ловушка

Проснувшись рано утром,все мысли Бекки заполнились памятью. Памятью о прикосновении, что жгло её ладонь. Она лежала с открытыми глазами, и ей чудился лёгкий звук её смеха. Вчерашний день отзывался в ней тихим, сладким гулом. Было страшно. Страшно, что это хрупкое счастье разобьётся от одного неверного вздоха. Но было и сладостно-сладостно до головокружения.

***

В школе Ирин тут же пристала к ней с расспросами. — Ну, и? — уткнувшись веснушчатым носом в её плечо, прошептала она. — Я видела, как вы вчера ушли вместе. Как и позавчера! Бекки почувствовала, как по лицу разливается тепло. — Мы просто шли рядом, — выдохнула она, пытаясь сохранить невозмутимость. — Просто шли, — передразнила её Ирин, подмигивая. — Да у тебя глаза горят. Осторожнее, а то сгоришь. «Уже горю»,-промелькнуло в голове у Бекки. И в этом была чистая правда. Эти совместные прогулки домой стали новой нормальностью, кислородом, без которого она уже не могла дышать. Каждый шаг по знакомому маршруту, каждое слово, брошенное в тишину между ними, было драгоценной жемчужиной, которую она бережно нанизывала на нитку своей новой жизни.

***

Выходя из школы после уроков, Бекки увидела, что её ждёт Ирин с двумя подругами из параллельного класса. Они что-то бурно обсуждали и захватив Бекки общим весёлым потоком, потащили её в сторону от привычного маршрута. Бекки, не желая быть невежливой, позволила увести себя, бросив беспокойный взгляд на то место, где её обычно ждала Фрин. Фрин стояла подальше от ворот, и её лицо, обычно живое и улыбчивое, стало вдруг отстранённым и холодным. Её взгляд был прикован к группе девушек, уводящих Бекки. Мыслей не было. Было лишь физическое ощущение-будто кто-то сжал её горло, перекрыв воздух, а на грудную клетку положили тяжёлый, холодный камень. Она видела, как смеётся одна из незнакомок, касаясь руки Бекки, и её собственные пальцы непроизвольно сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Дорога домой прошла в тумане. Она шла, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, пытаясь стряхнуть с себя этот непонятный груз, это давящее чувство, что поселилось под рёбрами. Оно было похоже на обиду, но беспричинную и всепоглощающую. В ушах стоял эхом их общий смех-Бекки и этих девушек. И этот звук причинял почти физическую боль. Оказавшись дома, Фрин не глядя швырнула рюкзак в угол. Тяжёлый, безрадостный вздох вырвался из её груди, когда она рухнула на диван.Она закрыла глаза, но под веками стояло одно и то же изображение: Бекки, уходящая с кем-то другим, и тот сжимающий комок под рёбрами, холодный и неприятный. — Опять контрольная завалила? — раздался с порога кухни спокойный голос матери. Фрин лишь мычанием ответила, зарывшись лицом в прохладную ткань дивана. — Фринкии. Что случилось? «Рассказать? — пронеслось в голове у Фрин. — А что сказать? Что я чуть не расплакалась, потому что моя… потому что Бекки пошла гулять не со мной? Это звучит так по-детски. Так глупо». Страх показаться смешной, непонятой, боролся с давящей потребностью излить кому-то эту непонятную тоску. — Да ничего особенного, — буркнула она в подушку. — Сама не понимаю, что со мной. Мама села на край дивана. — Фрин, — её голос стал мягче, настойчивее. — Тебя кто-то обидел? — мама с первого дня волновалась что в новой школе к ней будут относится как-то не так. Фрин сжалась в комок. Она молчала, подбирая слова, отсекая слишком откровенные. — Просто… — она с трудом оторвала лицо от подушки. — Был один человек. Она замолчала, проверяя реакцию. Мама молчала, терпеливо ожидая. — Точнее, есть один человек, — поправилась Фрин, глядя в потолок. — С которым мы обычно вместе ходим домой после школы. Но сегодня… сегодня этот человек шёл с другими. И мне стало как-то… неприятно. Я почувствовала… — Ты почувствовала ревность? — мягко вставила мать. Фрин вздрогнула, будто её окатили ледяной водой. Она резко вскочила, лицо пылало. — Мама! Ты что! — её голос звучал слишком высоко и обиженно. — Н-нет! Какая ещё ревность? К другу? Это смешно. Уголки губ матери дрогнули в едва уловимой, тёплой улыбке. — Или к подруге? — так же спокойно уточнила она. Воздух вылетел из лёгких Фрин. Она смотрела на мать широко раскрытыми глазами, в которых читался настоящий шок. «Но откуда….?» — Да я видела, — продолжила мать, словно отвечая на её безмолвный вопрос. — Последние несколько дней какая-то коротковолосая девочка провожает тебя до дома. Фрин опустила голову. Щёки горели огнём. Она чувствовала себя так, будто её застали за чем-то запретным . — Но мама… — её голос стал тихим, почти шёпотом. — Она всего лишь подруга. — Да, — кивнула мать, и в её глазах не было ни капли осуждения, лишь лёгкая, понимающая усмешка. — И поэтому ты каждый день задерживалась в коридоре минут на пятнадцать, чтобы успокоить дыхание, а потом заходила домой с улыбкой до ушей. От этих слов Фрин почувствовала себя ещё более обнажённой. Она сжала пальцы в кулаки, но злости не было. Была лишь полная, абсолютная растерянность. — Ну? — мама пододвинулась ближе. — Что за девочка-то? И глядя в её спокойные, любящие глаза, Фрин почувствовала, как внутренний ураган немного опускается. — Она… на год младше, — начала она медленно, подбирая слова. — Не знаю, как объяснить… Когда мы впервые встретились, у меня возникло такое ощущение, будто мы знаем друг друга всю жизнь. И потом словно прорвало плотину. Она начала тараторить, вываливая всё разом, сбивчиво и быстро. — Потом она спасла меня на кассе, когда я потеряла кошелёк, а потом я угостила её кофе, и мы… мы просто начали ходить вместе после школы. У неё… у неё очень красивая улыбка. В её объятиях… — Фрин на секунду замялась, снова покраснев, — …очень тепло. Я, конечно, побывала там только один раз, но я уверена, что в следующий раз мне будет так же уютно. Мне нравятся её короткие волосы, которые непослушно гуляют по лицу во время ветра. Её тихий смех. Её глаза… И тёплые, надёжные руки. А сегодня мне было неприятно от мысли, что, возможно, по дороге домой кто-то другой… будет держать её за руку. Она умолкла, запыхавшись. Мама смотрела на неё с широко раскрытыми глазами, в которых читался целый океан понимания и лёгкого шока. В глубине души она, конечно, всё давно поняла, но решила не торопить дочь, чтобы та сама пришла к этому. — Ну… — наконец выдохнула мать, и на её губах снова появилась улыбка. — Это определённо ревность. — Мамаааа! — взвилась Фрин, сгребая с пола свой рюкзак, будто он был виноват во всём. Её лицо пылало. — Ты ещё больше запутала меня! И она, вся красная и взъерошенная, пулей вылетела из гостиной в свою комнату, пытаясь скрыться от хаоса-хаоса из стыда, смущения и полного непонимания.

