Влюбиться в Питер 2: Дорога домой

Когда-нибудь поостынут чувства И пустота навсегда отпустит А я пока превращу в искусство Это одиночество любви

***

У Сони черный брючный костюм, брошка в виде микрофона справа, Машин недавний подарок, уложенные волнами темные волосы и легкий, неброский макияж. Маленькая ладошка сжимает руку Гринёвой, когда она смотрит в зеркало и дочка смахивает невидимые пылинки с низа ее пиджака. Вид у Евы настолько серьезный, будто бы она выходец из какого-нибудь модного дома и Соню это каждый раз веселит. — Ну, мам, ну ты звезда. — Чуть слышно смеется дочка и Гринёва не сдерживается, поднимает ее на руки, не думая о том, что ее костюм, который она отпаривала больше двух часов, чтобы выглядеть безупречно, может помяться и выглядеть уже не настолько презентабельно.       Гринёва не гналась за идеальностью, она стремилась к комфорту и ее комфорт — прижимать к себе дочку крепко и целовать в макушку, отмахиваясь от возмущений, что у нее прическа испортится. — В таком случае, если вдруг я упаду, ты можешь загадывать желание. — Соня ставит дочку обратно на пол и поправляет воротничок на ее белой рубашке. — Идем? Ева кивает головой и сильнее сжимает мамину ладонь. Гринёва крайне умилялась тому, что на каждое официальное мероприятие Ева настаивала, что она тоже должна выглядеть соответствующе, иначе, никто не поверит, что она, между прочим, будущий архитектор. Соня не сопротивляется, так что в гардеробе дочки тоже имеются классические костюмы и выглядит она в них настолько мило, что Гринёва не может не улыбаться каждый раз. Ну это же просто шедевр — классический брючный костюм на ребенка, точно в топе самых милых вещей. У Сони от чего-то внутри такое волнение, что ей приходится сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы хоть что-то сказать и чем ниже спускался лифт, тем сильнее все внутри у нее дрожало. Соня скидывала это на волнение перед своим первым проектом в качестве руководителя и совсем не хотела думать, что причина ее такого состояния — возможная вероятность встретиться с Юлей. Соня слишком сильно старалась об этом не думать. — Мне больше нечего вам сказать, вы все знаете, мы к этому шли и мы готовы, так что давайте просто сделаем все красиво. — Гринёва широко улыбается, сжимая рукой плечо Захаровой и раздавая последние наставления. В своей команде она уверена на все сто и, единственное, что ей сейчас на самом деле оставалось, просто стоять в углу, наблюдать за Аней и гордиться тем, кого она «вырастила». — София Александровна, мы справимся. — Кирилл чуть толкает ее плечом и улыбается. Его присутствие рядом дарит чувство спокойствия, он буквально проецирует безопасность и Соня любила таких людей, так что она чуть прижимается к нему и прикрывает глаза. Гринёва — директор компании «Город». И в те моменты, когда она на своей должности проводит с дочкой так много времени, что Ева, иногда, сама просит у нее поехать к Саше и остаться там ночевать, Соня думает о том, что дело было не в работе, просто Юле было не до них и тогда она сама себя в очередной раз убеждала, что приняла правильное решение. Время, ведь, можно найти всегда, было бы желание. — Ань, я верю в тебя, все получится. — Гринёва мягко проводит раскрытой ладонью по ее плечу. — Просто сделай все так, как ты умеешь и проект будет нашим. Соня осторожно обнимает ее за плечи. Аня замирает и напрягается настолько, что, кажется, даже не дышит. Кирилл, стоящий рядом, прикрывает рот рукой, стараясь сдержать эмоции, потому что понимает, что именно будет с Аней дальше. У Гринёвой в голове даже нет картины того мира, где она может быть с кем-то другим. Кажется, для нее уже все и так предрешено и мысли о том, что она может интересовать кого-то в романтическом плане никак не проходят за ее собственные границы. Она или с Юлей или не с Юлей. Других вариантов быть не может, поэтому для Сони это жест поддержки, а для Ани что-то намного сильнее.        Гринёва стоит в дальнем углу, наблюдая за тем, как Захарова рассказывает заинтересованным заказчикам все то, над чем они так долго и упорно работали. Аня держится превосходно, Соня видит в ней себя и это кажется почти сумасшествием, особенно в те дни, когда она приходит на работу в круглых очках и с собранными в высокий хвост темными волосами. Это кажется до смешного странным и катастрофически правильным одновременно. Ева спокойно сидит на руках у Сони, только головой крутит в разные стороны внимательно изучая всех тех важных и серьезных людей, которые собрались в зале. В тот момент, когда дочка вздрагивает и сильнее сжимает ее плечи, Соня прикрывает глаза и совершенно точно знает, кого именно увидела Ева. Горло давит и дышать кажется невозможным. По позвоночнику проходится липкая дрожь и что-то неприятно — горячее в солнечном сплетении катается из стороны в сторону. Соня