Влюбиться в Питер 2: Дорога домой

Я бездушно кусаю предплечье. Доктор тихо сказал мне доверчиво: этот диагноз не лечится

             ***

       У Юли дни смешиваются, как алкоголь в бокале и она, совершенно точно, перестает замечать течение времени.       Только по пустующему офису удается определить, что вот сегодня, например, выходной, но у Лебедевой нет выходных, потому что завалить себя работой сейчас кажется лучшим вариантом, только так получается не думать.        Почти получается.        Гринёва, так или иначе, перманентно существует в ее голове, как постоянный житель и, наверное, Лебедева и не хочет, чтобы она уходила.        Отвратительно тяжело осознавать, что во всех своих болезненных терзаниях сама она и виновата.        Сама все потеряла.        Сама все поломала.        У Юли не то чтобы мир рушился, от него остались только руины, на которых она пытается выживать.       Выстроить на пепелище что-то новое — невозможно, да у Юли и сил не хватит даже на попытки, не говоря уже о хоть сколько-нибудь приемлемом результате, так что она просто хватается за то мизерное, что еще осталось и старается не скатиться окончательно.       В конце-концов, на ней ответственность висит за всю компанию и кто, если не Юля, будет тащить все это на себе, будучи абсолютно уверенным, что так и должно быть.       Лебедева из тех, кто верит, что если хочешь сделать что-то хорошо, сделай сам.       Спорить и смысла нет, в своей работе Юля была великолепна, но в остальном…        — Юльчик, ты на зомби похожа, ты спишь вообще? — Голос мягкий, заботливый и немного много переживающий.        Рита завсегдатай в ее кабинете, заходит и непременно приносит с собой стаканчик кофе и еду на вынос из хорошего ресторана, потому что, если она перестанет это делать, Юля перестанет есть.        Данина, наверное, впервые в жизни, ну, в осознанной жизни, совсем не знает, как исправить ситуацию, только и может следить за тем, чтобы Лебедева не развалилась окончательно.       «Как ребенок, честное слово».        — Не сплю почти. — Юля смотрит невидящим взглядом в монитор и пожимает плечами. Скрывать что-то от Риты совершенно бесполезно. Да на ней на самой все в общем-то написано.        — Ты же понимаешь, что так нельзя, правда? — Рита подходит сзади и осторожно кладет руки на плечи.        Ей страшно.        Хочется спасти ее от всего на свете, потому что она же родная, она же своя и как можно вообще оставить ее одну в таком состоянии, особенно, если учитывать тот факт, что кроме Риты у нее никого и не осталось.       Спасать кого-то можно, только если он сам жаждет спасения. Лебедева же, казалось, не намерена была вылезать из дерьма, в котором она тонула, потому что саму себя убедила — это заслуженно.        — Рит, а что я могу сделать? Таблетки не помогают, а как засыпать по-другому, я даже не знаю. — Юля откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза и шумно выдыхает, чувствуя, как в носу щиплет от подступающих слез. — Я привыкла спать с ней рядом, эта кровать слишком большая и некомфортная без нее.        Голос болезненно срывается.       Кажды раз, когда она говорит о Соне — новая царапина у нее внутри.        Лебедева руками себя обнимает, шмыгает носом и сдается слишком быстро, потому что в ней и выдержки то совсем никакой не осталось.               — Юльчик. — Рита выдыхает тяжело, чувствуя собственное бессилие, обнимает ее за плечи и мягко целует в макушку. — Чем я могу тебе помочь?       Рита хотела ее спасти.       Юля не искала спасения.        — Ты видела ее?       В глазах столько чувств намешано, что, кажется, разобрать их и отделить одно от другого совершенно невозможно.       Юля вся, как оголенный нерв и во всей этой ситуации единственное, чего ей, наверное, хотелось больше всего — знать, что с Соней все в порядке.               — Да, мы встречались с ней пару дней назад.        — Как она, Рит? — Юля сжимает ладонями ее руки.        — Нормально, ну, по крайней мерее, она талантливо делает вид, что у нее все в порядке. — Рита обходит ее и присаживается на край стола.        На Юлю даже смотреть больно, она и на человека-то походить перестала, кости торчат, синяки под глазами, бледная, как вампир.        — Ты не можешь дать мне ее номер, правда?       Не вопрос, скорее утверждение, но столько в нем чего-то фатального, что Данина сама едва ли сдерживает слезы.       Плакать ей точно нельзя, кто же тогда будут держать Юлю на шаткой грани, отделяющей ее от финального шага в пропасть.        — Не могу, Юль, прости, — Рита гладит ее щеку кончиками пальцев и, как бы сильно ей не хотелось, она обещала Гринёвой.        