Лишь бы не снилось

      Громкий, сухой кашель нарушает ночную тишину квартиры, а затем раздается шорох и Риндо поднимает голову от подушки. Он кое-как открывает воспаленные от температуры глаза и оглядывается, но в комнате так темно, что ничего не видно на расстоянии вытянутой руки. Младший Хайтани тяжело дышит, когда приступ кашля заканчивается и прикасается ладонью к своему лбу, пытаясь понять, насколько все плохо. Кожа горячая, да и все тело ощущается словно нагретым под палящим солнцем.       Но знобит его так, как будто он стоит один посреди широкой улицы и его насквозь продувает холодным, почти что ледяным ветром. Риндо встает с кровати, слегка шатаясь. Было бы очень кстати сейчас опереться о чью-то руку, ну, или хотя бы включить свет, чтобы не упасть, но он идет сам, наощупь находит ручку двери – угадывает ее в темноте почти сразу, и выходит из комнаты.       В квартире очень холодно, или это все ему кажется из-за болезни? Младший Хайтани не помнит, когда он в последний раз так сильно простывал. Почему простыл на этот раз – тоже не помнит. На кухне чуть светлее, чем в комнате: здесь окно не закрыто наглухо тяжелыми шторами. Риндо подходит к одному из ящиков, открывает и ищет дрожащими пальцами таблетки – жаропонижающее, обезболивающее, что угодно, лишь бы ему стало лучше.       Таблеток в этом ящике нет, и он открывает следующий, а потом еще и еще, переходит на верхние полки. Кашель накатывает снова и как будто душит. Младший Хайтани сгибается, кажется, что ему кто-то легкие сдавливает, не давая свободно, без этой тупой боли вдохнуть. Риндо устало стонет, опускает локти на полированную столешницу и левой рукой зарывается в волосы, длинные пряди которых неприятно начинают липнуть к взмокшей шее – он устал, пока шел сюда.       Сил нет ни что. Он собирается уже бросить свои безрезультатные поиски и пойти обратно лечь, но стоит ему только представить, что будет и дальше маяться, просыпаясь каждые полчаса от приступа кашля, снова тянется рукой к полкам. Спустя несколько минут все же удается найти упаковку; если он правильно помнит, это жаропонижающее, что, в целом, уже очень неплохо. Надо бы еще выпить чего-то горячего, но он ограничивается стаканом воды и возвращается обратно.       На полпути понимает, что воду нужно было взять с собой, и медленно разворачивается. Донести бы ее еще, эту кружку…       Свет в коридоре он оставляет, чтобы в спальне не было так безнадежно темно. То ли таблетка начинает действовать, то ли дорога обратно окончательно лишает его последних сил и возможности держать себя в руках, но когда он появляется в спальне, аметистовые глаза, болезненно-воспаленные, пробегаются по кровати и окну напротив, останавливаясь на небольшом столике.       – Ненавижу, – тихо и пугающе твердо говорит Риндо в тишину квартиры, а потом срывается на крик, швыряя стакан с водой в стену. – Ненавижу тебя!       Он опускается на пол там же, где и стоял – с опущенной головой и мелко дрожащими плечами. Пальцы, слегка мокрые от попавшей на них воды, тоже дрожат. На пол рядом с ним что-то капает; младший Хайтани запоздало понимает, что это его собственные слезы. В спальне на несколько минут воцаряется тишина – ни звука, ничего. Риндо плачет беззвучно, а хочется, как в детстве: громко рыдать, вытирая лицо рукавом порванной толстовки, и чтобы…       Он встает и подходит к столику, на котором стоит одна-единственная фотография. Раньше младший Хайтани постоянно бросал там то телефон, то часы, то вещи какие-то, но сейчас он не хочет, чтобы там было что-то еще.       – Ненавижу, – снова повторяет Риндо, вглядываясь в фиолетовые глаза брата, что смотрит на него с фотографии со снисходительной улыбкой. – Ты обещал мне быть всегда рядом. И что теперь?!       