Не одна

Ваня бессильно сползает на пол и зажимает ладонью рот. Слезы рвутся наружу, к горлу подкатывает животный страх. Она сжимается, как маленькая, под тяжёлой дверью, окруженная шипастыми стенами. Она будто в ловушке, из которой нет выхода. Её рвет, кромсает изнутри, точно в мясорубке, чувство одиночества, обиды и отчаяния. Она пришла в Академию за помощью, желая извиниться, готовая на всё, лишь бы искупить свою вину перед Элисон и остальными, а они просто заперли её здесь. Они все её предали. Мысль о том, что Ленард оказался прав, принимать до боли не хочется. Ваня сильнее сжимает зубы, глотая рыдания. Надо терпеть. Она пытается отстраниться. Закрыть разум от страшных воспоминаний, в которых только одиночество и боль, боль, боль… Но колючие стены гудят слишком громко. Слишком глубоко засело внутри это чувство, с которым она безуспешно борется всю свою жизнь. Ваня знает, что никому не нужна. Что, как бы не смотрели на неё Клаус, Диего или Элисон, чтобы они ей не говорили — никто не придет на помощь. Ты одна, одна, одна. Так всегда было и всегда будет. Ты ничего не изменишь. Ваня зажмуривается, закрывает уши руками, трется затылком о холодную стену. Дурочка, от кого отгораживаться, это ведь всё у неё в голове. Ты знаешь. Всегда знала — тебе среди них не место. Они не примут тебя. В голове снуют обрывки воспоминаний, быстро, как ласточки перед грозой. Кривые, обрубленные, как и она сама. Ваня помнит, как её не звали не только на задания, но даже играть. Ни разу в субботу с 12 до 12:30. Хотя, правда ли это? Разве они могли так с ней поступить? Дети ведь не бываю настолько жестокими. Может, она просто помнит всё неправильно? Конечно нет, глупая. Всё всегда было в точности, как и сейчас. Ты никогда им не была нужна. Ваня вскакивает на ноги, мощный толчок изнутри выбрасывает её в центр комнаты. Он оглядывается, дико, пытаясь встать как можно дальше от стен. Свет неровно моргает, и она видит вдруг себя саму, насаженную спиной на острые шип. Такое видит обычно Клаус, видит постоянно. Отец ведь часто запирал его в склепе, Ваня помнит. И возвращался он всегда нелюдимый, дрожащий и скованный, точно она сейчас. Он же лучше остальных знает, каково ей тут, неужели ничего не сделает? Ему то это зачем? К тебе уже никто не придет. Н и к т о. — Хватит! Замолчи! Она снова подскакивает к двери, бьет по стеклу ладонями, кричит, что есть сил с глупой надеждой, что её услышат. По щекам катятся крупные слезы. Ваня трясется от бессилия и злости, хочется сделать хоть что-нибудь, плохое, хорошее — не важно! Почему, за что они с ней так? — Потому что они всё ещё боятся тебя. Она поднимает глаза и видит себя, только младше. Ту самую, номер семь, из зеркала, в школьной форме, с челкой и на неё настоящую будто вовсе не похожую. Отражение смотрит холодно и цепко. От этого взгляда по спине пробегают мурашки. — Твои братья и сестра, они такие же, как и твой отец. Они заперли тебя здесь, потому что хотят заглушить тебя, уничтожить. Тебе же здесь не нравится, правда? Ваня качает головой. — Нет. Мне тут… Мне тут нечем дышать. Я задыхаюсь. В горле и правда собирается тяжелый, тугой ком, не давая сделать нормальный вдох. И от этого внутри начинает разгораться паника. Захлестывает, словно прибой, словно волны перед штормом. — Они будут держать тебя тут вечно, если ты ничего не сделаешь. Если их не убьешь. — Нет, нет, — Ваня резко отшатывается назад, закрывает лицо руками, чтобы не видеть беспощадный взгляд собственного отражения. — Я не могу, это моя семья. Они моя семья. — У тебя больше нет семьи. Ты одна, сама по себе. Прими это. Сделай, что должна. Седьмая слышит, как резонирует в ней пульс, становясь с каждой секундой всё громче, заглушая все другие звуки, не давая подумать, успокоиться. Страх стремительно заполняет собой каждую клеточку её тела, истерика накрывает с головой. Ей не за что зацепиться, не за кого. Контроль стремительно ускользает из рук. Если это снова начнется, её будет уже не остановить. Сделав над собой невозможное усилие, Ваня всё-таки выныривает на мгновение и снова смотрит в отражение, но видит теперь не себя, а Клауса. Тот стоит в конце коридора и встревоженно смотрит на неё своими огромными, сочувственными глазами. Забыв всё на свете, Ваня бросается к двери. Внутренняя паника перерастает в бессильные слезы. Её захлестывает осознание, что брату только что удалось предотвратить катастрофу, и это чувствуется невероятно хорошо, но, в то же время, ужасно. Клаус подходит, кладет ладони на стекло и начинает быстро что-то говорить. Его губы шевелятся совсем неразборчиво, он ломает брови так отчаянно, что Ване самой становится больно. Она подносит палец к губам, прося его замолчать, потом опускается на колени и прислоняется лбом к стеклу, стараясь отдышаться. Страх отступает.