Соня сменила номер почти сразу, всеми способами отгородив себя от любых контактов с Юлей.       Гринёва была уверена, что если Юля ей позвонит, Соня непременно вернется и снова поверит.        И снова проиграет.       В личной жизни правило «главное не победа, а участие» на вкус отвратительно горькое.              — Я понимаю. — Лебедева кивает головой, резко втягивает воздух и прикрывает глаза.       — Она спрашивала о тебе.       Рита не знает, насколько правильно она поступает, но эта информация так отчаянно рвалась из нее, что Данина посчитала это уместным.       — Правда?       Рита не отвечает, просто кивает головой, чтобы не зарождать под сердцем у Лебедевой отчаянную надежду, которой вероятнее всего и быть не может.       Юля понимает.       — А Ева?        — Видела, растет потихоньку, копия Соньки просто и разговаривает так же. Кира уже учит ее медитировать. — Рита улыбается.       Улыбается и Юля тоже.       Мысль о том, что она может могла бы подкалывать их обеих каждый раз и греют и убивают.        — Рит, я так сильно скучаю. — Лебедева почти срывается, слезы текут вниз и единственным выходом из всего вообще, кажется создание машины времени, чтобы вернуться назад и не быть такой идиоткой.        — Я знаю, Юль, я знаю. — Данина гладит ее по плечам, целует в лоб и очень хочет верить, что, однажды, все наладится, что Соня оттает, а Лебедева осознает свои ошибки и никогда больше не повторит этого. Что однажды вечером они все соберутся в одном доме и Соня непременно будет обнимать Юлю, оставляя короткие поцелуи на постоянно улыбающихся губах.        Рита исчезает так же внезапно, как и появилась.       Время переваливает заполночь, у Лебедевой ранний поезд в Москву, но ее это совершенно не заботит, все равно она еще долго не сможет заснуть.

***

       Соня не знала будет ли Юля на презентации.        Она чертовски боялась, что Юля будет на презентации и тогда их столкновение окажется практически неизбежно.       Гринёва как ребенок практически бегала по коридорам отеля, глядя только себе под ноги, чтобы случайно не увидеть ее.       Она была уверена, что даже один взгляд в глаза Юли сломает ее шаткие, наскоро выстроенные стены.        Не видеть Юлю стало почти привычкой.        Она и так жила в ее голове, не собираясь ее покидать.       Соня не говорила никому, но она все еще разговаривала с Юлей. С той Юлей, которая растила с ней лучшую в мире дочь и показывала Соне изо дня в день, что значит — чувствовать себя любимой.       С Юлей, которую Гринёва знала наизусть до запятых, как самую чувственную песню.       Как самое трогательное стихотворение.        В любом случае, как будет, так будет.        Гринёва почти смирилась, что, что бы не происходило, случиться именно так, как должно случиться.       Небо непременно рухнет ей на голову.       Соня непременно опять это переживет.        Весенняя Москва яркая и цветущая, теплая, еще и отель почти в самом центре города. Ну все буквально кричит о том, что нельзя сидеть в четырех стенах. Гринёва переодевается в джинсовый комбинезон, собирает волосы в тугой хвост и меняет линзы на любимые круглые очки.        Ева переодевается самостоятельно в футболку с цветными пятнами и джинсовые шорты, выпрашивая маму помочь ей завязать такой же хвост.        Гринёва младшая — копия Соньки, тот же нос, те же глаза, та же форма лица. Они долго смеялись, когда пересматривали детские фотографии Гринёвой и понимали, что дочка выглядит точно так же, как Соня в детстве.        Маша называла ее принтером и копировальником.        Ваня смеялся, что Гринёва - Ювелир.        Соня бесилась, но потом смеялась, смотрела на дочь и не могла перестать испытывать безусловную, всеобъемлющую любовь, которой была пронизана каждая ее клеточка.        Ева забирается Гринёвой на спину и вместе они выходят на улицу, чтобы прогуляться по солнечной Москве, поесть в кафе с видом на реку и обязательно купить любимое мороженое.        Дочка почти всегда ездила с мамой в командировки, так что и сама уже успела отлично изучить новый город. Ну, дорогу к магазинам с самым вкусным мороженым она знала наизусть. Дошла бы с закрытыми глазами. За время подготовки к тендеру Соня так сильно соскучилась по ребенку, что просто не может перестать ее тискать и постоянно держать на руках. Ей хочется отдать дочке всю любовь, которая в ней есть. Гринёва оставляет пару сотен поцелуев на макушке и щеках ребенка.        