В ответ только все та же звенящая тишина, от которой младшему Хайтани выть хочется. Первое время он включал в квартире музыку так, что стекла в окнах звенели. Сам себя за это ненавидел, но просто не мог вынести этой пустоты, к которой не привык. Еще боялся себе признаться, что ему страшно: когда на фоне не звучал чей-нибудь голос, Риндо оставался один на один со своими мыслями, а это было хуже любого ночного кошмара.       – Ты меня предал, – запальчиво шепчет он, а аметистовые глаза горят не то злостью, не то отчаянием. – Бросил одного. А я не умею быть один! Я, блять, не знаю, что мне одному делать, ты об этом подумал?!       Хайтани хочется швырнуть фотографию куда-нибудь в стену, вдогонку к стакану воды, осколки которого лежат возле кровати, но он не может и поэтому ставит ее на место. Аккуратно и бережно, а руки начинают дрожать сильнее.       – Ни о чем ты не думал, – бросает Риндо, отходя на шаг, и с издевкой в дрожащем голосе продолжает. – Старший брат, называется. Ненавижу.       Слова срываются с губ – едкие и злые, а сердце заходится от боли и младший Хайтани чувствует, как по щеке снова бегут слезы. Он уже давно не в том возрасте, чтобы мечтать о том, что его прижмут к себе и пожалеют, пообещав, что все будет хорошо, но Риндо все равно: он отчаянно хочет сейчас именно этого. Какая разница, насколько он взрослый и сколько ему лет, если он, блять, не справляется?!       Младший Хайтани возвращается к кровати и садится, прикрывая глаза. Мысли вязкие, мрачные и темные, как эта комната сейчас; они отравляют изнутри, заставляя вновь и вновь переживать, прокручивать все в голове. Он и правда хотел бы знать, о чем думал Ран в момент, когда бросил короткое «Беги» и одним сильным движением оттолкнул его за тяжелую металлическую дверь, навсегда отрезая их друг от друга.       Риндо бежать не хотел: он орал и вырывался, пока его не оттащили в сторону длинного, едва освещенного коридора, насквозь пропахшего сыростью и плесенью. Потом панель возле двери, которую заблокировал Ран, мигнула красным светом и разлетелась от взрыва; ее тут же выбили и в проеме, из которого валил едкий дым, показались несколько человек. На этот раз младший Хайтани не сопротивлялся и бросился бежать к выходу, потому что на миг пролетевшая мысль о том, что дать им убить себя сейчас – значит перечеркнуть то, что Ран для него сделал, заставила его сорваться с места.       В тот день все пошло не по плану. Брат нервничал с самого утра, что было на него не похоже: обычно даже в самые напряженные моменты он умудрялся, как и когда-то давно, сохранять способность спокойно оценивать ситуацию. Потом младший Хайтани не раз думал, что Ран что-то чувствовал, но никто из них не мог знать, что произойдет через несколько часов, когда они приедут в здание офиса Камуи.       Конфликт между группировками из стадии офисных переговоров и устных договоренностей не раз обещал перейти в открытую войну, но если раньше все вопросы удавалось решить более-менее мирным путем, сейчас терпение стремительно заканчивалось с обеих сторон, яростно не желавших уступать друг другу ни территорию, ни деньги. С решением Майки положить этому конец были, разумеется, согласны все. На подготовку ушло несколько дней; в офисе Камуи были документы, которые представляли большой интерес для Бонтен, и оба Хайтани шли именно за ними. Казалось, план продуман до мелочей: они имели доступ ко всем камерам и плану здания, знали, сколько и где будет человек, чем вооружены. Когда вместо эффекта неожиданности они получили выстрелы со всех сторон, причем это был не беспорядочный панический огонь, а вполне организованное нападение, стало ясно, что их ждали.       И ждали везде: даже понимание, куда и как отступать не помогло. Риндо стоял, прижимаясь спиной к тяжелой двери, на которой висела панель с кодовым замком, и думал о том, что умирать придется быстрее, чем он планировал. Ран, судя по взгляду, брошенному на младшего, подумал ровно о том же, и шагнул к нему, как будто собирался что-то сказать.       