось намеренно отвлечь Минхо от выпивки. Начиная с того, что он умолял Минхо помочь ему украсить печенье Феликса, и заканчивая тем, что он упрашивал старшего посмотреть с ним фильм, ложась к нему на колени, чтобы тот не вставал. Чонин постоянно занимал чем-то мысли Минхо и делал его счастливым настолько, что в течение долгого времени он не чувствовал потребности выпить. Но у любого, кто пристрастился к какому-либо веществу и не обращался за помощью, дрожь в руках становилась слишком сильной. Его мозг, казалось, просто не хотел работать, и Минхо мог поклясться, что чувствует, как вибрирует каждый электрический ток, используемый для управления его мозгом. Извинившись, Минхо встал с дивана, чтобы «сходить в ванную». Он прошел на кухню и налил себе стакан водки. Не желая выпивать залпом, Минхо решил, что будет лучше просто выдать это за стакан воды, и вернулся на свое место на диване рядом с макнэ. Чонин был невинным, но не наивным, и поэтому он не мог не задать вопрос, который все хотели задать: «Почему ты пьешь, хен?» Если бы этот вопрос задал кто-то другой, Минхо наверняка бы рассердился, но сейчас он этого не сделал, потому что это был Чонин — его макнэ. В глазах мальчика не было ничего, кроме печального любопытства, в его вопросе не было ни угрозы, ни гнева — только заинтересованность. Сделав последний глоток из стакана, наполненного водкой, Минхо поставил его на стол перед ними и ответил: — Ну, Инни, — он нежно похлопал его по бедрам, — это похоже на то, как когда ты просыпаешься и чувствуешь, что день будет ужасным, ты идешь покупать свой любимый кофе, чтобы придать себе сил; или когда у тебя очень плохой день, ты заходишь в булочную и покупаешь пирожное, чтобы подбодрить себя. Алкоголь — это то же самое. Он может заставить все плохое уйти, пусть всего лишь на несколько часов, на пару минут или даже на долю секунды. Ты чувствуешь прилив энергии, как будто ты можешь разговаривать с кем угодно, можешь танцевать любой танец, идти, куда хочешь, и все будет классно — ты чувствуешь себя непобедимым. Ты так привыкаешь к этому сильному чувству, что становишься зависимым от него. Если ты слишком долго обходишься без него — твои руки начинают дрожать. Ты начинаешь нервничать, и твоя голова так кружится, что порой кажется, что ты не сможешь встать с кровати, но в глубине души ты знаешь, что что-то может решить эту проблему — выпивка. Даже если знаешь, что это плохо, даже понимая, что пожалеешь об этом на следующий день, когда голова будет раскалываться в десять раз сильнее, ты хочешь чувствовать себя хорошо в этот момент, хочешь отлично выполнять свою работу, поэтому ты говоришь себе: «Я просто выпью немного, ровно столько, чтобы мне хватило на весь день», но вскоре этого «немного» становится недостаточно, поэтому ты продолжаешь пить все больше и больше, чтобы получить то веселое чувство, которое было в первый раз, когда ты напился. Порой ты ненавидишь себя, потому что знаешь, что это плохо, как же иначе, когда все вокруг твердят тебе об этом, осуждают тебя взглядом, но ты не можешь остановиться, сколько бы ты ни обещал себе. За ответом Минхо последовала тишина, он не сразу заметил тихого плача Чонина, потому что сам был занят тем, что пытался остановить маленькие капли, текущие из глаз. Тихое сопение слева от него отвлекло его от жалкой попытки оставаться сильным, и он увидел, как макнэ вытирает слезы рукавами своего свитера, который был немного велик ему. Минхо раскрыл руки с намерением обнять плачущего младшего, и Чонин бросился в его объятия в тот же момент, как его пригласили. Когда Минхо почувствовал, как Чонин обхватил его тело, он не смог удержаться и крепче прижался к макнэ. — Вот почему я пью, Чонинни, потому что больше ничего не могу с этим поделать, — Минхо закончил свою маленькую историю дрогнувшим голосом. Через некоторое время, когда Чонин молча плакал, а Минхо держал его, борясь с собственными слезами, макнэ поднял глаза и встретился взглядом со старшим впервые с тех пор, как он задал вопрос, вызвавший у обоих плач. Вытирая слезы Минхо теми же широкими рукавами свитера, которыми он вытирал свои слезы несколько минут назад, Чонин слегка улыбнулся, и этого было достаточно, чтобы Минхо немного приободрился. Тишина продолжала заглушать все не заданные вопросы и необходимые разговоры, которые они должны были вести. Посмотрев на старшего, Чонин поколебался, но все же спросил: — Можно мне… можно мне попробовать? И хотя в последнее время рассудок Минхо был затуманен его склонностью к алкоголизму, у него все еще было достаточно здравого смысла, чтобы понять, что если дать Чонину выпить, то это может привести младшего к большим последствиям. — Я не знаю, Инни, я не хочу, чтобы ты проходил через то, через что прохожу я. Это не весело. Я не хочу, чтобы ты так себя чувствовал, — мягко рассуждал Минхо, проводя руками по волосам друга. — Только глоток! Я не хочу пить все целиком, я просто хочу попытаться понять. Возможно, Минхо следовало бы отстоять свое решение, возможно, ему следовало бы проявить твердость и не дать мальчику попробовать проклятую жидкость, но он знал, что Чонин еще слишком мал, чтобы пристраститься к выпивке, еще слишком неопытен, чтобы наслаждаться крепкой и горькой на вкус