Любовь до гроба

Тьма запечатала глаза. Она была кромешной и казалось, кишела незримыми миазмами, которые всегда, со времен сотворения мира, уже существовали в ней. Настолько это была черная, непроглядная глубина. — Ты в порядке? — спросил Кадзуха, осторожно ощупывая пространство вокруг. Дыхание здесь слышалось отчетливее, он даже вскоре перестал понимать, открыты его глаза или нет. Кожу щекотал сухой, но затхлый воздух, а от пространства вокруг веяло землей и старыми вещами. — Отодвинься: в меня дышишь! — голос Странника словно задел лицо Кадзухи. Пальцами самурай нащупал торс куклы, чтобы убедиться, что она здесь, почувствовать ее близость. — Извини, не могу. Места совсем нет. — Как скукожило-то… — У меня есть свет, — Кадзуха, хоть и не без труда, но все же вытащил из-за пазухи стеклянный пузырек на веревке и пробудил крошку-фею внутри. Хоть света было мало и он почти не рассеивал тьму вокруг, но все же его хватило, чтобы осмотреться и понять, где они находятся. Это было крайне маленькое прямоугольное пространство. Длины его едва хватало, чтобы лечь в полный рост даже низкому Страннику. Кадзухе же, который оказался сверху, пришлось, сложившись в три погибели, нависать над ним, опираясь спиной о потолок, вернее, крышку, которую некий недоброжелатель закрыл. Он несколько раз попытался приподнять ее собой, но крышка превратилась в монолитную горную породу, не иначе — совсем не поддавалась. Ни на йоту. — Попробуй еще, — потребовал Странник с нотками нетерпения в голосе. — Не могу. Никак. Думаю, там не только крышка. Я верно понял, что это был какой-то призрак? Кадзуха помнил, как они со Странником стояли посреди ночи около разрытых ям и ящиков, убежденные, что поблизости сокровища. К этому вели и подсказки, разбрасываемые потусторонней силой. Странник еще вслух выразил мысль, что на этом месте, возможно, могло быть кладбище, только очень-очень давно. Сам он сидел на корточках, на краю одной из ям, чье дно скрывали мшистые тени, и наблюдал за тем, как самурай пытается из свежего листа скрутить свистульку — привлечь местных фей, если они здесь остались. — Точно, — задумчиво промолвил он, — здесь даже витает запах старой смерти. — Старой смерти? — тихо улыбнулся Кадзуха. — Смерть разве может быть старой? — Еще как, — хмыкнул юноша. — Чего ты там возишься? — Не вожусь. И тебе сделал. — Давай уже сюда, — Странник не протянул руку, а дал знак Кадзухе опуститься, поэтому тот присел на корточки напротив. Они опробовали свои подручные зеленые свистульки. А затем все случилось быстро. Они даже не услышали приближения шагов, потому что попросту их не было. Нечто шарообразное, но почти невидимое, имеющее голубоватое свечение, накатилось на них, как исполинская сфера. И это нечто имело физическую плотность. Оно буквально снесло их собой, как деревянные фигурки, толкнуло с края ямы, и они слетели вниз, попадав друг на друга. Небо громко, очень громко заскрежетало и исчезло. Наступила тьма. Их закрыли… в древней могиле? Это было больше похоже на ее остатки. — Возможно, что и дух, — ответил Странник. — Теперь уже нет разницы, нужно выбираться… а где моя шляпа? — Я бы об этом беспокоился сейчас меньше всего. Думаю, она упала снаружи. — Она привлечет внимание, понимаешь? — Странник поерзал под ним, устраиваясь поудобнее. Сложно было не согласиться, ведь его шляпа — как яркое, синее солнце. Богатая и диковинная вещичка, к тому же довольно огромная даже издали может привлечь взгляд. Кто-нибудь да подойдет, тогда они услышат шаги и закричат. Кадзуха улыбнулся: — Снова твоя шляпа полезна. — Я бы на это не надеялся. Шляпу уже забрал Малыш Чоч. Он давно ее приглядел, едва вы вошли на наше кладбище. Голос раздался предельно близко, но прозвучал не снаружи, а прямо около них. И где же тут кому-то еще оказаться? — Ты кто такой? — Странник гаркнул тем голосом, который всегда использует, чтобы припугнуть врага