***

Клаусу не спится. Он беспокойно ворочается, вздыхает, стараясь избавиться от тяжести в груди, но никак не может — перед глазами стоит несчастное лицо Вани, её неслышные крики и умоляюший взгляд. Даже призраки ему так ясно не мерещатся. «Маленькая Ваня, которая плакала, когда мы в детстве давили муравьёв», — звучат в голове собственные слова. Да разве может она быть опасна? Клаус издает громкий стон, трёт лицо руками. Внутри всё клокочет от мерзкого чувства бессилия. Он буквально ненавидит себя за то, что ничего не может сделать. Это ошибка. В чём-то они ошибаются, поступают кошмарно неправильно. Клаус зол. Очень зол на Лютера, ведь тот запер испуганную девочку в камере, словно какого-то зверя. Нет, конечно, он может понять — Ваня, хоть и не нарочно, опасна для них всех. Яркий пример тому Элисон, которая всё подтвердила, так что сомневаться не приходится. А Лютер… После всего того, что с ними произошло за эти несколько дней, он, как может, старается их защитить. И это Клаус правда готов понять. — Но она же наша сестра, — шепчет он в темноту. Их сестра, которая плакала, когда… Чёрт возьми, да она всегда плакала! Из-за отца, из-за них. И Клаусу, отчего-то, кажется, что она претерпела куда больше него, а жалеть её никто никогда и не думал. Вместо этого оставили наедине с её страхами и новой силой, которой она вряд ли умеет управлять. Наедине… Чёрт, какие же они глупцы! Как можно было сделать ровно то, чего делать ни в коем случае нельзя! Клаус вскакивает, натягивает брюки, жилет и, забыв про обувь, бегом бросается к лифту. И пусть Лютер его хоть о стену потом расшибет, ему плевать.

***

Сжавшаяся до крошечной фигурки плачущая Ваня вызывает внутри самые кошмарные эмоции. Страх, что она вот-вот взорвется и разнесет тут всё к чертям, полностью сменяется человеческим чувством вины. Да, Клаус чувствует себя последним негодяем за то, что бросил её тут одну. Это ведь всё равно, что мавзолей для него. — Ваня, — он подходит к камере, не веря, что такое вообще возможно. — Какой же я идиот, Господи! Прости, я должен был раньше, я… Мне так жаль, чёрт, прости, прости. Хочется обнять её, успокоить, защитить. Такую хрупкую, перепуганную, потерянную. Клаус сжимает пальцы в кулак, будто пытаясь взять её за руку. — Держись, сестренка. Это не на долго, я обещаю. Я вытащу тебя от туда. Ваня не понимает, что он ей говорит, но по глазам, самым искренним из всех, какие она когда-либо у него видела, догадывается, что это что-то хорошее. Он поможет ей, он её не бросит. Она улыбается сквозь слезы, громко всхлипывает, опуская голову. — Ваня, — Клаус нервно хлопает по стеклу. — Ваня, пожалуйста, не плачь, не надо. Видеть её такой, даже не так — допустить такое — немыслимо. Как он мог? Они с ней одного возраста, не считая десяти месяцев Афганистана, но Ваня всегда казалась младшей, той, кого он должен был защитить. А теперь… Апокалипсис? Да пошёл к чёрту этот апокалипсис, не это важно. Важно в первую очередь не мир, а её спасти любой ценой. Клаус это понял, да и остальные, безусловно, поймут. У них еще есть время всё исправить. Всё встанет на свои места. Он беспомощно гладит стекло, жалея, что не знает шифр от замка. — Всё хорошо, ладно? Всё будет хорошо. Верь мне. Ваня согласно кивает, смотрит на него с надеждой и что-то спрашивает. — Да, да, я останусь, — догадавшись, уверяет Клаус. — Конечно, останусь. Только не плачь, — добавляет хриплым шепотом, сам глотая всхлип. Он садится на пол, опирается плечом на дверь. Ваня делает то же самое. Клаус смотрит на неё задумчиво, всё ещё не понимая, как он мог так долго её не замечать. Она же потрясающе играет на скрипке, и вообще, очень красивая. Элисон вот отличная сестра, а он… Он дышит на стекло и слегка кривовато выводит короткое «Ты как?» Ваня несколько секунд молчит, после чего за её тонким пальчиком появляется рядом «Уже лучше». Она улыбается, будто говоря «спасибо». Клаус снова кладёт свою ладонь на её через стекло. Его ладонь теплая, хоть Ваня этого и не чувствует, а глаза напротив и вовсе, кажется, вот-вот вспыхнут синим огнем. Она прислоняется лбом к холодной двери и глубоко вздыхает, на этот раз с облегчением. Она больше не одна.