знала, что рано или поздно это случится, но, все равно, оказалась не готова. К такому вообще можно быть готовой? — Это мама? — Ева тихо говорит на ухо Гринёвой, чтобы не помешать вдруг остальным слушающим презентацию. Дочка кладет ладошки ей на лицо и призывает посмотреть туда, где она видит Юлю. Вот только Еве совсем не понять, как сильно Гринёва хочет развернуться и сбежать отсюда так быстро, как это только возможно. Ева ведь и не знала, что Соня собрала вещи и ушла от Юли, когда поняла, что точка невозврата окончательно поставлена. Ева думает, что мама очень много работает и скоро, уже совсем скоро, снова вернется домой, а дочка терпеливо ее ждет и не задает лишних вопросов, она ведь уже взрослая и серьезная. Она будущий архитектор, а архитекторы, и Ева уверена в этом совершенно точно, не задают глупых вопросов. Соня понимает, что никогда морально не будет готова к этой встрече, так что и смысла нет даже пытаться себя успокоить. Гринёва шумно выдыхает, кусает губы и поворачивает голову. Кофейное море глубиной с целую вселенную. Марсианский кратер. Поздняя осень. В Юлиных глазах вся ее жизнь. В Юлиных глазах ее погибель. Она такая же как раньше, такая, какой Соня ее помнит. Безумно красивая. Бесконечно родная. Пропитанная Питером в каждой своей параллели. Признаться самой себе в том, что она ее любит — совсем не сложно. Сложнее признать, что это ничего не меняет. — Да, малышка, это мама. — Соня кивает и едва ли сдерживает слезы, чтобы не разрыдаться при дочке, в которой, кажется, так много эйфории, что она вот вот взорвется. — Можно? — При всем своем искреннем восторге от того, что она увидела маму, которую уже несколько месяцев не видела, Ева, все же, очень осторожно трогает Соню за плечо и пронзительно смотрит оленьими глазами полными звезд. Только с появлением дочки Гринёва поняла, почему всем было так сложно ей самой отказывать. Почему все говорили про ее глаза и сдавались каждый раз, когда она делала вот этот вот свой взгляд. Теперь была очередь Гринёвой сдаваться и, глядя в глаза своей дочери, она буквально сходила с ума каждый раз, потому что ей просто невозможно отказать. Наверное, это поможет ей в жизни, Ева будет получать все, что захочет, но она использует этот свой прием и против Сони тоже. Это бесит. Бесит, потому что Гринёва не может не поддаваться. — Беги. — Гринёва ставит дочку на пол и мягко приглаживает волосы. — А ты? — Для Евы слишком странным кажется, что Соня вместе с ней не бежит, не радуется и не танцует от восторга. Дочка же не видела всех тех моментов, когда между ними рушились мосты. Ева видела только, как сильно они любят друг друга. Вопрос, почему Соня не бежит обнимать Юлю, как делала каждый раз, когда Юля приходила с работы или когда Соня возвращалась домой откуда-то и бежала обнять Лебедеву. — А мне надо стоять здесь, чтобы поддерживать Аню. Мы же хотим выиграть, правда? Ева кивает головой и убегает, а Гринёва только сжимает руки и старается не думать о том, что Лебедева своей реакцией может разрушить детские ожидания и пошатнуть все то, что Соня так долго выстраивала. Ведь Ева верит, что мама ее любит и что она по ней скучала, а Соня больше не знает, что в голове у Лебедевой. Но, может быть, все это к лучшему. Соня сможет залечить обоженные участки детской души и Ева больше не будет вспоминать про Юлю. Гринёва и сама сможет вырастить дочку счастливой. Тем более, она никогда не останется одна. У Лебедевой дрожит, кажется, даже душа, когда она видит, как немного подросшая дочка, лавируя сквозь толпу, бежит к ней с таким восторгом в огромных глазах, что Юле от самой себя тошно становится, от того, как она себя вела все это время. Ева подходит к ней близко-близко, тянет руки и Лебедева опускается на колени, прижимая к себе дочь, чувствуя запах вишневого шампуня для волос и детской кожи, такой теплый, родной и трогательный, что у Юли слезы на глаза наворачиваются. Имело ли в жизни значение хоть что-то, если ее действия повели по тому пути, где дочку она видит впервые за три месяца. Юля даже не представляла, как сильно скучала, ровно до того момента, пока Ева не стирает маленькими ладошками слезы с ее щек и улыбается так, что сердце разрывается на несколько частей. — Мартышка, привет. — Юля гладит пальцами ее щеки, целует в нос и треплет волосы. Еву бесит, когда кто-то так делает, но она так сильно скучала, что даже не возмущается, только улыбается широко-широко и сильнее обнимает маму. — Ты же не уйдешь больше, правда? — Ева не спрашивает почему ее не было, не обвиняет Юлю, хотя Лебедева думала, что дочка будет на нее злиться и это еще сильнее ломает ее и без того шаткий стержень. Дочка любит ее так сильно, что даже не обижается, а Юля не может не вспоминать себя в тот вечер. Чувство вины и стыда душат. — Не уйду. — Лебедева встает и поднимает дочку на