или заставить его врасплох. Даже у Кадзухи, нет-нет, да екнет внутри от стальных и властных ноток. Вспоминается, откуда эти ноты берут свой исток. Божественное. Вечное. — Меня зовут Етани. И вы в нашем гробу, — отозвался незнакомец очень просто, словно они встретились на прогулке, а не в древней, мрачной могиле. — Вашем?.. — Это парное упокоение. Меня и моего возлюбленного Метони. Етани и Метони?.. — Бывшего возлюбленного, — поправил второй голос, он тоже принадлежал мужчине. — Мы развелись три года назад, когда ты начал науськивать малыша Чоча. — Ладно-ладно, — согласился Етани, — мы решили развестись, проведя в упокоении… кто бы мог подумать… годков этак сто тридцать? — Раздражаешь. Ничего не помнишь. Сто одиннадцать лет. — И вы развелись… уже будучи… мертвыми? — посчитал Кадзуха. — А ты думал, мальчишка? Любовь до гроба, а там… Вечность. Осточертели мы друг другу! Сил нет! — Етани даже подвыл немного, вызывая у Кадзухи непроизвольную волну мурашек вдоль спины. Было что-то жуткое в их голосах. — Он попросил Малыша Чоча привести к нам путников. — Угораздило из всех людей, выбрать такую ябеду! — И зачем вам это? — спросил Кадзуха. — Просто это весело!.. — Весело, значит? — усмехнулся Странник. — Вам в пору уйти в другой мир, а не гнить здесь. — Но по какой-то причине мы не можем, — сказал Етани, — и приходиться себя развлекать. Выйти отсюда тоже не получается, зато наш новый друг умеет блуждать по земле! Пока что. И он отлично справился с задачей. Знали бы вы, как долго мы ждали хоть кого-то! А когда кто-нибудь попадался, то бежал со всех ног прочь! — Что разумно, — добавил Метони. — Да, не так-то просто было загнать кого-то в могилу. Но вы, двое, сами прыгнули в нее! — Етани возликовал. Можно было не сомневаться: будь у него ладони из плоти и крови, он бы потер их друг о друга. — Нырнули в его ложе на свою голову, — заметил Метани, а Странник поерзал спиной. — Я чувствую что-то твердое под собой… Етани внезапно издал странный смешок: — Метони, а как давно я тебе такого не говорил, правда? — Зачем ворошить прошлое? Плоть и кровь нам уже недоступны. — Говори сам за себя! У меня хотя бы осталась фантазия и память! — …Но а где тогда ваши останки? — спросил Странник. — Мы так давно тут лежим, что их почти не осталось, — ответил Етани. — Парочка черепов да парочка костей. К тому же, сюда однажды заглядывали гости и утащили несколько на свои ритуалы. — Он продал свои ребра и тазобедренные кости за игральные карты. — Я думал, мы сможем их как-то использовать! — оправдывался Етани. — Понятно, — сказал Кадзуха, — выпустите нас, и мы придумаем, как помочь вам. — А нам не надо помогать! Нас все устраивает, — возразил Етани. Внезапно в тишине раздался тихий скрежет и скрип, затем в плохо освещенном мраке что-то промелькнуло или так только показалось? — А ты, как посмотрю, у нас Принц, да?.. — снова заговорил Етани, на этот раз каким-то лилейным голоском. — А что это у нас тут?.. Какие бедрышки мягонькие-то! Услада моих фаланг, огонь костей! О-о!.. — Ты чего себе там позволяешь?! — закричал Странник. Точно его ошпарили кипятком, он взвился всем телом, забывая про ограничения пространства, про ловушку, в которую они угодили. Он вдавился в Кадзуху, выталкивая из его легких весь воздух. Ох!.. — Прекрати меня щупать, горстка костей! Или я вырву остатки твоих челюстей и разотру в порошок! Странник продолжал извиваться, стараясь корпусом придавить останки скелета, но тому хоть бы хны. — Кадзуха, сделай что-нибудь, он меня лапает! — Господин Етани, настоятельно прошу прекратить… трогать моего друга. — Друга?.. Так ты его друг и только?.. — Его пальцы у меня на ноге! Убери их, вырви, сломай! Уничтожь! Легко говорить! Кадзухе в его положении, сложно что-либо предпринять. — Так-так, — ворковал голос, звучащий где-то за гранью жизни и смерти, — что это у нас тут… ах, у нас тут ляжка… Целая ляжечка! До