Соня мажет мороженым по кончику носа дочки и та заливисто смеется, поднимая голову к небу. Она — чудо, нечто потрясающее и совершенно волшебное. Гринёва почти уверена, Ева — лучшее, что когда-то случалось с ней в жизни.        Небольшое кафе со столиками на улице выглядит крайне уютным.       Гринёва просит принести все, чего хочет дочка и они кое как запихивают в себя еду, чувствуя, как даже дышать становится сложно.        — Нам точно нужен кто-то третий. — Проговаривает Ева и немного испуганно смотрит на маму.       Ева понимала, что каждый раз, когда она даже не напрямую говорит о Юле, мама так сильно меняется в лице, что иногда девочке кажется — ее точно будут ругать.       Но Гринёва всегда только печально улыбалась и гладила дочь по голове, находя действительно хорошие ответы на любые ее вопросы.       Соня чувствует, как сердце бьется где-то в коленях. Внутри давит и колет.       Ева в последнее время почти не задавала вопросов про Юлю, но она скучала и Соня знала это совершенно точно, вот только каждый раз Гринёва вспоминала тот вечер.       Каждый чертов раз.       — Да, нам двоим сложно справляться с такими размерами.       Перед глазами мелькают картинки их первого путешествия в Стамбул.       Что бы не происходило в ее жизни, она вспоминает Юлю и это уже не лечится.               Они еще долго гуляют по улицам, а потом возвращаются и Гринёва, крепко прижимающая к себе дочь, совсем не смотрит по сторонам.        А Юля ее видит.        Лебедева не знала, где сейчас Соня, чем она занимается, что происходит с ее жизнью. В тот вечер, когда Гринёва ушла вместе с дочкой Юля больше ее не видела и сейчас внутри все рвется, горит и болезненно пульсирует.        Юля совершенно точно не ожидала встретить ее сегодня здесь, так близко.        А она смешная такая, девчонка — девчонкой в джинсовом комбинезоне, с высоким хвостом, в кроссовках и больших круглых очках.        Кажется, в такой одежде Гринёву никто и не узнает, кроме Юли. Соня и в Артстайле уже, как только стала ее заместителем, поменяла стиль на классический, как требовали нормы приличия, но вне работы она все еще была собой.        Все ее нутро отчаянно рвется следом. Обнять, прижать к себе так сильно, чтобы вырваться невозможно было и больше никогда не отпускать, но Соня уходит, а Юля только и может просто стоять и смотреть ей вслед.        Она такая же, как и раньше, Бэмби.        Больше не ее Бэмби.       И от этого короткого признания самой себе свечи внутри окончательно гаснут.       Музыканту перестают играть.       Титаник неизбежно тонет.

***

       Соня больше не могла найти в себе никаких сил. Все пошло под откос и она понять не могла в какой именно момент ее жизнь из чудесного приключения стала похожа на ночной кошмар, от которого все никак не получалось проснуться.        С Юлей невозможно разговаривать, она пропадает на работе и, чем больше времени проходит, тем сильнее задерживается Лебедева, доходит уже до того, что она остается ночевать в офисе.        Все разговоры о работе и на любые просьбы Гринёвой Юля только машет рукой, говоря о том, что она все придумала. Что ей кажется. Что Соне нужно просто проявить чуть больше понимания.       Но Соня совсем ничего не понимала.        Соня просит ее взять хотя бы пару выходных, но у Лебедевой ужасно важные встречи и Гринёва едет в заказанный домик на озере вдвоем с дочкой, оправдываясь перед ребенком, почему мама решила забить на них.        Соня просит уделять им больше времени и Юля обещает ей, но ничего не меняется.        Соня уверена, что Юля ее больше не любит, по крайней мере, именно так она себя и ведет, но, даже мысль допустить о том, чтобы уйти кажется сумасшествием и идиотизмом, потому что они семья, потому что у них дочь, да и кто они друг без друга на самом деле?       Но, кажется, что Юля Соне нужна намного больше, чем Соня Юле.        У Евы день рождения сегодня, Соня, как обычно, завалила дом шарами, накупила целый мешок подарков, потому что чувствовала себя жутко виноватой от того, что Юля совсем перестала участвовать в жизни дочери.       А Ева все чаще задавала вопросы, на которые она уже не могла подбирать безобидные ответы.        Они проводят целый день в парке развлечение вместе с Машей и Сашей, дети сходят с ума, резвятся и Гринёва разрешает им абсолютно все, чего они только захотят.       Понимает, что излишне балует дочку, но только так она может хоть как-то отвлечь ее от мыслей, что Лебедева окончательно променяла семью на работу.        — Юля на работе? — Воронова берет Соню под руку, пока они наблюдают за детьми, которые прыгают на батуте.        — Да, как обычно, я попросила ее быть вечером пораньше, чтобы мы поужинали все вместе, но что-то мне подсказывает, что все будет, как всегда. — Тяжелый выдох и девушка кусает губы, чтобы не расплакаться.        — Сонь, ты пробовала с ней разговаривать?        — Да пробовала, конечно, каждый раз все по одному сценарию. Я больше ее не узнаю. — Гринева заламывает пальцы и морщится. В носу щиплет от подступающих слез. — Я просто не понимаю, как моя Юля могла стать ей.        — Ну ты же понимаешь, что это не нормально, правда? — Маша обнимает ее за плечи, прижимает к себе близко близко и мягко целует в макушку.        — Понимаю, а что я могу сделать? Не на цепь же мне ее сажать, Маш, я засыпаю уже сколько времени одна, про секс даже говорить нет смысла и она больше не смотрит на меня так, как раньше. Я чужой себя чувствую.       — Маленькая. — Воронова прижимает ее близко-близко, гладит спину, целует в висок и почти сгорает от желания убить Лебедеву. — Надо было все-таки нам с тобой замутить тогда, тебе точно не было бы так больно.        — Я сама виновата. — Соня чуть слышно смеется сквозь слезы и смотрит в лицо Маши, мягко прикасаясь к нему кончиками пальцев. — Увела бы тебя, если бы не любила Ваню так сильно, но я зато точно знаю, что ты в надежных руках.        «Сонь, я не смогу приехать домой раньше, на работе проблемы».        — Что и требовалось доказать, — Гринёва читает текст сообщения вслух и печально выдыхает. — Что и требовалось доказать.        — Ладно, дети наиграются, накупим вредной еды и сядем у нас дома мультики смотреть, как тебе идея?        — Звучит отлично, пусть хоть у Евы этот день будет хорошим, не хочу, чтобы она возвращалась в пустую квартиру и видела, что маме на нее плевать.       У Сони режет под ребрами.       Она уже и забыла на самом деле, когда в последний раз она чувствовала себя хорошо.        — Не руби с плеча, ладно? Юля ее любит и мы все это точно знаем, просто это период такой, Сонь, и мне хотелось бы верить, что вы продержитесь, что он вас не сломает.        — Я уже даже не знаю, о чем думать, может быть, нам стоит разойтись на время, страшно, конечно, даже говорить об этом, но, кажется, пока это единственный способ хоть что-то наладить. Может так она хоть что-то поймет.        У Сони сердце рвется даже от мысли о том, чтобы остаться без Юли, но, если это единственный способ исправить их положение — Гринёва пойдет на что угодно.        Нет смысла сейчас держаться за то, чего уже и нет почти.        Соня вспоминает старую фразу, которую услышала так давно, что даже не помнит, кто вложил в ее мозг простую истину: «Лошадь сдохла — слезь».       Звучит глупо, но Гринёва понимала, что их лошадь держится на последнем издыхании и, может быть, если начать все сначала, если вспомнить, как хорошо им было друг с другом — все вернется на круги своя.        Соне кажется, единственный выход в их ситуации, оставить недостроенный дом и начать строить новый.        В том уже и кирпичи покосились и ремонт отвратительный и фундамент трещит. Где-то обе они ошибок наделали, но Гринёва так сильно хочет верить, что у них еще есть шанс, что отчаянно гонит от себя мысль о том, что они идут к концу.        Идут слишком стремительно.       Мчатся по автостраде в поломанном автомобиле и Лебедева давит на газ с такой силой, что скорость давно добралась до максимальной отметки.       А Соня не может выйти.        — О как, а ты почему все еще здесь? — Воронов заходит в кабинет Лебедевой, чтобы положить ей на стол папки с отчетами, над которыми он работал последнюю неделю и молодой человек был мягко говоря шокирован, когда застал начальницу на своем рабочем месте.        — Странный вопрос, Вань. — Юля поднимает на него уставший взгляд. — Где я должна быть, по твоему?        — Дома, с Соней, потому что у твоей дочки день рождения, потому что она уже забыла, как выглядит ее мать. — Воронов рычит на нее, на что Лебедева просто недовольно закатывает глаза.        — А работу мою за меня ты делать будешь, да?        — Юля, возьми себе помощника, у нас пол офиса херней страдает, потому что всю работу делаешь ты, я клянусь я найму тебе специалиста по таймменеджементу и пока ты не научишься распределять свое время и свои ресурсы, я тебя из кабинета не выпущу.       Ваня и сам уже медленно сходил с ума от того, что они втроем бьются в закрытую дверь, а Лебедева яростно делает вид, что ничего не происходит.        — Воронов, не забывайся, ты мой подчиненный.        — А еще я твой друг, который видит, как ваша семья рушится, как Соня стала похожа на зомби, а Ева уже не помнит, как ты выглядишь. — Воронов подходит почти вплотную и его взгляд бешеный сводит Лебедеву с ума, потому что ей вдруг становится страшно.        