руки, она слушает ее длинные рассказы, обо всем и ни о чем и совершенно не хочет обращать внимание ни на что больше. Она должна сделать все возможное и невозможное, чтобы они снова могли быть вместе. — У нас есть решение. — Андрей Леонидович Ткаченко, главный заказчик проекта выходит к кафедре после долгого совещания. Ткаченко был тем человеком, который очень болел своим делом и очень держался за каждый свой проект и работать с ним было, на самом деле, удовольствием, поэтому за его тендеры шла особенно жаркая борьба. — Как думаешь, возьмем? — Кирилл наклоняется к Ане и тихо-тихо говорит ей на ухо, чуть приобнимая за плечи. — Я даже думать боюсь об этом, мне кажется, если мы сейчас проиграем, я перед Соней буду чувствовать себя виноватой всю оставшуюся жизнь. — Захарова жмется ближе к молодому человеку, чувствуя себя чуть более безопасно. Кирилл производил впечатление кого-то надежного и безопасного, так что, в его обществе Ане было очень хорошо и спокойно. — Мне хотелось бы объединить «Город» и «ArtStyle» в работе над проектом. У вас поразительно тонкий подход к делу и только в ваших проектах я видел то, что мне хотелось бы видеть вживую. Аня замирает, как вкопанная, смотрит на Кирилла, хлопает глазами и не знает, что сказать. — Я не понимаю, мне радоваться, не радоваться, что вообще все это значит? — Захарова жалобно смотрит на друга, который только довольно улыбается.       — Радоваться, точно радоваться, потому что это победа и не важно, что мы делим ее еще с кем-то. — Соня обнимает девушку за плечи и старается всем своим видом показать, что внутри у нее ядреная война. — София Александровна, примите мои поздравления, вы подняли компанию на хороший уровень. Мало кто рассчитывал, что с уходом Ахмедова «Город» продолжит держать ту же планку, так что вы сегодня точно удивили всех, а меня особенно приятно, я давно хотел с вами поработать. — Ткаченко подходит к ней и протягивает руку, которую Соня сжимает. — Надеюсь, с вашим руководством, «Город» расцветет еще сильнее. — Спасибо, Андрей Леонидович, очень приятно слышать такие слова, особенно от вас. — Гринёву гладят внутри руки гордости за себя и за свою команду и ее внутренний критик смотрит на нее легко улыбаясь уголками губ. «Ты молодец, Сонь, ты это заслужила.» Гринёва старается не думать, что работать над проектом ей придется с Юлей. Судьба, оказывается редкостная сука, раз уж так филигранно может играть с чужими жизнями, но есть ли у Сони выбор на самом деле? Юля смотрит на то, как Ткаченко поздравляет Гринёву и к горлу подкатывает ком, не позволяя ей полноценно дышать. Соня в «Городе». Гринёва все же ушла работать туда, куда ее звали с самого начала и Юля совсем не была удивлена, что Ахмедову удалось переманить Соню в свою компанию. Так или иначе, Юля сама во всем виновата, но под сердцем что-то больно колется от мысли, что Соня ушла к ее бывшему мужу, который так сильно измывался над ней несколько лет. Неужели Лебедева действительно настолько хреновая? Гринёва ведь знала о ней все до мелочей и, наверное, Соне и правда все равно. Гринёва поворачивает голову туда, где Юля держит дочку на руках и это кажется фатальной ошибкой, потому что воспоминания об их счастливой семейной жизни накрывает ее волной убийственной и сносящей все на своем пути. Смотреть на то, как Лебедева улыбается Еве, обнимает ее и что-то рассказывает — больно. Она же об этом просила. Просила так долго…        Так почему все сбывается именно в тот момент, когда Гринёва, кажется, совсем разочаровалась в возможности вернуть все на свои места. Почему Юля не могла быть такой все те месяцы, когда Соня буквально умоляла ее?        А теперь им работать вместе. Погрузившись в собственные размышления, Соня и не замечает, как Юля подходит к ней так близко, что Гринёва чувствует аромат ее духов. Тех самых чертовых духов, которые напрочь сносили ей голову. Сносят до сих пор. Тогда они казались ей горькими и тяжелыми, сейчас этот запах один из ее любимых, потому что он Юлин. Все, что связано с Юлей — ее любимое. — Привет, Сонь. И голос ее бархатный и теплый с нотками отчаяния и почти вселенской печали так по-родному забирается под кожу, как будто только там ему самое место и стены, встраиваемые так долго дают трещины. Гринёва всегда была отвратительно слаба перед Юлей. Это точно никогда не изменится. — Привет, Юль. — С тяжелым выдохом и последними остатками сил только на то, чтобы сдержать саму себя в собственноручно выстроенных рамках. Соня понять не может, как стоять к ней так близко и не прикасаться, не обнимать, не целовать. Ну она же вот здесь, такая знакомая и такая родная. Может, к черту все это? Гринёву ломает от того, как сильно она хочет просто обнять ее. Это же невозможно, нельзя чувствовать так сильно, так ярко. Соня кусает губы. Души прекрасные порывы, говорил кто-то из классиков, но, почему-то, забыл упомянуть, что «души» — это глагол. Соня душит.        — Мы можем поговорить? — В её глазах надежда плещется волнами, разбивающимися о Сонины волнорезы и это, на самом-то деле, чертовски больно. Больно, что Гринёва здесь и сейчас готова забрать ее обратно и никогда больше не отпускать. Простить все. Забыть обо всем. Только бы Юля снова была рядом, потому что сильная и стальная Гринёва, державшая оборону до этого момента так стойко и филигранно, ломается отвратительно быстро и бездарно. — Ева, беги, попроси Кирилла купить тебе мороженое. — Гринёва улыбается, глядя на дочку и та с воодушевлением в глазах срывается с места и бежит к молодому человеку, который тут же подхватывает ее на руки и уходит в лобби, обещая маленькой ровно столько сколько она захочет. Юля душит в себе уколы ревности. Соня прекрасно это видит. — Значит, «Город»? — Лебедева скрещивает руки на груди и старается не быть слишком очевидной, хотя, прекрасно понимает, что Соня читает ее как открытую книгу без единой мысли о том, чтобы даже попытаться хоть что-то от нее скрыть. Семь лет совместной жизни дают о себе знать, они знаю друг друга до каждой трещинки, до каждого потаенного уголка души. — «Город». — Гринёва кивает головой и прячет взгляд. Когда Юля рядом, жить хочется и даже просто глядя на нее, такую знакомую до каждой родинки на коже, в Соне сил больше, чем все месяцы до этого. — Ты об этом хотела поговорить? — Нет… Не совсем… Сонь. — Юля делает шаг вперед, но Гринёва резко отходит, скрещивает руки на груди и болезненно смотрит на нее, предупреждая, что не стоит пересекать границу, которую Соня провела. — Нет, остановись, что бы ты не хотела сказать, не говори. — Крик отчаяния, но сломаться для нее сейчас настолько реально, что Гринёва боится до дрожи под ребрами. Она больше не хочет это чувствовать. Она не сможет снова это пережить. — Ладно. — Юля поднимает руки вверх. Сдается. Снова сдается, но не может сделать Гринёвой еще больнее, чем сделала до этого. — Я просто… Я хочу быть в ее жизни, пожалуйста. — Она кидает мимолетный взгляд в ту сторону, куда убегала девочка. Конечно, ее там нет, она уже давно вместе с Кириллом сидит на улице и ест мороженое с таким удовольствием, что большая его часть остается на лице. — Я не могу забрать у тебя право быть ее матерью, Ева любит тебя. — Соня пожимает плечами и, в какой-то степени ее это даже радует, потому что дочка совершенно точно скучала по Юле и сегодняшняя ее реакция только подтверждает правоту Гринёвой. — Ты можешь видеться с ней, когда захочешь. — Соня хватает рваный вдох и с силой впивается в ладони, оставляя углубления-полумесяцы. — Но только с ней.        Физически больно говорить это вслух, потому что желание Гринёвой просто прижаться к Юле было почти сумасшедшим. Поэтому она прячет глаза. Иначе Юля все поймет. — Сонь… — Лебедева почти инстинктивно тянется вперед, но Гринёва отходит еще дальше. Не сейчас, пожалуйста, только не сейчас. — Это все. — Она знает, что еще пара секунд и сломается, не выдержит, сама кинется в объятия Лебедевой, скучать по которым настолько невыносимо… Она сама себя лишила самого безопасного места на земле и имеет ли смысл хоть что-то, если Гринёва все еще помнит ощущение ее рук на собственной коже. Юля не спорит, кивает головой, понимая, что все происходящее только ее проблема и, бросив Соне мягкую улыбку, она медленно разворачивается, чтобы уйти. — Юль. — Гринёва не выдерживает, а Лебедева разворачивается и смотрит на нее такими глазами, что Соне кажется, она уже никогда не сможет выплыть. — Ахмедова уволили, я бы не пошла в «Город», если бы он оставался директором. У Юли мир рушится на двое. Потому что вот этот вот простой жест кажется настолько откровенным, родным и настоящим, что ребра покрываются трещинами а в глазах печаль и надежда которые сбивают с ног их обеих. Юля чувствует, как слезы заполняют глаза. Соня все еще старается ее беречь, даже несмотря на то, что Лебедева не заслужила такого отношения к себе. По крайней мере, она сама так думала.        Гринёва и себе самой объяснить не может в чем заключался ее совершенно необдуманный порыв, но, вероятнее всего, позволить Лебедевой думать о том, что сама Соня пошла на предательство всего, что между ними было, Гринёва не могла. Она почему-то хотела, чтобы Юля знала — для нее еще важно все, что их связывает. Пусть сейчас так, но Бэмби трепетно и бережно относится ко всему, что их связывает и намерено делать Юле больно, совсем не готова. Она любит Юлю и, без сомнения, у них получилась прекрасная и трогательная история, финал которой сейчас где-то терроризирует Кирилла и, наверное, Гринёва ни о чем не жалеет.       Она бы еще ни один раз прошла весь этот путь от начала и до конца, если бы у нее была возможность. Соня бы ничего не изменила.       