чего упругая да гладенькая! Как лепестки лотоса! Метони, не желаешь потрогать? Хотя кому предлагаю, старый хрыч! Метони, а ведь твои ягодицы были такими же упругими, как и эти… Кадзухе было неловко даже представить, докуда уже успели добраться шаловливые кости скелета. Выражение лица Странника, исказившегося до неузнаваемости, сказало само за себя. Кукла вспыхнула в гневе, а ее корпус подскочил: — ТЫ!.. ОТПУСТИ. НЕМЕДЛЕННО. — Чего ты? — хихикнул голос. — Подумаешь, ущипнули за попку! Нашел трагедию! Трагедия — когда попки нет! И как не удержаться-то? Спроси любого мертвого, он скажет: такие задницы созданы, чтобы их щипать, а вы смертные живете и не понимаете прелести ваших даров! Знали бы, щипали каждый день! — Уничтожу… сотру… в пыль… в порошок… сожгу… живьем… не жить… — Странник читал это как заговор или мантру, и она ни сулила ничего хорошего. Кадзухе оказалось некуда деться от резких движений, ведь пытаясь задеть проказника-скелета, Странник по чем зря попадал по самураю коленями, локтями, грудью, зажимал его. Насколько мог, конечно. — Пожалуйста, успокойся, мне тяжело… — Ему скажи! Убей эту паскуду, Кадзуха! Попробуй дотянуться до нее и уничтожить! Как смеешь касаться меня? Ты хоть знаешь, кто я, пыль замогильная? — Для нас вы все одинаковые! — весело и легко отмахнулся Етани, а затем посмеялся: — А когда попадете в наш мир, так и вовсе — не отличимы. Но вот беда! Даже попки не будет! Одни голые остовы, как у Метони. Взгляните на него: без слез не взглянешь, а ведь он слыл самым красивым на деревне. Девчонки бегали, а одна ради него даже отцовский меч продала… — Закрой рот, — сказал Метони. — Он у меня и не открывается: челюсть заклинило. Костистые пальцы спустились ниже, блуждая по коже куклы. Кадзуха только успевал отрывать их да преграждать им путь. — Прекратите, — попросил он. — Прекратить, что? — Уберите от него свои руки! Или я буду вынужден принять меры. Избегая проворных ручек скелета, Странник так сильно вжался в Кадзуху, что у того сперло дыхание. — Осторожнее, — попросил Кадзуха. — Не могу, он гадкий, убери его от меня! — Как? Я бы с радостью. — Закрой своими руками, он под шорты лезет. — Сейчас… — До чего мерзкий!.. — Эй, я бы такими словечками не разбрасывался! — возмутился скелет. Его фаланги и правда уже шарили по краям шорт. Кадзухе потребовалось невероятное усилие и чувство баланса, чтобы противостоять им. От ощущения, что нежную кожу куклы трогает ветхое и грязное нечто с дурными намерениями… в грудной клетке просыпалось и росло нечто огненное и искрящееся. Только вот от огня мало им проку будет теперь, в этих условиях. — Он даже не представляет, что я с ним сделаю! — рычал Странник. — Что мертво, умереть не может! Хе-хе! Смерти больше нет! — Ублюдок… Да, вот там, Кадзуха, заткни ладонями. Самурай использовал свои пальцы, как заслонки в прорезях шорт. Чтобы враг не мог просочиться и пролезть. — Я в этой позе долго не продержусь. — Насколько хватит, там я уже сам… — Вас послушать, так вы страстная парочка! Точно только друзья? — Помолчи! — ответили ему синхронно. Кадзуха уткнулся носом куда-то в шею Странника. В гробу дышалось тяжелее, чем раньше. Странник это, кажется, услышал или понял, потому что шепотом спросил: — Ты как? — В порядке. — Ложись на меня, как удобно. Не думай обо мне. Сам знаешь, кто я. Кукла. Мертвецам было все равно, они не различали разницу между ними. Возможно потому, что жизнь и энергия Кадзухи перебивала пустоту кукольной плоти? — Вам, смотрю, тесно, ребята, — протянул голосок Етани. Он снова был настроен проказничать и задирать. — Дышите щечка в щечку, да? — … — Бедра к бедрам, м? А вам не хочется пожамкать друг друга за всякие интересные, пикантные местечки?.. Мы бы с удовольствием посмотрели на это, верно, Метони? — Говори за себя. — Знаете ли: ничего так не возрождает к жизни, как страсть! Настоящая!.. Трение. Процесс