водкой. Взяв со стола тот самый стакан и держа его пока подальше от друга, Минхо направил взгляд на Чонина и уверенно предупредил: — Только маленький глоток. Кивнув, Чонин показал, что принимает условия, и протянул мизинец: — Я обещаю, хен. Невинность всего этого заставила Минхо слегка улыбнуться. Используя руку, которая не держала алкоголь, а которой он обнимал Чонина, Минхо поднял свой мизинец и скрепил неписаное обещание. Чонин держал стакан обеими руками, когда Минхо передал его ему. Он начал с того, что поднес стакан к свету, пытаясь рассмотреть прозрачные частицы жидкости. Затем он поднес его к носу и понюхал содержимое, что заставило его сморщить нос от сильного неприятного запаха алкоголя. Мило. Невинность Чонина была милой, и это заставило Минхо задуматься, когда он потерял свою невинность, когда перестал морщить нос от резкого запаха алкоголя, когда перестал смотреть на спиртное, как на чужеродное существо, и принял его, как знакомого друга. Поглощенный наблюдением за Чонином, Минхо не заметил, как открылась входная дверь. Только когда младший начал подносить спиртное ко рту, он услышал громкий крик. — Какого черта ты делаешь?! — теперь Минхо заметил присутствие остальных в комнате. Чанбин был тем, кто кричал, сердито глядя на Минхо. Бедный Чонин так испугался крика, что уронил стакан на деревянный пол. Стекло резко разбилось при ударе, и опасные осколки разлетелись по полу вместе с алкоголем. Опасный беспорядок не остановил атаку Чанбина на Минхо, как и вид испуганного дрожащего Чонина. Усадив макнэ подальше от себя, чтобы не втягивать его в драку, которая, как он знал, разгорится в считанные секунды, Минхо осмотрел комнату. Он заметил Феликса, направляющегося к Чонину, чтобы заключить его в защитные объятья и увести подальше от двух разъяренных хенов. Взгляд, на который он думал, что Феликс не был способен, был направлен на него — австралиец прожигал в нем дыру, пока прятал Чонина позади себя. Минхо также заметил Сынмина, неловко стоящего возле двери, и слышал, как он нерешительно извинился и пошел на кухню за веником, чтобы убрать осколки стекла на полу. Кроме них и Чанбина, похоже, никого больше не было дома. Схватив Минхо за воротник и подняв его с дивана, Чанбин заставил старшего встретиться с ним взглядом, его глаза горели неприкрытой яростью: — То, что ты алкоголик, не означает, что ты должен тянуть всю группу вниз своим жалким образом жизни, особенно Чонина, — прорычал Чанбин. И если Минхо не испытывал той ярости, что охватила Чанбина, то сейчас она стала разгораться в его груди. Подняв руки вверх, он ухватился за то место, где Чанбин держал его за воротник, предупреждая: — Во-первых, отпусти, — прорычал Минхо. Когда Чанбин не отступил и крепче сжал ткань его рубашки, Минхо почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло, и оттолкнул Чанбина от себя. Отброшенный назад, рэпер споткнулся о ножку стола, когда врезался в его край. Упав на разбитое стекло, он тут же выпрямил руки, чтобы привстать, но это принесло больше вреда, чем пользы, так как стекло пронзило незащищенную кожу его рук. Чанбин сморщил лицо, что заставило Минхо переосмыслить ситуацию, в которой они находились, но Чанбин все еще был слишком взвинчен, чтобы Минхо начал испытывать чувство вины. Он заметил застывшего на пороге кухни Сынмина, в страхе держащего веник, но, опять же, Минхо был слишком горд и обижен комментарием Чанбина, чтобы отступить сейчас. — Во-вторых, — прищурившись, Минхо указал на раненого рэпера, — я не заставлял Чонина что-либо делать, парень попросил глоток. Ты думаешь, я хочу, чтобы он прошел через все то дерьмо, через которое прохожу я? Думаешь, я хочу, чтобы единственный в этой гребаной группе, кто все еще относится ко мне, как к человеку, ненавидел меня? — И ты думаешь, что Чонин достаточно взрослый, чтобы принять такое решение самостоятельно? Он еще даже не может законно пить! — выплюнул Чанбин, заставляя себя встать, несмотря на сильную боль, которую он чувствовал от кровоточащих рук. — Это был глоток, Чанбин! Я не заставлял его пить сет шотов. Это было из простого любопытства, как делает каждый в его возрасте, — отчаянно кричал в ответ Минхо. Он чувствовал, что всегда будет плохим парнем в глазах товарища, и не знал, что сделать, чтобы изменить это. — Так вот, как это началось с тобой? Это был «всего лишь глоток», Минхо? — Чанбин больше не кричал, но эти слова ранили Минхо гораздо больнее. Не желая дальше спорить, но зная, что он не в том настроении, чтобы самому прекратить это, Минхо сделал единственное, что мог — он ушел. Однако гнев, кипевший в нем, все еще затуманивал его рассудок, и Минхо не мог не хлопнуть рукой по тому же столу, на котором когда-то стоял стакан с водкой; по тому же столу, на который наткнулся Чанбин и споткнулся, и направился в свою комнату широкими сердитыми шагами. Захлопнув дверь, Минхо лег животом на кровать и не смог удержаться, чтобы не издать разочарованный крик в подушку, которая мало помогла заглушить его. Колотя кулаком по матрасу до тех пор, пока он не устал, чтобы продолжать, Минхо перевернулся, лег на спину и прикрыл глаза рукой. Погруженный в свои мысли, он едва заметил, как открылась дверь, и кто-то нервными шагами направился к нему.