***

На следующий день Фрин поджидала у кабинета. — Сегодня я провожу тебя, — заявила она, и в голосе её звучал не вопрос, а решение. — Но… — начала Бекки. — Прошу, — мягко, но непреклонно прервала её Фрин. — Позволь мне. Они шли, и Фрин чувствовала, как внутри неё бушует ураган. Каждый взгляд на профиль Бекки, на её руки, сжимающие ремень рюкзака, на её губы, которые она вспоминала вчера-лишь подтверждали слова матери. Это осознание с ужасом заполнило все её мысли. Добравшись до дома, Фрин повернулась к ней. Каждое их прощание выходит каким-то непонятным и неловким и ей хотелось это исправить. — Твой дом конечно…. Совсем не в моём районе. Но ты же говорила , что нам по пути? — скорее не с обвинениями, а с чистым интересом спросила Фрин. — Прости, — прошептала Бекки, поднимая на неё виноватый взгляд. — Я просто… я просто хотела проводить с тобой больше времени. Признание Бекки, такое простое и такое оголённое, повисло в пространстве, не требуя ответа, но жаждая его. Мыслей не было . Был лишь смутный, тёплый импульс, идущий из самой глубины, оттуда, где таилась та самая тяжесть, что давила на грудь с прошлого дня. Этот импульс заставил её сделать шаг вперёд, сократив и без того маленькое расстояние. Она наклонилась, и её движение было лишено всякой грации-лишь порыв, чистый и неуверенный. Мягкие губы коснулись щеки Бекки в нежном, стремительном и бесконечно стыдливом прикосновении. Фрин отпрянула так же резко, как и двинулась вперёд, будто обожглась. Кровь ударила в лицо, заливая щёки густым, стыдливым румянцем. Она не могла смотреть на Бекки. Её взгляд упал куда-то на её плечо, на складку куртки, куда угодно, лишь бы не встречать её глаза. — Я… — голос сорвался, стал тихим. — Мне… пора. Она не помнила, как развернулась и почти побежала, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а в ушах стучит одна-единственная, безумная мысль: «Что я наделала?»