зарождения. Загорания! — Я тебе только процесс ломанья устрою, — пробормотал Странник. — Горение? Легко, скелетишка, обуглю весь твой черепок! Но мертвец точно не слышал его или пропускал угрозы и метания между ушей, вместо этого он переключился на новую жертву: — Самурай, ты же самурай? Все знать всегда: у самурая два меча, один в ножнах, другой в штанах! — Извращенец, — запричитала кукла сквозь плотно сжатые зубы, — ты у меня умолять будешь о второй смерти, чертовщина бесстыжая! — Какой сладенький у тебя голосок, Принц! Любо, когда сердишься! Спой еще, услади мои костяные ушки! — В твой лысый череп ногой вмажу! Кадзуха, ломай его, ломай полностью! — Я… Пожалуйста, не ерзай. — Наш Принц не понимает, что делает самураю больно по-мужски? — скелет отчетливо хихикнул, точно девица. — Больно по-мужски? Я не… — Странник замер и прикинул что-то в уме, затем, точно о чем-то догадался, смерил Кадзуху холодным, но сверкающим взглядом. — Извращенцы. Оба! — Я даже ничего не сделал! — возразил молодой мужчина. — И я с таким живу уже много лет, — вздохнул Метони, — и не выбраться отсюда. Мы ведь в гробу. Уже не знаешь, что лучше: любовь до гроба или после… — Поэтому, детишки, выбирайте кому клянетесь в любви до гроба! Иной раз случиться, это будет не фигурально: закопают, как нас, в один гроб, и лежите, как хотите! — Вы сказали, что сверху крышу держит некий Малыш Чоч, верно? — спросил Кадзуха. — Кто это? — Наш друг с соседнего кладбища, — отозвался Метони. — Он умер не так давно. Поперхнулся рыбьей косточкой. — Трагедия! Трагедия! — запричитал Етани. — На нашей свадебной церемонии один бедолага также подавился, но ему хотя бы помогли… А вы не собираетесь играть свадьбу? Принц такой красивый, что может позволить себе надеть настоящее свадебное платье! С рюшами и оборочками. Фатой! — Платье?! Я? Да что ты несешь, выживший из ума… — Пожалуйста, перестаньте, — вмешался Кадзуха. — Мы никогда не сыграем свадьбу, если вы не скажете Малышу Чочу уйти. Глазами Кадзуха дал знак Страннику подыграть, а сам продолжил: — Если честно, мы сбежали из дома, чтобы в тайне обвенчаться. У нас очень строгие родители, которые против нашей любви. — Строгие? Моя мать отказалась от меня! — воскликнул Странник. — У меня только тетушка, но даже при всей своей мудрости и доброте, она против… Находит моего избранника… не подходящим по происхождению. И он младше меня. У нас большая разница в возрасте. — Она не чувствуется, особенно, когда ты себя так ведешь, — ответил Кадзуха и почувствовал, как чужое колено упирается ему в пах. — Как веду себя? — переспросил Странник, его колено поднялось еще выше. Кадзуха сблизил их лица, но отвечать он стал призракам, продолжая сочинять на ходу. — И мы почти дошли до храма, но угодили сюда… — Какое совпадение! — воскликнул Етани. — Потрясающее! Правда, Метони? Два мужеложника угодили к двум мужеложникам! — Трогательно. Знаковая ситуация, как ни посмотри. Рыбак рыбака… — …Видит издалека! Мы ведь тоже прошли через многое, чтобы быть вместе, помнишь, Метони? — Любили друг друга так сильно, что нам было все равно, что про нас будут говорить. — И любовь не должна осуждаться! Любовь ведь она… просто есть. Какая разница, какого пола? Взгляните нас: разве в наших костях возможно отличить кто и кем был? Имеет ли это смысл? Любовь — все, что остается. — И все, что имеет значение в итоге, за гранью жизни и смерти, — соглашается глубоким и бархатным голосом Метони. Кажется, скелеты не на шутку расчувствовались, если они на это способны, конечно же. — Метони, прости меня за все. Иногда я бываю вспыльчив и несносен… Но для меня ты один, как скала покоя. Только взобравшись на твою вершину, я могу успокоиться и принять себя таким, какой я есть. То есть, был… — И ты прости меня, Етани. Я люблю тебя и любил всегда. Даже таким несносным и бурливым. — Бурливым? — шепотом спросил Странник у Кадзухи. — Такого