      ***

Ева была большим любителем ванной с таким количеством пены, чтобы Соня потом оттирала ее от всех поверхностей, однако, Гринёва совершенно точно не могла отказать дочке в таком удовольствии и Ева с наслаждением измазала Гринёву пеной с запахом винограда всю с ног до головы. Соня сушит ей голову, Ева переодевается в пижаму и забирается на кровать под бок к маме. Обычно, маленькая не то чтобы любит спать не в своей комнате, но сегодня Ева, почему-то, слишком сильно не хотела оставаться одна, а Соне, наверное, слишком сильно нужна была дочка рядом. Гринёва мягко гладит ее по волосам, перебирает их между пальцами и легко целует в макушку. Ева почти засыпает. — А ты тоже скучала по маме? — Спрашивает дочка сильнее прижимаясь к Соне и утыкаясь носом ей в ключицу. Такой неожиданный вопрос выбивает из нее воздух и заставляет задыхаться. — Да, мартышка, я тоже скучала. — Гринёва чувствует, как слезы встают в глазах и что-то внутри по швам рвется от невозможности ощущений, которые накрывают ее с такой силой, что хочется скулить. Она скучала куда сильнее, чем могла себе представить. — А почему она не пришла домой? Мы же теперь снова будем жить все вместе, правда? — Ева встает на локтях и заглядывает в ее глаз полные слез и разбитых вдребезги надежд. — Ева, ложись спать, потом, поговорим. — Соня старается улыбаться, но найти весомые аргументы для дочки, которая хочет вернуть назад ту жизнь, где они были все вместе — практически невозможно. Ева слишком маленькая, чтобы понимать сложность отношений между взрослыми людьми, а Гринёвой слишком больно, чтобы сейчас об этом говорить. — Мам, мы же будем жить все вместе? — Ева трясет ее за руку а у Сони обрывается все, давит болезненно и внутри пустота скребущая. — Маленький, мы через неделю едем на море на несколько месяцев, будем следить за стройкой и заодно отдыхать, так что, когда вернемся, тогда уже будем разговаривать, хорошо? — Гринёва притягивает к себе дочку, обнимает и утыкается носом в макушку. — А мама тоже поедет? — Ева жмется ближе, не понимает, что происходит, как ей реагировать и почему Соня не радуется так же сильно тому, что Юля, наконец, вернулась. — Не знаю, думаю, об этом тебе самой стоит спросить у нее. — Соня щелкает дочку по носу и мягко ей улыбается. — Хорошо, мам. — Ева тянется, легко целует ее в щеку и сворачивается клубочком, натягивая простынь до самого носа. Засыпает почти мгновенно. Гринёва ворочается еще около часа, потом берет телефон и открывает диалог с Юлей. Номер-то она поменяла, но чат в телеграмм так и остался со всеми милыми сообщениями, смешными картинками и огромным количеством кружочков, которые так радовали Соню. Она не открывала его с того момента, как ушла и заблокировала Юлю. Казалось чем-то неправильным возвращаться туда, но сейчас Соня пролистывает их диалог, отвлекаясь на отдельные сообщения и до того ей грустно становится, что все это они потеряли, что в груди печет, как будто плавится раскаленный металл. «Разблокировать»        У Гринёвой дрожат пальцы, когда она жмет на кнопку, боится, что, сделав один шаг, никто не помешает ей сделать еще несколько и снова оказаться рука об руку с Лебедевой. 00:20 Бэмби: «Напиши, когда захочешь увидеть Еву» Соне нужно было так много смелости. Юле нужно было так много воздуха. Конечно, она не спит. Скролит ленту. Курит. Пьет мятный чай. Когда на экране загорается входящее сообщение Лебедева несколько секунд просто не может поверить в то, что это происходит на самом деле, а потом чувствует, как задыхается. Соня холодная и непреступная, но Юля знает, что любой лед топится и она точно больше руки не опустит. 00:21 Юля: «Завтра? Я могу забрать ее завтра?» 00:22 Бэмби: «Она будет у меня на работе, ты сможешь забрать ее в любое удобное время» Юля перебирает тысячи возможных вариантов того, что могла бы написать, но мысль о том, чтобы не надоедать Гринёвой, кажется лучшей из возможных. Впервые за три месяца у Юли есть возможность сделать хоть что-то. Политика не наступления принимается всеми тараканами и демонами в ее голове. 00:25 Юля «Хорошо, спасибо» И убирает телефон на стол, чтобы больше не написать ничего, потому что соблазн слишком велик. Соня еще долго смотрит на их короткий диалог и все это кажется ей отвратительно неправильным. Юля должна лежать рядом с ней в кровати и обнимать так, чтобы Гринёва чувствовала себя в безопасности. Юля должна просыпаться рядом с ней, готовить завтрак и целовать перед уходом на работу. А Юли нет, она где-то в другом месте и делает что-то без нее. И Соня кажется это отвратительно несправедливым. Соня не хочет думать о том, будут ли они снова вместе, смогут ли они пройти через это, смогут ли дать им возможность вернуть ту сказку, в которой было так хорошо? Гринёва ужасно боялась того, что ситуация может повториться, она просто понимала, что больше не выдержит. Не выживет. Если она поверит Юле и снова все повторится, от Сони, кажется, совсем ничего и не останется, дважды разбиться так сильно… После такого мало кто способен выжить, да и способен ли кто-то… И, наверное, Гринёвой нужно было что-то гораздо большее, чем ее собственные чувства… И, может быть, однажды, Гринёва снова будет засыпать в объятиях Лебедевой, но пока она убирает телефон на тумбочку, кладет голову на подушку и целует в лоб спящую дочку.

