За один иероглиф — тысяча золотых

Пальцы, такие утончённые и изящные, едва ли касались струн гуцини, точно не перебивая её мелодичного звучания. Та песнь звучала так, словно то было прощание навеки вечные. Было ли возможно это различить людям, что настолько далеки от понимания друг друга? Отнюдь. Пока Лань Сичэнь очаровывал этой печальной мелодией — ни единый мускул лица нынешнего главы ордена Ланьлин Цзинь не содрогнулся. Он лишь едва заметно улыбался уголками губ, а его умиротворённое выражение вовсе не показывало всей той боли и разочарования, которые неистово буйствовали в глубине его души от каждого звука. — Брат, действительно ли это та песнь, которую принято играть в столь чудный праздник? Слова сорвались с уст Цзинь Гуанъяо прежде, чем он опомнился и перед его взором предстала столь прелестная картина смутной ночи после всех этих долгих дней сражений, постоянного кровопролития и ненависти от одной стороны к другой. Аннигиляции Солнца пришёл конец — более ничего не должно так сильно отнимать чужие силы, нет ни единой вещи, что вызовет столь сильный переполох, как ужасающая тирания ордена Цишань Вэнь. Во всяком случае, таково было лишь единоличное мнение Ляньфан Цзуня. — Отнюдь, — подобно шелесту листьев в эту приятную, звёздную ночь, под дуновением лёгкого и чарующего ветерка, прозвучал по-прежнему спокойный и мягкий голос юноши в траурных одеждах. Цзэу-цзюнь сражался на передовой настолько смело и уверенно, что его лик остался в светлой памяти многих спасённых людей. Впрочем, того же нельзя отметить и про их третьего брата. Однако… Тот покинул этот мир прежде, чем все последствия тех ужасных дней минули прочь. Прошёл уж не первый год, как ошеломляющая весть о гибели Не Минцзюэ содрогнула почти что весь мир заклинателей и орденов. Стоит ли уточнять то, насколько сильной оказалась тоска его младшего брата, что преждевременно ступил ко званию главы ордена? Оставь Лань Хуань этого ребёнка одного, без какой-либо поддержки со стороны — его моральные принципы оказались бы втоптаны в грязь в тот же миг. И всё это было лишь половиной всей той беды, что встревожила главу ордена Гусу Лань. — Настроение сегодня более печальное, нежели обыкновенно, — беззаботно, по-прежнему легко закончил свою фразу Лань Сичэнь. Во взгляде Цзинь Гуанъяо, обыкновенно столь расслабленном и не выражающем ни тени сомнений, пожалуй, впервые промелькнуло пламя недоверия к словам названного брата. Он прекрасно видел то, как едва заметно дрогнули руки мужчины сидящего перед ним, как в его глазах отчаянно, настолько глубоко спряталась тревога и досада, что едва ли Мэн Яо сумел различить их среди столь привычных спокойствия и благородности. Смутные догадки поселились в его голове, но он не решался озвучить их вслух. Или же им преобладал страх за то, что неверно сказанное оскорбит честь достопочтенного молодого господина Ланя? Или же, безо всякого притворства, он попросту испытал это неясное ощущение такой же тоски и стыда за содеянное им прежде? Цзинь Гуанъяо попросту не мог дать ответа на все эти вопросы. Мелодия гуциня прервалась приятным шёпотом леса, отворившего окна нараспашку. Лобная лента утончённой работы тотчас всколыхнулась на ветру, плавно развиваясь под напором извне. Комом в горле застряли абсолютно все несказанные слова, которые чуть ли не сорвались с уст. Больших усилий Ляньфан Цзуню стоило промолчать, удержать в себе каждый лестный комментарий, говорящий о том, как благородно и изящно выглядит первый молодой господин Лань при блеклом свете луны, играя на своём инструменте и то, что сердце Цзинь Гуанъяо неумолимо вздрогнуло, кажется, даже пропустило удар от искреннего восторга и восхищения подобной картиной. Всё это в одночасье затмило рассудок главы ордена Ланьлин Цзинь и он замолк, не в силах проронить ни слова. Вернее, в нём попросту не осталось сил сказать хоть что-то, боясь нарушить эту идиллию прекрасного. — Отчего же ты замолк, мой дорогой брат? Несмотря на то, что интерес Лань Сичэня был искренним, переполненным тихой заботой и прежней благородностью, его вопрос остался без ответа на протяжении ещё некоторого времени, что они провели в молчании и умиротворении. — Мой названный брат, я был столь очарован твоей игрой на гуцине, что попросту не мог связать и пары слов, — наспех подобрав столь очевидную реплику, Цзинь Гуанъяо надеялся избавиться от лишнего интереса к собственной реакции, но было ли то возможным под пристальным взглядом из-под ресниц первого молодого господина Ланя? Пожалуй, нет. — Неужели ты не веришь моим словам? — изумившись, уточнил Ляньфан Цзунь. — Вернее будет сказать, что подобные отговорки на меня попросту не действуют. И вновь эта улыбка, покорившая Цзинь Гуанъяо почти что с первой их встречи. Широко распахнув глаза, не то от восхищения, не то от удивления тому, что Лань Сичэнь в чём-то его подозревает — юноша только и мог, что вновь вслушиваться в воцарившееся молчание, нависшее между ними чёрной тучей. Ни единого слова в ту ночь они более не проронили, лишь вслушивались в то, как приятно пел им байки о прошедших днях ветер, наслаждались долгожданным отдыхом от постоянной суеты и обязанностей, и их мирная светская беседа подошла к концу к назначенному времени, когда послушники ордена Гусу Лань отправлялись на отбой. Попрощавшись друг с другом весьма легко, каждый из них отправился в свои покои, даже не зная того, что в тот момент испытывал другой.