слова даже нет. — Замечательное чувство освобождения! — продолжал Етани. — Хотя мне жаль, Метони, что я не могу больше взобраться на твою каменную вершину, как раньше. Я бы с удовольствием поскакал на ней: вверх-вниз, вверх-вниз!.. — Пожалуйста, прекратите, — попросил самурай. Неужели мертвые совсем теряют чувство стыда и рамки приличия? Наконец, Етани опомнился: — Ах, друзья, а когда же именно ваше бракосочетание? — Если сейчас выйдем, успеем до ночи, верно? — спросил Кадзуха у друга. — Да, как выйдем, сразу забракосочетаемся, на месте, — кивнул Странник. — Нам только на воздух попасть. Наружу. — Ах, верно-верно! — рассмеялся Етани. — Что ж, самурай, извини, что трогал твоего капризного голубчика, я ведь не со зла — с томления и скуки. Умрешь — поймешь! — Как-нибудь обойдусь, понимать, — посмеялся Кадзуха. — Хотя, как ни крути, всем мы окажемся там. — А передо мной извиниться не хочешь? — Странник зло сверкнул глазами, но на него никто не обращал внимания. — Удачи, друзья, желаем вам счастья, пронесите свою любовь чуточку дальше крышки гроба! — напутствовали скелеты. — И вы не ссорьтесь больше, — пожелал Кадзуха. Затем Етани крикнул: — Малыш Чоч! Отпусти этих птенчиков на волю! Отодвинь крышечку! Раздался странный чавкающий звук, словно воздух засасывало вместе с водой в дырку в почве, а затем крышка гроба отъехала. Так легко, словно ее никогда не придавливала неведомая, безграничная сила. Кадзуха вылез наружу и подал руку Страннику, но тот уже выскакивал из могилы сгустком стихии, быстрее ветра и молнии. А затем, стоя обеими ногами на твердой земли, долго отряхивался от могильной пыли, и до чего же брезгливое выражение лица у него было! Кадзуха тем временем огляделся по сторонам. Он заметил уплывающую фигуру малыша Чоча. Стоит сказать, что такого малыша вместе с крышкой гроба они бы и на полдюйма ни за что в жизни не приподняли! Призрак постепенно расплывался, а затем исчез вовсе, оставив на земле большую шляпу. Синее солнце врезалось в зелень травы и светило издали. Кадзуха отлучился, чтобы поднять его и принести, а когда вернулся, обнаружил, что Странник задумал разломать могилу: затоптать ногой и силой анемо стихии. Превратить ее в пятно, в дырку в почве, костей бренных не оставить. — Нет, стой! — Самурай схватил его за ногу, уже согнутую в колене. Приобнял одной рукой, а второй нахлобучил на голову друга шляпу. — Они уже умерли, зачем трогать? — Не лезь, Кадзуха, не тебя лапали! — Странник поправил шляпу. Бедренные мышцы напряглись сильнее. — Отпусти, тебя пну! — Успокойся: мертвых негоже тревожить. Они уже не смогут ответить. — Не смогут? Видел на что они способны? Пора им окончательно баю-бай! — Пожалуйста. Ради меня. И я хочу кое что с тобой обсудить. Прямо сейчас. Подумав, Странник опустил ногу. То ли заинтригованный тем, что молчаливый Кадзуха внезапно хочет поговорить, да еще о чем-то важном, то ли — просто согласившись, что уважение к мертвым — не шутка. — Все равно, такую пыль топтать — себя не уважать, — сказал он. Внезапно Кадзуха обхватил его за запястье и потянул за собой, прочь от злосчастной могилы. Он отвел юношу подальше в лес, такой же нелюдимый, как все вокруг, и прижал его спиной к стволу тополя. На немой вопрос: «что происходит?» — Кадзуха ответил: — Ты дразнил меня. Там, в гробу. Странник как-то глуповато моргнул: — Что?.. — Нарочно. Играл со мной, зная, что… так не стоит делать. — Ты о чем это? Вот еще! Стал бы я, что себе позволя-… — но его оборвало резкое движение самурая. Так ладонь Кадзухи легла на талию Странника, притягивая ближе. — Теперь я поиграю с тобой. Посмотрим, будет ли тебе приятно. Странник скрестил руки на груди и хмыкнул: — Кадзуха, неужели хочешь сразиться со мной? — Правда не понимаешь или притворяешься? Лицо Странника вспыхнуло. — Что, не хочешь сразиться?.. — Хорошо, называй это сражением. В любом случае я… — Что ты?.. — Буду