Она, такая большая, серьезная, уверенная начальница теряется перед подчиненным и вдруг ей совершенно нечего сказать. — Конечно, если для тебя нормально такое положение, то мне больше не о чем с тобой разговаривать, но, Юль, пожалуйста, не удивляйся, если ты однажды вернешься в пустую квартиру.        — Хватит читать мне нотации, иди домой. — Лебедева даже взгляд на него не поднимает, бросает ядовито несколько слов и снова погружается в работу.        — Дура ты, Юля. — Ваня выходит из ее кабинета, хлопает дверью и рычит, сжимая руки в кулаки.        Ему самому до ужаса обидно, что все происходит именно так и хочется встряхнуть Юлю за плечи так, чтобы мозги на место встали, кажется, все кроме нее совершенно точно видели, как она собственноручно разрушает свою жизнь, Сонькину и Евы.       Ваня приезжает домой почти сразу после того, как Маша и Соня вместе с детьми рассаживаются перед телевизором, разложив на полу все запасы еды, которые они успели закупить.        — Сонь. — Воронов садится рядом с ней и кладет руку на колено.        Гринева все понимает.        — Не надо, Вань, ничего не говори, давай просто смотреть.        Маша обнимает Гринёву за плечи, пока она беззвучно плачет над «Моаной» и «Покахонтас».       Ничего не говорит.       Ни о чем не спрашивает.       Все и так все знают лучше, чем хотелось бы.        Заснувшая Ева остается ночевать у Вороновых, а Маша выталкивает Соню домой, серьезно намекая на то, что им надо поговорить с Юлей.        Квартира все еще пустая и Соня заваривает чай, намереваясь, во что бы то ни стало, дождаться Лебедеву.        Так просто больше не может продолжаться.       Гринёва настроена сегодня разговаривать, больше того, Соня уже сейчас собирает все свои силы, чтобы сказать Лебедевой о том, что им стоит взять паузу и разойтись на какое-то время.       Соня больше уже даже не смотрит на часы, просто листает ленту в социальных сетях и пытается в своей голове составить тот самый идеальный диалог, который все, наконец, расставит по своим местам.        — Ты еще не спишь? — Юля возвращается сильно заполночь, вешает пиджак на вешалку и расстегивает пуговицы на рубашке.        Её крайне удивляет, что Соня все еще сидит на кухне, сжимая в руках кружку с кофе.        Гринёва была почти уверена, что Юля видела, как сильно она вздрогнула от ее голоса и с каким взглядом подняла на нее глаза.        Соня сжимает руки в кулаки, хватает резкий вдох и уже сейчас чувствует, как в глазах встают слезы.        Юля чувствует, как липкий страх прокатывается по позвоночнику, туго сглатывает и хочет сбежать прямо сейчас.        Она ведь почти уверена, что если она сбежит, то ей не будет ничего. Рассерженная Соня выдохнет и перестанет хотеть придушить ее, тогда они и поговорят нормально.        — Нет, Юль, я ждала тебя, нам нужно поговорить. — Былая уверенность испаряется мгновенно, она хочет забить на все и просто попросить ее обнять, потому что в былые времена одно только трогательное прикосновение решало все внутренние проблемы.        Все сразу становилось хорошо, как только она оказывала в Юлиных руках.        Голос предательски дрожит, ни сил ни смелости просто не остается, но Гринёва саму себя чуть ли не за уши тянет наверх и орет почти истошно, что так будет лучше, только так будет хоть какой-то вариант развития событий в положительном ключе.       Иначе она закончатся здесь и сейчас.        Соня была уверена, что если они хоть какое-то время проведут отдельно друг от друга, Юля поймет, что делала не так и, наконец, перестанет быть такой чужой и отстраненной.        — Сонь, ты серьезно? Ты время видела? Я жутко устала и очень хочу спать, давай перенесем, а? — Лебедева держится в стороне, не подходит ближе, только наливает себе в кружку воды и делает несколько глотков.        Она уже знает, что их ждет и по взгляду Гринёвой понимает, что бежать ей некуда. Соня никогда раньше такой не была и Юле на какой-то момент даже страшно становится от того, что может случиться дальше.        — Нет, мы поговорим сейчас, потому что я так больше не могу. — Взгляд Гринёвой все же ломает волю Юли и то, как звучат ее слова, кажется почти фатальным. Неужели это она и есть. Та самая точка невозврата.        — Ладно, говори. — Лебедева скрещивает руки на груди и опирается бедром о столешницу.        — Так больше не может продолжаться, Юль, неужели ты сама это не видишь? Тебя не бывает дома сутками, ты игнорируешь любые мои просьбы о том, чтобы провести хоть какое-то время с семьей, ты смотришь на меня, как на чужого человека.        — Сонь, не придумывай ерунды, да у меня сейчас объем работы больше, но так будет не всегда.       Юля защищается, хотя сама себе обещала защищать Соню, а позже — защищать Еву.        — Я предлагала тебе взять помощника, он бы разгрузил тебя очень сильно и хватило бы времени на все.        — Не тебе учить меня как работать.       Лебедева рычит, как загнанный в угол зверь, понимающий, что еще чуть-чуть и его убьют, отбивается как может и это еще сильнее рушит все, что у них еще оставалось.       Юля защищается от Сони, которая не нападает.       Детскость, которая пропитывает Лебедеву играет против нее слишком очевидно.        — И так всегда, ты не видишь ничего кроме работы, все вертится только вокруг нее. Я больше тебя не узнаю.        — Ты специально все это делаешь, Сонь? Я устала, у меня был тяжелый день и вместо того, чтобы лечь спать со мной, ты выносишь мне мозг.        — Ты вообще слышишь меня? Ты слышишь о чем я говорю? — Гринёва срывается первая, большую часть времени спокойная и рассудительная Соня переходит на крик, потому что не может больше справляться с эмоциями, они ее душат, они ее убивают.       А Юля, как назло, отказывается ее слышать, укрепляя свои щиты.        — Да что не так тебе? Что ты от меня хочешь? — Лебедева не остается в стороне и окончательно переводит разговор на повышенные тона.        — Тебя не бывает дома, я все тащу на себе, Юля, и сколько бы я не просила тебя взять выходные или хотя бы вернуться домой пораньше, ты меня игнорируешь, ладно, тебе плевать на меня, я стерплю, Юль, но у твоей дочки сегодня, точнее, уже вчера был день рождения и она так ждала, что ты появишься, что у меня сердце разрывалось каждый раз, когда она спрашивала у меня где ты. Юля, твой ребенок забыл как выглядит его мать, это для тебя имеет хоть какое-то значение?        — Работа - мой ребенок. — Выплевывает Лебедева быстрее, чем успевает понять, что такая защитная реакция — самое отвратительное, что вообще может быть.        И Юля совсем не это имела ввиду и сказать хотела совсем иначе, но слова оказались быстрее, а для Сони и без того потерявшей вообще все, фраза Юли была выстрелом в упор.        В голову.        Мир ломается на две части и больше ничего нет.        Для Сони больше не существует ничего, что могло бы еще хоть сколько-нибудь иметь значение, она просто смотрит Юле в глаза и не видит в ней того человека, с которым прожила бок о бок семь лет.        Она не видит в ней свою Юленьку, рядом с которой чувствовала себя самым счастливым человеком.        Соня больше не знает, кто она и это с такой силой выбивает землю у нее из-под ног, что Гринёва едва ли не падает, хотя на деле летит вниз, в пустоту.        В бездну.        Юля готова бить себя ровно сколько, сколько будет достаточно для того, чтобы эти слова никогда не прозвучали.        Но Юля сказала, как сказала.        А Соня услышала, как услышала.        Ничего больше не осталось от нее.        От них.        Только болезненная резь под ребрами, пока Юля смотрит на нее расширившимися от животного страха глазами.        Гринёва срывается с места и вылетает из кухни, забирая с обувницы ключи от машины.        Юля больно хватает ее за плечо и поворачивает к себе.        — Соня, стой. — В ней отчаяния больше, чем всего остального вместе взятого и, наверное, в этот самый момент она действительно поняла все, что происходило с ней последние месяцы.        Юля, наконец, действительно осознает все, что она сделала не так и как стоило бы сделать и скольких сил стоило Гринёвой пережить вот этот период.        Но у Гринёвой во взгляде мечи, которые Юлю пронзают сотни раз за доли секунд и Лебедева почти уверена, что в этот раз она сломала все окончательно.        — Не трогай меня. — Голос ледяной, металлический, похожий скорее на рычание тигрицы, защищающей своего малыша и Юля то ли от неожиданности, то ли от испуга даже, разжимает запястье и делает шаг назад.       Юля никогда раньше не видела ее такой.        Соня сбегает на улицу в пижаме, как и была и в домашних тапочках, заводит машину и едет туда, где ее точно готовы будут принять в любое время.        Юля так и осталась стоять в коридоре, в попытках осознать, что только что случилось, но поверить, что Гринёва, впервые за все эти годы ушла было невозможно.        В её собственной концепции мироздания не было ни одной из миллионов альтернативных вселенных, в которых Соня бы была отдельно от Юли. В которых Соня исчезает из ее жизни и не возвращается обратно.        