      ***

— София Александровна, к вам Юлия Владимировна. Гринёва сидела в своем кабинете, в тот момент, когда администратор Алиса ворвалась в ее спокойное пространство с такими неожиданными новостями. По венам резкой волной растекается что-то жутко горячее, по спине прокатывается липкий пот и неприятные мурашки. Отвратительно жарко. Хочется открыть окно, но майский Питер в этом году душный и горячий. Соню ничего не спасет. На часах 10 утра. Соня была уверена, что Лебедева не появится раньше семи а то и восьми вечера, с ее любовью к работе, единственное на что она рассчитывала, что Юля не заявится около полуночи, а то и совсем забудет о том, что хотела забрать дочь.        Но утром? — Проводи ко мне в кабинет. — У Сони голос дрожит так предательски, что она закатывает глаза, устраивая внутреннюю перепалку с самой собой и хочет быть сильнее, сдержаннее, но все разбивается о неспособность сдерживаться перед Юлей. Соня дышит квадратом, сходит с ума, кусает губы и чувствует, как ее разрывает на сотни частей без возможности срастись обратно. Она жалеет, что не придумала такой вариант развития событий, где ей не придется видеться с Юлей, но правда была в том, что ей хотелось, как бы она не пыталась убедить себя в обратном.        Поэтому Лебедева в ее офисе. Стук в дверь и у Сони внутри взрыв ядерный, техногенная катастрофа. Хочется спрятаться под стол, спрятать лицо в коленях и уши зажать руками, чтобы никто не нашел ее, но Гринёва взрослая и за все свои даже мимолетные решения, приходится брать ответственность. — Можно? — Лебедева просовывает голову в кабинет, снимая темные очки, улыбается широко и на лице ее написано такое смущение, что Соне на какую-то секунду становится смешно. Две взрослые девочки, которые вместе прожили целую жизнь сейчас осторожно подбирают слова и слишком сильно смущаются, находясь рядом друг с другом. Какой же интересной бывает жизнь. — Да, заходи. — Голос дрожит и предательски срывается. Юля в Черных джинсах и в футболке с котами, которую Соня подарила ей, волосы собраны в небрежный пучок и вся она, такая теплая и уютная, что Гринёва безбожно тает, не имея ни малейшей возможности хоть как-то себя контролировать. — Привет. Бархатные сладкие нотки и расплывающаяся на губах улыбка. У Сони против ее воли внутри цветут ромашки, потому что она безумно скучала и Юля совсем не помогает ей убеждаться в правильности своего решения, когда она, вся такая цветущая и горящая, как в их лучшие годы, когда к ней хочется прикасаться, прижиматься и тонуть в ощущении бесконечности. Но Соня сжимает руками подлокотники на кресле. А Юля заламывает пальцы, стараясь держаться в стороне. — Привет. — Гринёва все же улыбается. Не может сдерживаться. — Садись. Когда-то с этого все и начиналось. С того, как Соня ей улыбалась. Юля подходит ближе и опускается на стул напротив. Та неловкость, которая сквозит между ними кажется смешной и совершенно идиотской. — Алиса, сделай, пожалуйста, два кофе и принеси мне в кабинет. — Соня зажимает кнопку селектора, отводя взгляд от Юлиных глаз. Все кажется странным. Все кажется ненормальным, потому что в последний раз, когда они виделись, они были семьей и жили вместе.       Сейчас Соня держит Лебедеву на расстоянии вытянутой руки, а Юля боится сделать лишний шаг навстречу, чтобы не увеличить это расстояние еще больше. — Ты теперь большой босс. — Юля одним своим взглядом землю из-под ног выбивает. Так хочется к ней прижаться, раствориться и ничего больше не бояться. Так хочется утонуть в ней, как раньше. И две противоположности сражаются в ней за право быть. Соня, которая любит Юлю и по настоящему и верит, что они будут вместе. И Соня, которая боится, что все опять вернется туда, откуда она бежала в пижаме и тапочках, с чувством того, как разрушается весь ее мир. Кто из них одержит верх не знает даже сама Гринёва. — Ну да, что-то в этом роде. — Соня смущается, кусает губы и прячет глаза. — Я не ждала тебя раньше конца рабочего дня, если честно, думала, что ты