Но в этот момент заговорила рация, молчавшая все время до этого: скорее всего, связь в здании глушили. Младший Хайтани выхватил ее и нажал на кнопку. Хаджиме, в голосе которого звучала неподдельная паника, прокричал, что код от двери – 194628, что за ней – единственный не перекрытый выход и что их камеры наконец показали реальную картинку происходящего в здании.       – На этаже, где вы сейчас стоите, их человек тридцать, не меньше, – срывающимся голосом произнес Коко. – Заблокируйте дверь, как только выйдете и бегите вниз как можно быстрее – вам с ними не справиться!       Оба Хайтани это прекрасно понимали. Они были не одни, рядом стояли еще около десяти человек, выживших и сумевших сюда добраться. Когда Риндо ввел последнюю цифру кода, панель щелкнула и замок открылся. Младший Хайтани кивнул своим людям – трое бросились в коридор, а он оглянулся на брата, неизвестно почему замершему на месте.       Вдалеке раздались выстрелы, со стены посыпалась штукатурка и краска. Потом голос брата произнес: «Беги». Запах пыли, грохот, крики – все перестало существовать, когда родные руки вытолкнули его за дверь с такой силой, что Риндо отлетел в противоположную стену.       Прежде чем младший Хайтани рванулся к двери, автоматический передатчик из панели произнес, что она вновь заблокирована. Риндо заорал так, что казалось, его полный отчаяния крик сотряс все здание, а потом его оттащили в сторону выхода. Дверь взорвали минут через семь; но даже эти несколько минут дали шанс выбраться живыми.       Когда они шли туда, Риндо знал, насколько все это было опасно и чем могло закончиться. А еще он знал, что старший брат, сколько Риндо себя помнил, обещал ему всегда его защищать и быть рядом.       На похоронах младший Хайтани стоит бледный, как призрак. Когда Хаджиме подходит к нему, чтобы сказать слова сочувствия и поддержки, Риндо вдруг поднимает на него взгляд, полный мучительной, невыносимой боли и произносит:       – Я… я ему сказать не успел…       Что именно сказать, Хаджиме не спрашивает, но догадывается. Он не раз видел, как смотрел на брата Риндо, как жадно ловил каждое движение и жест. Вмешиваться в чьи-либо отношения и пытаться что-то выяснять было не в привычках Коко, поэтому он никогда не пытался в этом разобраться. Но слова младшего Хайтани подтвердили смутные догадки и предположения, что Риндо чувствовал к брату что-то большее, чем просто родственную привязанность. Хаджиме чувствовал себя ужасно, но в тот момент ему показалось, что чужое отчаяние можно было практически руками потрогать – настолько оно было сильным.       Переубедить Риндо в том, что он не виноват в смерти брата с трудом, но удалось, а вот что касалось его так и не высказанной любви…       Риндо смотрел в потолок, на котором от открытой двери тянулась полоска света и чувствовал, как отключается. Наверное, действовала выпитая таблетка, но он не хотел закрывать глаза, потому что тогда перед веками появлялись сны – и как же он хотел видеть вместо них кошмары! Но яркие образы и картинки, где неизменно был старший брат – живой, улыбающийся и любимый, доводили его до срывов и истерик. Он пробовал пить снотворное в больших дозах, надеясь, что хотя бы так сможет спать без снов, доставал другие таблетки, но не помогало ничего.       Если бы можно отмотать время назад на месяц, год, два, десять – Риндо бы признался брату, что любит его. Любит до мурашек по всему телу, до дрожи, до безумно сильного желания быть рядом постоянно. Ему никто и никогда больше не был нужен: младший Хайтани еще в тринадцать понял, что лучше старшего брата в мире нет никого. Ран казался ему идеальным; если в себе Риндо периодически находил какие-то изъяны, то старший Хайтани был живым воплощением всех его мечтаний.       