Лебедева была почти уверена, что все вернется на круги своя, но ей придется сильно постараться, чтобы вернуться к тому, откуда они начали, чтобы успокоиться, поговорить и начать все заново.        Юля точно будет стараться.        Юля точно будет работать над собой и над их отношениями в целом.        Юля не может потерять Соню и точно ее не потеряет.        — Сонь, ты… что случилось? — Открывшая дверь Маша шокировано смотрит в заплаканные глаза Гринёвой, в которых боль такая, какую Воронова раньше не видела никогда.        — Все, Маш, это уже не пауза, это уже конец. — Соня еле говорит, задыхаясь от истеричных рыданий и в ее жизни, кажется, уже ничего не будет как раньше.        — Что она сказала? — Воронова вытирает ее слезы, но Гринёва не отвечает, только мотает отрицательно головой, потому что повторить вслух то, что сказала Юля у нее не хватит никаких сил.        Это было худшее, что она вообще могла сказать.        — Ладно, все, неважно. — Маша обнимает ее крепко и бережно, гладит по спине и губами прижимается к виску.        Юля какое-то время просто стоит и смотрит в захлопнувшуюся дверь, совсем не осознавая, что это случилось на самом деле, что Соня ушла. Впервые за столько лет их жизни.        Лебедева надевает пиджак, сбегает вниз по лестнице и заводит машину. Она точно знала, куда поехала Соня, потому что других вариантов и быть не могло, так что ей хватает десяти минут, чтобы добраться до дома Вороновых и колотить в дверь с такой силой, как будто от этого зависела ее жизнь.       Хотя, на деле, так оно и было.        — Это Юля. — Соня вздрагивает, когда слышит стук и сжимает руками подушку, чувствуя, что сейчас она не хочет ее видеть, она не может ее видеть.        — Поговоришь с ней? — Маша прижимается подбородком к ее макушке и прикрывает глаза.        Гринёва отрицательно мотает головой.        — Тогда я пойду и отправлю ее домой, чтобы не будила детей своими стуками. — Воронова целует ее в висок и выходит на улицу, сурово глядя на Лебедеву.        — Маш…        — Ты больная? Че ты в дверь колотишься, дети спят. — Воронова рычит и злится жутко, даже несмотря на то, что они с Юлей прекрасно ладили все эти долгие годы и даже без сомнения, дружили, Маше хватило одного взгляда в глаза Гринёвой, чтобы желание прибить Лебедеву заменило все хорошие чувства по отношению к ней.        — Я знаю, что она здесь, мне нужно поговорить с ней, пожалуйста.       Лебедева в отчаянии.        — Юль, уходи, она не хочет с тобой разговаривать.        — Маш, пожалуйста.       — Я не пущу тебя, а она не выйдет, так что езжай домой, Юль, пусть она в себя придет, потом поговорите.        Маша не говорит ничего больше, заходит в дом и закрывает за собой дверь.        Юля стоит, как вкопанная на порожках и просто смотрит в никуда.        Соня не хочет с ней разговаривать.        Неужели она и правда дошла до этой точки?        Маша не идет в свою спальню, разбирает диван, застилает его и укладывает Гринёву, обнимая ее крепко крепко и просто перебирая волосы, чувствуя, как ее собственное сердце покрывается трещинами от того, что она просто не может видеть Соню вот такой.        Разбитой.        Разочаровавшейся.        Рыдающей в ее руках.       Маша долго гладит ее по спине и от бессилия Гринёва засыпает, крепко прижимаясь к Вороновой, уткнувшись носом ей в шею.        Ваня просыпается рано, ему на работу, спускается вниз, замечая Гринёву и понимает все быстрее, чем ему самому хотелось бы.        — Прости я забрала у тебя жену ночью. — Тихо проговаривает Соня, выползая на кухню и усаживаясь за стол.        — Да ладно, тебе можно, расскажешь, что случилось вчера? Вы все-таки решили сделать паузу? — Ваня не спрашивает заваривает кофе в две кружки и ставит одну перед девушкой.       Гринёва иногда думала, что он слишком хороший, чтобы быть настоящим.        — Мы сделали стоп. — Соня говорит тихо, чувствуя, как внутри горит все от боли и обиды и сделать хоть сколько-нибудь глубокий вдох кажется почти невозможным.        — Да ладно, что она могла сказать такого, что тебя так взорвало?       Соня коротко рассказывает события вчерашней ночи, пока Ваня сжимает ее руку.        — Знаешь что, а пошла она к черту. — Воронов улыбается смешно и тепло.        — Что?        — Пошла. Лебедева. К черту. Если ей не хватило мозгов ценить тебя и Еву, то ее проблемы, но совсем не твои, понимаешь?        Гринёва чуть слышно смеется. Ваня — ее опора такой силы, что Соньке, кажется, все ей под силу. Она не рухнет и точно не сломается. Он ей не даст. Он и Маша.