работаешь. — Я взяла выходной, хочу провести с Евой весь день и, может быть, она сможет остаться у меня? Соня теряется немного. У нее внутри колется что-то неприятно, потому что Юля, вроде как, меняется и ее верящая Гринёва кричит как сумасшедшая, мол смотри, она старается, она берет выходные, она работает над собой и Гринёва чувствует свои надломы еще сильнее. Чувствует, как ломается. — Конечно, я думала, что ты заберешь ее вечером, так что собрала рюкзак со сменными вещами. — Может, это будет странно, но я покупала ей вещи, которые, как мне казалось, ей могут понравится, так что весь ее шкаф забит, надеюсь, ты будешь не против, если она заберет что-нибудь с собой. — Для Сони это звучит так странно. Неужели Лебедева думает, что Гринёва собирается хоть каким-то образом настраивать дочку против Юли. Это так глупо. — Юль, я не собираюсь с тобой соревноваться. — Соня чуть слышно смеется. — И настраивать дочку против тебя тоже не собираюсь, если ты не заметила, я все еще этого не сделала. Она такая же твоя дочка, как и моя, так что пусть хоть мешками одежду тащит, но, лучше, если у тебя останутся какие-то ее вещи, она, я думаю, захочет у тебя оставаться. Юле нравится Гринёвская взрослость и правильность ее рассуждений, кажется, что за эти три месяца Соня выросла слишком сильно. Она просто кивает головой и не перестает улыбаться. Алиса приносит две чашки кофе, ставит на стол и тут же испаряется. — Я отправлю тебе на почту предложения по совместному проекту, как будет возможность, отсмотри и я буду ждать ответ. — Соня переключает разговор в работу, думая о том, что так будет легче существовать рядом с Юлей. У них впереди долгая совместная работа и Соня не перестает думать о том, что ей стоило бы хоть немного сбавить напор. С Юлей работать легко, она профессионал, Гринёва не раз в этом убеждалась, тем более, они так хорошо чувствуют друг друга и знают и чувствуют. Они, на самом деле — хорошая команда, команда мечты. Соня уже сейчас понимает, что если они будут работать вместе, Гринёва не продержится долго в оборонительной позиции. Как это вообще возможно, когда все нутро ее так отчаянно стремится к Юле. — Конечно, завтра ответ будет на почте. — Лебедева кивает и не может перестать улыбаться глядя на Соньку. Ну такая она родная, такая она любимая и как Юля вообще могла не ценить то счастье, которое было в ее руках. — Я заберу Еву и приведу ее. — Гринёва встает и выходит из кабинета впервые за несколько минут втягивая воздух полной грудью. У нее руки дрожат и ноги подкашивается, нельзя так сильно любить человека и не быть с ним рядом во всех смыслах этого слова. Дочка пила на кухне чай вместе с Кириллом, они болтали о том, насколько реальны драконы и что здорово было бы иметь в друзьях кого-то вроде Беззубика ну или Сису . — Мартышка, идем, тебя там ждут. — Соня подходит и мягко гладит дочку по волосам. Ева еще не знала, что ей предстоит провести целый день с мамой, иначе она донимала бы ее вопросами буквально каждую секунду. Кроме того, Соня не была уверена, что ночное предложение Юли будет иметь под собой хоть какую-то силу, поэтому и не стала обнадеживать дочку. — А кто? — Ева тут же воодушевилась и с интересом посмотрела на Соньку. — А увидишь. — Гринёва щелкает ее по носу и берет на руки, позволяя дочке уткнуться носом в воротник пиджака, она подмигивает Кириллу и уходит в сторону своего кабинета. — Мама! — Ева кричит, как только видит Юлю и тут же перебирается к ней руки, обнимая за шею и звонко целуя в щеку. Их руки соприкасаются всего на секунду, но этого оказывается достаточно, чтобы разряд тока пробил их обеих, у Сони алым загорелись щеки, а у Юли перехватило дыхание. В том, что они созданы друг для друга никаких сомнений не было, но смогут ли они пройти этот путь, заново выстроить фундамент их отношений и как феникс возродиться из пепла, чтобы снова засиять. Гринёва отдергивает руки. Юля почти рассыпается. Она с ума сходит от того, какой нежностью под сердцем отдаются Сонины прикосновения.