***

Печальная мелодия гуциня звучит столь отчаянно и громогласно, что едва ли можно сказать, что тот погребальный напев доносится из недр пещеры, где обыденно медитировал первый молодой господин Лань. Пролилась кровь, обагрив и землю, и клинки, и чужие руки. И не оставалось более ничего, ни единого мгновения, что можно было назвать воистину счастливым среди всей этой постоянной суеты. — Действительно ли ты был очарован тем, как звучала моя игра или же в самом деле считал, что я настолько слеп? — с первой каплей дождя раздался и уставший голос Лань Сичэня, бережно перебирающего струны инструмента так, точно то была его душа: израненная, разбитая на мелкие осколки, но вновь собранная лишь за счёт того незнакомого чувства, что он похоронил едва ли то зародилось. — Действительно ли… Всё это осталось лишь никчёмным представлением лишь для меня? Голос дрогнул. За пределами пещеры неистово разразился буйный ливень, вперемешку с громом и молниями. Беспокойно слонялись по округе монстры, торопливо прятались от непогоды мирские жители и заклинатели. И только в глубине души, ранее не позволяющий никому столкнуться со своим безмерным отчаянием, скрывшись от чужих глаз, отчаянно рвалось наружу всё то, что так давно Лань Сичэнь пытался в себе подавить, уничтожить, разбить в пух и прах, подобно тому, как им удалось покончить с Аннигиляцией Солнца. Раздался крик: отчаявшийся настолько, что одновременно с ним по щекам неумолимо пробежали дорожки давно накопленных слёз. Взвыв от всей той тоски и боли, что так давно мрачными тучами повисли в его душе, Лань Хуань впервые показал слабину, казалось бы, на грани всей той неизмеримой досады и разочарования в том, что многие вещи, прежде окружающие его оказались лишь фальшивым спектаклем. Гибель Не Минцзюэ разочаровала его, позволила испытать на себе тяготы и муки совести вновь, но каково ему сейчас, когда он собственными глазами наблюдал за гибелью Цзинь Гуанъяо, чьи последние слова крепко-накрепко засели в его воспоминаниях? Лань Сичэнь не хочет вспоминать. Он предпочтёт забыть этот фарс!

Я надеюсь, что в следующей жизни мы вновь встретимся, первый молодой господин Лань.

Разве не было бы лучше, если бы не встречались они на пути самосовершенствования в целом? Не стали бы краски в их жизни намного ярче и беззаботнее, чем именно те, что преобладали ныне? Дождь громыхал на улице, нещадно ударяясь о листву и крыши домов, а поодаль от всех в коем-то веке разделил всю свою печаль с мраком и собственным клинком нынешний глава ордена Гусу Лань, столь тяжело перенёсший гибель последнего, пожалуй, своего друга. — Ведь то, что ты сплёл собственными руками было подобно чудотворной небылице, — горестно усмехнулся юноша, поправляя свои траурные одежды и рукавами стирая мокрые дорожки с щёк. — Как за один иероглиф — тысяча золотых, так за одну твою ложь — тысяча разломанных судеб. Как же низко ты пал, Мэн Яо… В нём не было абсолютно ни единой капли гнева на погибшего Цзинь Гуанъяо. Всё, что он испытывал… Была лишь тоска и разочарование. Ни слёз, ни ругани более не сорвалось с его уст. Окаменевшее и охладевшее сердце вновь оказалось надёжно спрятано под маской этого извечного благородства и почтения к окружающим. А на устах всякий раз при встрече с другими людьми расцветала лёгкая и непринуждённая улыбка достопочтенного господина. И то было наказание Лань Сичэня за то, что он решился довериться лжецу.