сверху. — Опять? Еще чего! Хотя, разумеется, ты можешь попробовать, самураюшка! Если осилишь. Они завозились: Странник толкнул Кадзуху в грудь, но не рассчитал силы, и оба слетели с пригорка вместе, потому что самурай держал его за руку. Они кубарем покатились в траву, поднимая облака семян одуванчиков. Уже внизу Странника что-то крепко прижало к земле. Что-то сильное и упрямое. Кадзуха оседлал его, сдавливая бедрами. Навис. Прядь белых волос пощекотала щеку побежденного. — Сказал же, я сверху. Странник даже не пытался вырваться, а сделал удивленные глаза, впрочем, играл он из рук вон плохо: — Кадзуха, да что это с тобой? Сам на себя непохож. С каких пор могилки распаляют мужской дух? — тут глаза себя и выдали, прищурившись по-лисьи. Кадзуха надавил на его плечи. — Просто признайся. Скажи правду: игрался. Странник немного повернул голову, обнажая свою красивую тонкую шею, а затем усмехнулся. В синеве глаз заплясали лукавые огни: точно что-то задумал. — О, нет, помогите! — воскликнул он, — на меня напал самурай, у него целых два меча… один я вижу, а второй… — рука с внезапной проворностью крепко ухватилась за пах мужчины и ощутимо сжала, — второй здесь. Какой большой и твердый. Интересно, пустит его вход? и пронзит меня им? Странник усмехнулся, а затем растянул свой изящно очерченный рот в соблазнительной улыбке. Кадзуха склонил лицо так низко, что обдал своим теплым и ароматным дыханием лицо Странника. — Пронжу, не беспокойся. Так глубоко: будешь молить о пощаде. Он начал расстегивать шнуровку пояса юноши и стягивать с него шорты с нижним бельем. Странник и тут не сопротивлялся, он даже помог, приподнимая задницу от земли. Кожа куклы являла миру свое молочно-белое превосходство. — Дрянной скелетишка меня трогал. — Тут? — переспросил Кадзуха и запечатлел на местечке поцелуй. Лизнул, чтобы наверняка. Так осквернение было очищено. — И вот тут. — Так далеко точно не мог забраться. — Целуй. Самурай и не спорил, а щедро осыпал нежными и горячими поцелуями. — Тут тоже. Здесь, здесь… Весь осквернен, просто весь. Должно быть, слышишь запах костяной муки? Кадзуха слышал только родной запах куклы: немного дымчатый, вишневый, не сладкий и покатый. Этот запах был крайне далек от могил и смерти, хоть и нес в себе клеймо Вечности и черно-фиолетовый цвет, настолько глубокий и темный, что ему не составляло труда спрятаться подложкой под синие и белые оттенки Странника. Так мог пахнуть Космос и Бездна, которая смотрела зрачками куклы. До странности жизнеутверждающий и упрямый запах, непохожий ни на что другое. Всякий раз Кадзуха тонул в нем. — Меня лапали мерзкие скелеты своими грязными, похотливыми костяшками, — продолжал Странник. Судя по интонации, он уже забыл про могилы, у него было просто хорошее настроение, только вот еще и игривое. — Кадзуха, признайся, что чувствовал? Видел в твоих глазах столько ярости, но ты все равно… Если бы оба потеряли самообладание и поддались гневу, ничем хорошим это не кончилось. Хотя бы один из них при любых обстоятельствах должен держать себя в руках. Учитывая вспыльчивый нрав Странника, это приходится делать Кадзухе. Самурай провел рукой по внутренней стороне бедра Странника, матово-гладкая кожа куклы всегда безупречна: — Твои бедра — мои. Только я могу трогать их, — он надавил на упругость, погружая в нее подушечку большого пальца, а затем легонько и звучно шлепнул ладонью, давая знак: — Раздвинь. Обычно от Странника невозможно добиться покорности, но сегодня точно был необычный день, потому что он послушно раздвинул ноги. Сначала широко, а затем, подумав, — еще шире, являя взору любовника свои розоватые и нежные прелести. Большие, бездонные глаза куклы не сводили взгляда с мужчины, было в них нечто выжидательное и любопытное. Возможно, требовательный и властный голос Кадзухи так удивил ее? Кадзуха стащил с себя белье, высвобождая свой сильно эрегированный член. Из