      ***

— Привет. — Соня приходит в бар, как только рабочий день заканчивается и широко улыбается на удивленный взгляд Маши. — Привет, малая. — Она тянется через барную стойку и мягко целует ее в щеку. — Я не поняла, а где Ева? Маша привыкла к тому, что Соня приходит в бар, только если дочка остается с Ваней, но Воронов сегодня был в баре, следовательно, даже несмотря на уверенность Маши в том, что Гринёва — отличная мать, внутреннее беспокойство за ребенка всколыхнулось где-то внутри. — А Еву Юля забрала, она сегодня у нее ночует. — Гринёва пожимает плечами и вздрагивает, когда у Вороновой из рук падает стакан, который она до этого старательно натирала. — Что прости? — Маша переводит на нее взгляд наполненный удивлением и неверием в происходящее. Ну не могло случится такого, это казалось чем-то выходящим за грани разумного. — Юля захотела забрать Еву, а я решила, что не могу препятствовать этому. — Гринёва едва ли сдерживает смех, потому что то, как выглядит Маша — крайне презабавно. — Сонь, как? Как это вообще случилось? Три месяца мы не слышали о ней ничего и тут вдруг… — Мы в Москве встретились на тендере, она сказала, что хочет быть частью ее жизни и я знаю, что для Евы это тоже важно, да и Юля ее мать, в любом случае. — Вы помирились? — Маша накрывает ладонью Сонькину руку и смотрит в глаза с немой просьбой пожалуйста, не совершай ошибок, не сдавайся слишком быстро. — Нет, но тендер мы выиграли на две компании, работать нам вместе, в любом случае, так что сохранять хотя бы нейтралитет кажется не такой уж и плохой идеей. — Гринёва пожимает плечами. — Ох как же тебе тяжело, малая. — Маша шумно выдыхает, обходит барную стойку и крепко-крепко прижимает к себе Гринёву. — Соня руками сжимает ее толстовку, носом утыкается в ключицу и чувствует, как срывается на слезы. Это правда было тяжело. Быть рядом с Лебедевой и не быть с ней кажется каким-то издевательством. Соне хочется. Соне колется, но ради сохранения и себя и дочери, Гринёва обещает, что не позволит всему этому случится до тех пор, пока не будет уверена, что Юля готова. — Мне нужен какой-то шаг с ее стороны, какое-то действие, чтобы я поверила, но пока, пока я не буду подпускать ее ближе, чем на безопасное расстояние, иначе второй раз я не выдержу. Соня пьет пару коктейлей, болтая с Вороновой, которая не отходит от барной стойки. В среду вечером людей и нет почти, так что Маша может позволить себе быть моральной поддержкой для Гринёвой. Соня сидит до самого закрытия бара, потому что засыпать одной сегодня, кажется будет больно.

***

      Юля вспоминает, какого это — быть матерью. Юля чувствует себя живой, настоящей, легкой и воздушной, когда они с дочкой прогуливаются по парку.       Ева тащит ее на аттракционы. Непременно на вальс и Юля не понимает, как дочка может искреннее веселиться, если ей самой страшно крутиться в этих ракушках, но как ей можно отказать?       — А ты поедешь на море? — Ева сидит на коленях у Юли, пытаясь доковырять ложкой мороженое, которое очевидно уже закончилось и у нее это вызывало крайнее недовольство.       — На какое море?       — Ну мама сказала, что спрашивать нужно у тебя, мы едем на море на все лето, у нее там какая-то серьезная и важная работа. Ты поедешь с нами? — Ева тянется, выкидывает креманку в мусор и обнимает Юлю за плечи. Лебедева не была уверена, что она собирается делать с командировкой и думала о том, кого стоит отправить, но когда все складывается таким образом, что там будут и Соня и Ева, для Юли, очевидно, это самый лучший вариант развития событий, она должна быть там, она должна быть рядом с дочкой и любимой и может быть, Соня ее простит и обратно они вернутся уже вместе. — Конечно поеду, принцесса. — Юля целует дочку в макушку. — На целое лето? — У Евы глаза горящие, и трогательная детская улыбка надежды очень сильно топит Юле сердце — На целое лето! — Лебедева щелкает дочку по носу и вместе они продолжают прогулку по парку.

      ***

Юля возвращает дочку около полуночи следующего дня. Соня не хотела говорить Юле адрес пока, но дочка сама показывает дорогу и сама проводит Лебедеву до нужной двери. — Хорошо провели время? — Гринёва смотрит на них по очереди. — Тебе мама расскажет, я спать хочу. — Ева заходит в квартиру и тут же прячется в ванной, оставляя их наедине. «Маленькая зараза». Гринёва закатывает глаза, прекрасно понимая, чего ради дочка устроила такое показательное выступление. У Сони внутри катастрофическое желание пригласить ее на чай, потому что внутреннее желание провести вместе с Юлей как можно больше времени, гасит любые аргументы здравого смысла. — Я пойду, время позднее, вам нужно выспаться. — Юля сама спасает Соню от неоправданного риска, улыбается смущенно и робко и сдерживается, чтобы не потянуться вперед и не обнять девочку. — Да, мне пора укладывать Еву. — Гринёва кивает головой и заламывает пальцы. Так странно кажется, что она сейчас развернется и уйдет, вместо того, чтобы зайти в квартиру и лечь спать вместе с ней. — Доброй ночи. — Юля мнется и делает шаг назад. — Доброй ночи. Вернувшись домой следующим вечером, Соня видит привязанный к дверной ручке букет цветов.