Он понимал, что его чувства вряд ли можно назвать правильными. Никто не объяснял, можно ли вообще применять к любви подобное определение и решать, что правильно, а что нет, но отчего-то Риндо знал – о его чувствах никому знать не нужно. Так будет… безопаснее, что ли? Повзрослев, он понял, что был прав: все вокруг любили не так, как он. У друзей были девушки, у знакомых девушек появлялись парни, а Риндо почему-то обводил взглядом фигуру брата и думал, что, наверное, Ран очень хорошо целуется.       Один раз даже удалось проверить. К своему стыду и ужасу, младший Хайтани даже этого не помнил. Он пришел от друга только в четыре утра, пьяный настолько, что брат не понял, как тот на ногах стоять умудрялся.       – Как спалось, Рин? – улыбается старший, когда Риндо появляется на кухне к обеду – сонный, растрепанный и все еще не особо обладающий способностью думать.       – Не спрашивай, – простонал тот и упал в кресло. – Дай что-нибудь от головы, а… Сейчас расколется.       Ран все так же мягко улыбается и достает с верхней полки небольшой контейнер. Щелкает крышкой, быстро пробегается по ряду упаковок и достает нужную; потом берет кружку и подходит к брату уже с таблетками и водой. Ставит, и потрепав младшего по волосам, возвращается на свое место.       – Спасибо… Кошмар какой-то… Что вчера было?       – Где именно, у друзей или дома?       – Ну, хотя бы дома. Я опять в прихожей растянулся, да?       – Не совсем, – взгляд у Рана почему-то меняется. – Ты пришел ко мне, Рин.       Младший Хайтани замирает с кружкой в руке, чувствуя, что сейчас, скорее всего, ему озвучат не очень приятные новости.       – Да? – нервно хихикает он. – И что дальше?       – Ты сказал, что не собираешься спать у себя и что тебе скучно, – осторожно произносит Ран. – Потом... потом ты сказал мне, что хочешь кое-что сделать. Честно, Риндо, я ожидал чего угодно, особенно если учитывать состояние, в котором ты был. Но ты начал меня целовать.       Младший Хайтани вспыхивает моментально, едва не роняет из рук кружку с водой и смотрит на брата огромными глазами.       – Я… Что?!       Ран смотрит в ответ внимательно, словно старается что-то для себя уловить и понять. Он не отвечает – ждет, когда Риндо сам продолжит. А Риндо почти что трясет от стыда и волнения, потому что это дикость и бред! Он так долго думал и мечтал о том, каково это – целоваться со старшим братом, а в итоге полез к нему пьяный?!       – Извини, – выдавливает он, отводя глаза. – Ран, я правда ничего не помню. Прости, я… Я, наверное, на пьяную голову перепутал тебя с Наоми… Мы с ней весь вечер… Ну, сидели, а потом я домой пришел, ну и…       Риндо не смотрит в лицо брата, и поэтому не видит, как гаснут фиолетовые глаза, в которых появляются сожаление и разочарование. Младший Хайтани, продолжая извиняться и врать – откровенно врать, ведь никаких девушек он не хотел и не трогал, сбегает с кухни, оставляя брата в одиночестве.       Потом еще долго закапывает себя мыслями об этом, ведь как можно было настолько глупо спалиться и подставиться! Ран, спасибо ему за это, про произошедшее никак не напоминает, хотя Риндо ожидал подколов и насмешек. Оба делают вид, что ничего не произошло, и со временем все стирается и забывается.       Вокруг старшего Хайтани постоянно вьются девушки, мечтая заполучить себе его внимание хотя бы ненадолго. Риндо ревнует, тщательно скрывая свои чувства, окончательно убеждаясь в том, что они – не те, которые можно открыто демонстрировать в обществе. Успокаивает то, что в каком-то смысле Ран всегда будет принадлежать ему, ведь в конце концов, они братья, и никакие будущие отношения одного из них этого факта не изменят.       Они есть и всегда будут друг у друга. Старший Хайтани объясняет это младшему с детства, продолжает доказывать теперь, когда они уже не дети, за спиной несколько десятков человек и Роппонги, который теперь принадлежит им двоим. Рану все равно, сколько Риндо лет: он будет защищать, оберегать и заботиться о младшем. Тот отвечает тем же, но отношение Рана – оно другое; младшему Хайтани иногда кажется, что он единственный, к кому брат испытывает подобное чувство.       