тугого колечка между ягодиц подтекла наружу естественная смазка, которую кукла в такие минуты начинала весьма щедро выделять. Кадзуха просунул внутрь сначала один палец, затем второй, смачивая и заставляя влагу выталкиваться наружу. Мышцы сфинктера стремились плотно обхватить фаланги. Влажные звуки оказались довольно громкими, а Кадзухе такое точно нравилось: он игрался пальцами, проскальзывая взад-вперед, расширяя проход. Странник отвернул лицо и издал странный полувздох: он хоть и мог говорить дерзости и побольше самурая знал похабщины, однако в такие мгновения всегда смущался. Наконец, распределив смазку по стволу своего члена и обильно смазав конец, мужчина приставил головку к дырочке. Розовая и аккуратная, она, тем не менее, исходилась влагой, точно приглашала в себя, обещая подарить невероятные ощущения. Кадзуха ввел член сразу и целиком. Ствол исчез в отверстии, которое с необычайной жадностью приняло его в себя. Под Кадзухой Странник дернулся и, когда мужчина задвигался, неожиданно и горячо воскликнул: — Кадзуха! Кадзуха, решил сегодня… сломать меня? Неистовый самурай, и каким архонтам мне молиться, чтобы ты сжалился надо мной? Но поток вызывающих и дразнящих речей оборвали глубоким поцелуем. Кадзуха просунул свой язык в аккуратную щель рта. Он исследовал им аккуратный ряд зубов, похожих на жемчужинки, розовые десны, а также упрямый маленький язык, который извивался змейкой, под стать норову хозяина. Наконец, язык сдался и обмяк, позволяя приласкать свою плоть, у куклы она, как и у человека, тоже чуть влажная и теплая. Никогда Кадзуха не устанет изумляться искусству высшей алхимии, возможности сотворить нечто столь прекрасное, совершенное и живое. Оно льнуло к нему грудью, обвивало тонкими и мнимо хрупкими руками, которые, при желании, могли ломать горные породы. — Я чувствую его внутри себя. Твой меч, самурай. Подумать только, я не только кукла, но еще и чертовы ножны! Глубоко!.. Кадзуха!.. Кадзуха, очень горячо, слишком!.. Сильно! Порывистое движение прекратилось. Кадзуха замер, стискивая челюсти от усилия: как трудно совладать с собой, когда внутри горит пламя неистового и какого-то животного желания. — Больно? — он огладил бледное лицо, ощущая, как дрожат собственные пальцы. Синие глаза ярко и влажно засверкали: — Испугался? Извини, очень захотелось посмотреть твое лицо в этот момент… так нравится. Не бойся, можешь делать, как хочешь, я не чувствую боли. — Тебе хорошо?.. — Мне хорошо, когда тебе хорошо. Только дай смотреть на твое лицо, а лучше смотри мне в глаза! Вот так, Кадзуха… продолжай, давай, отполируй свой меч во мне! — Говоришь такие странные… — Кадзуха не договорил, очередной толчок внутри юноши вытащил из него глубокий и хрипловатый стон наслаждения. Тазом Странник начал двигаться навстречу, насаживая себя на член Кадзухи так глубоко, насколько это возможно. — Еще глубже я не могу… Хотя… точно, я же не до конца раздвинулся… — ляжки Странника разъехались еще шире, редкий смертный способен похвастаться такой гибкостью. — Кадзуха, если после тебя не сведу ноги, будешь носить на руках до конца дней своих!.. — Я люблю тебя, — выдохнул Кадзуха ему в район виска и наградил поцелуем. — Что сказал? Повтори! — Я люблю тебя, я люблю, люблю тебя. — Ах, черт, еще раз! Еще, Кадзуха! Ну же! — Люблю, люблю, люблю тебя, только тебя, всегда тебя… ты — мой единственный, солнце и небо, мой ветер… люблю! — Кадзуха… Кадзуха обильно кончил, орошая внутренности куклы своим семенем. Одновременно с ним вздрогнул и Странник, из его аккуратной пунцовой головки выпросталась жемчужная, прозрачная и вязкая нить. Не повторяя образ человеческой спермы, больше похожая на жидкую паутинку, она опала на его гладкий живот, где поблескивала серебром. Кадзуха тяжело дышал, приводя в порядок дыхание, а кукла все еще удерживала его в себе, она сдвинула ноги, обнимая ими мужчину. Предельно