***

И Солнце тает в чашке кофе настолько крепкого, что жизнь кажется горчит меньше, хотя с горечью в жизни Лебедевой мало что может сравниться на самом-то деле. Это жутко отвратительное чувство одиночества, о котором она и думать забыла все последние семь лет своей жизни, сейчас ядовитой змеей забирается под кожу, жалит больно и не позволяет сосредоточиться ни на чем другом. Есть только она и тот ее мир, где Соня больше не улыбается ей большими оленьими глазами полными звезд. Как она вообще могла так сказать? У Лебедевой все еще не находится ни единого объяснения как должны были сложится звезды, карты и что-то там еще, чтобы сказать «Работа — мой ребенок». Чтобы такие слова даже просто возникли в ее голове. Каждый раз вспоминая об этом, чувство вины и стыда, смешавшиеся в один огромный ком, давили ее с такой силой, что дышать становилось практически невозможно. А вспоминала Юля часто. Очень часто.       Юля была уверена, что все наладится, когда она возвращается с работы в шесть часов с огромным букетом любимых Сониных пионов и сотней обещаний, что все будет как раньше и даже лучше.       Лебедева и сама уверена, что она будет работать над собой, над их отношениями, будет делать все, чтобы семья их не разрушилась окончательно и воодушевленная Юля с чувством того, что вот сейчас все точно будет хорошо возвращается в пустую квартиру.       Соня забрала не все, только самое нужное, но она ушла.       Юля и не сразу может поверить в то, что это на самом деле происходит, мол да как так?       Даже мысль допустить о том, что Гринёва соберет вещи и уедет было невозможно. Они же… Ну они просто созданы друг для друга, столько всего прошли, у них есть дочка.       Лебедева уже и не знала жизни без Сони, как будто ее и не существовало совсем, потому что только с Гринёвой, кажется, она начала жить по настоящему.       Лебедева три сотни раз набирает Сонин номер.       Ответ все время один.       «Абонент недоступен».       — Юлия Владимировна, можно? — Ваня стучит в ее дверь, чуть приоткрывает и просовывает голову в кабинет.        — Да, Вань, заходи, случилось что-то?        Он и не говорит ничего больше, кладет перед ней на стол лист бумаги, где Гринёвским почерком черным по белому       «Прошу уволить меня по собственному желанию»       Ледяной холод сковывает горло, дрожь пробивает тело так, что Лебедева пальцы сжимает в кулак и чувствует, как сложно даже вдохнуть.       Она совершенно точно сходит с ума. Это все не реальность. Это ее ночной кошмар.       Сейчас она проснется, обнимет Соню крепче и все будет хорошо.       Гринёва стирает любые пути, которыми Юля могла бы к ней подступиться и самое хреновое во всем этом, что у Лебедевой нет даже возможности извиниться и собственная вина душит ее так сильно, что хочется скулить.        — Я не подпишу ее заявление. - Юля, буквально, синоним отчаяние и разочарования в самой себе. Все кажется нереальным, просто наказанием.       Просто Гринёва решила проучить ее за отвратительное поведение, но это все не по настоящему.        — Как хочешь, но она больше не придет. И кофе на столе уже не кажется чем-то хорошим И цветущий, яркий Питер давит болезненными воспоминаниями И Юля без своего Стамбульского солнца снова стала бесцветной и закрытой, потеряв любую тягу к жизни. Они были созданы друг для друга и обе понимали это совершенно точно. Так, видимо было задумано, чтобы они, каждая, прошло свой путь и обточились настолько, чтобы пазлы их в нужный момент непременно легли в единую картину, на которой и было их счастливое будущее. Только сейчас картины уже не было, потому что Соня ушла, а Юля совсем не знала, как ее вообще можно вернуть. Новый номер телефона. Заявление об увольнении через Воронова Ни одного поста в инстаграм. Она терпела так долго, что у нее внутри скопилось слишком много всего и когда Гринёву сорвало, этого хватило, чтобы сжечь к черту все мосты. Гринёва совершенно точно не хотела, чтобы Юля ее нашла.

***

       Юля не была готова встретить Соню, хотя где-то в глубине души она допускала мысль, что Гринёва так и останется в архитектуре. Возможно, конечно, она просто решила отдохнуть с дочкой, но врядли можно было назвать совпадением, что она выбрала именно тот отель, где соберется вся архитектурная элита.        Гринева проводит последнее собрание, удостоверившись, что все готовы, желает удачи и возвращается к себе в номер, укладываясь в кровать и обнимая дочку.       Юля готова пытать администратора, чтобы она выдал ей номер Гринёвой, но знает, что этим сделает только хуже. Они ведь все равно встретятся на презентации, не могут не встретиться.       Утешающая себя этой мыслью, Лебедева засыпает, выстраивая в голове яркие картинки их первой встречи спустя три месяцы и для ее маленького, запуганного ребенка очень важно, чтобы все прошло хорошо.       Взрослая Юля чуть более рассудительная.       Взрослая Юля чуть более реалистка.       Соня перебирает кудряшки спящей Евы и прикрывает глаза, даже не догадываясь о том, что именно ждет ее завтра.       Она даже не догадывается, что вся ее выдержка исчезнет, как только она перешагнет порог зала для конференций.