Он иногда хочет попробовать признаться снова, точнее, признаться впервые, потому что тот поцелуй по пьяни даже признанием не назовешь. Но каждый раз что-то заставляет отступить, передумать, отойти на шаг назад. Риндо думает, что это странно – не бояться лезти в драки и убивать, зато бояться признаться в своей любви к брату. На этом слове он всегда спотыкается. Кто знает, как может отреагировать старший! Сейчас Риндо понимает – ему все равно, даже если бы Ран сказал бы ему, что он ненормальный, больной или что-то еще в этом роде. Даже пусть бы кричал на него или… Или да, может даже избил бы. Да и пусть бьет! Риндо бы выдержал. Он все бы выдержал и стерпел, кроме того, что в итоге остался один.       Столько всего меняется в их жизни, и младший Хайтани, следя за тем, что происходит вокруг, как-то пропускает момент, когда Ран из худого парня с всегда аккуратно заплетенными косичками вырастает в красивого до невозможности мужчину, один взгляд на которого заставляет Риндо сгорать от желания снять с брата все эти его ненужные на взгляд младшего дорогущие костюмы и раздеться самому, чтобы им ничего не мешало наслаждаться друг другом. Ран не может не покорять своей внешностью; своим отношением к Риндо – неизменно внимательным и заботливым, сводит его с ума.       Они оба все так же не в отношениях, объясняя себе и остальным это тем, что не с их образом жизни и деятельностью связывать себя с кем-то чувствами. А редкими домашними вечерами Ран засыпает на коленях у брата под какой-нибудь фильм, который на самом деле ни один из них не смотрит, потому что Риндо, внутренне замирая, перебирает короткие волосы старшего Хайтани пальцами. Взгляд неотрывно на экране, но все, о чем он думает – губы брата, вкус которых он очень хочет почувствовать. Ран лежит, наслаждаясь прикосновениями родных рук и прикрывает глаза, мечтая завалить брата на этот диван и сделать его наконец своим.       Наконец, Риндо решается. Но и тут ищет подходящий момент, потому что эта так не вовремя намечающаяся разборка с Камуи путает все его изначальные планы. Все меняется так быстро, а потом он слышит короткое «Беги» и на этом жизнь заканчивается.       То, что происходит с ним сейчас, младший Хайтани никогда бы не назвал жизнью, потому что для него это ад на земле. Умереть хотелось так сильно, что мысль о том, чтобы застрелиться, ему не казалась странной.       – Ран бы этого не хотел, – говорит ему однажды вечером Хаджиме и уходит из кабинета. С чего вдруг он это озвучивает, Риндо не знает – они разговаривали совершенно о другом. Но сказанное заставляет задуматься.       Наверное, брат действительно бы не одобрил подобное решение. Он столько раз его защищал, вытаскивал из казалось, безвыходных ситуаций и спасал его жизнь иногда ценой собственного здоровья… Теперь вот еще и ценой своей жизни.       В тишине комнаты снова раздается крик.       Ему очень хочется отключиться, чтобы хотя бы какое-то время ничего не чувствовать, не думать и не вспоминать. Риндо идет на кухню, достает таблетки снотворного, выпивает и возвращается в спальню. Его снова начинает трясти, и он закутывается в одеяло, чтобы согреться, понимая, что ему это вряд ли поможет. Все равно.       Лишь бы не снилось, что они счастливы.       Лишь бы только не снилось, как в тринадцать лет он признается Рану в своих чувствах; как он отвечает взаимностью и все эти годы они любят друг друга. Любят искренне, целуются жадно и долго, словно им всегда друг друга мало, словно мира вокруг не существует – есть только они одни.       Лишь бы не снилось, потому что просыпаться после такого – холодно, больно и до ужаса одиноко.