тесно, влажно и горячо. — Ты в ловушке, самурай, — улыбнулась кукла, обнажая ряд красивых зубов. Но Кадзуха и не пытался выбраться. Он смазал на палец семя Странника с его живота и поднес к лицу, изучая. — Усовершенствования… Доктора, — пояснил Странник. — Он считал, что каждый имеет право испытывать естественные… Да, к черту его. Все равно сверну ему шею, только встречу. Уже попросил Путешественника оставить его для меня. — Красиво. В тебе красиво все, — сказал Кадзуха, а затем слизал жидкость. Странник усмехнулся: — И как на вкус? Кадзуха ответил с задумчивым выражением лица: — Сладковатая. Она же не может быть настолько сладкой? Странно. — Не знаю, я не ем сладкое, предпочитаю горечь. Видимо, вся горечь во мне сублимируется в сладость, — Странник опустил голову и засмеялся. — Высшая алхимия: куклы по производству сладенького для взрослых. — Как пошло. — Обними меня, Кадзуха. — Сначала выпусти. — Ах, да, — Странник расслабил мышцы и опустил ноги. Кадзуха лег рядом и обнял его, прижимая к груди. Он с наслаждением втянул носом запах кукольных волос: они пахли ветром и листьями, сушеными цветами и грустной Памятью, которую можно уловить только в местах вроде тех, где они недавно побывали. Пряди пощекотали подбородок и щеки. Кадзуха запечатлел крепкий поцелуй на макушке. Люблю. — Знаешь, — заговорил Странник, — если ты умрешь, мне ведь придется лечь с тобой в парный гроб. Будем лежать, как эти Метико и Еити. Вот только я не обращусь в кости. Будешь лапать меня своими костяшками, а я буду сдувать с тебя пыль и отгонять треклятых червей. — И почему тебе такое вообще в голову пришло?.. — Никогда не пойму предательства. Люди клянутся друг другу в любви, но их любовь оказывается дешевле гробовой пыли. Если понадобится, лягу с тобой в могилу, Кадзуха, слышал? Запомни хорошенько и не смей умирать. Не хочу лежать в пыли и… слушай, Кадзуха, а ведь твой меч тоже исчезнет! Останется лишь один. Боевой. Видимо, придется мне и использовать его. Будешь смотреть, как я насаживаю его на себя, не жалея сил. Буду, как вдова, только с мечом. Однажды Путешественник спросит: а где твой Кадзуха, Странник?.. А я пущу скупую слезу за вуалями, прижму к груди меч: вот и все, что осталось мне от муженька моего. Какое это проклятье — быть куклой! Но никто и никогда не узнает, что под покровом ночи, твой меч продолжает исполнять супружеские обязанности, — твои же, Кадзуха! — выжимая из меня всю сладость, сублимированную из горечи, а ты — похотливо пялиться, греметь костями… и… извращаться! Странник даже помахал рукой, как веером, мол, дело обыденное, я уже даже привык! У Кадзухи глаза подернулись дымкой от столь пестрой и удивительной картинки. — И откуда у тебя только такие фантазии? — поинтересовался он. Хотя, наверное, лучше не знать. — Если бы я умер, то предпочел, чтобы ты продолжал жить, как раньше. Чтобы ты был счастлив. — А это не тебе решать. Кадзуха улыбнулся и осыпал его лицо поцелуями: спорить бесполезно. Странник что-то неразборчивое промычал в ответ, а Кадзуха сказал: — Я выгоню тебя из гроба. Буду ворчать, болтать чепуху… — Тогда вынесу тебя из гроба. Буду носиться по свету, таская твою костлявую задницу с собой. — Безумец. — Это и есть любовь. Верность. — Странник… — Что? — Да так, ничего, забудь, — в конце концов, Странник всего лишь шутит. Шутит же?.. Прежде, чем встать и одеться, они долго лежали вот так, тесно прижавшись друг к дружке. А уже на обратном пути, возвращаясь в свой лагерь, сорвали цветов и положили на могилу двух мужчин, скрепленных вечным союзом. Ветерок колыхал маленькие щепки на потрескавшейся оградке, но внутри, насколько точно знали путники, было предельно спокойно, хоть и не всегда: изредка тишину прерывали переговорами. — И больше не ссорьтесь уже, — напоследок бросил им Странник, — тоже мне, два дурака нашлись. Кадзуха, идем отсюда подальше, больше не вернемся! — Согласен.