Кровью и солью

      Пубертат — страшная вещь. Такемичи готов поставить отпечаток лапы, если кто-нибудь решится написать данную фразу на грязи в пределах его досягаемости.       Точно! Грязь!       Лис свернул в сторону лужи, которую до этого хотел обойти. Пришлось вазюкаться аккуратней, чтобы не загреметь в воду. Одно дело — пытаться сбить запах за счёт грязи, и совершенно другое — продрогнуть до костей, будучи мокрым. К тому же после купаний нестерпимо хотелось отряхнуться и выливаться. Запах эти действия точно не уберут, а лишь усилят.       Проползя спиной и брюхом по тёмной слякоти в последний раз, Такемичи пружиной взвился вверх и приземлился, распушённый как белка. Сделал круг, обнюхивая себя. Станцевал небольшой танец победы, посчитав себя очень умным, и, припав на передние лапы, отправился к цели, то и дело слегка подпрыгивая от нетерпения. Белки и птицы, следящие за ним с веток, склоняли головы набок и вытягивали мордочки, наблюдая необычное зрелище. Лисы в эту часть леса заходили нечасто. А если и бывали, то шли, пригнувшись к земле и часто нюхая воздух и землю, вычисляя опасность. Чаще сюда приходили волки, но и они останавливались, дойдя до кромки леса, за которым дальше шла открытая местность.       Луг.       Пастбище.       Фермерские угодья.       Лис же, дойдя до границы света и тени, не остановился, но свернул, продолжив свой приплясывающий забег по самой кромке, откуда можно было видеть, как мужчина загоняет с помощью пса овец обратно в загон.       Нет, ну какой же он умный! Только он мог такое придумать: прийти тогда, когда обе опасности заняты делом. Это он молодец. Прочие пробирались на ферму тогда, когда добыча гуляла по лугу и пёс был настороже, или когда ночью овцы уже были в загоне, а хозяин уходил в дом. Ошибка первого выбора — пёс реагировал быстро. Второго — в доме у человека было ружьё и за порог он выходил с ним в руках.       Но Такемичи не будет их стыдить. Нет-нет-нет, он понимает. Прекрасно понимает! Кушать хочется всем, так что хищники выбирали оптимальный вариант. И предложи он им вылазку в то же время, которое подгадал для себя, ему пришлось бы тут же уносить ноги, пока его самого, такого умного, не загрызли. Это был бы поистине глупый поступок! И предложение глупое, да. Потому что Такемичи пришёл сюда не за овцами. Нет-нет, овцы ему, конечно, тоже интересны, но он обратит на них внимание тогда, когда фермер снимет с них эту броню-облако, через которое ни придушить толком, ни разодрать зверюшку не получалось. А вот получить копытами в лоб точно удастся, и заполнить всю глотку воняющими клоками тоже. Одни минусы. А Такемичи искал плюсы.       Один, вот, собственно, и нашёл. И к нему-то и бежал через столь большое пространство, поглядывая то и дело назад, проверяя пса и человека: не заметили ли?       Период взросления, как он уже упоминал ранее, был просто ужасен. Но не по причине своего появления в жизни как такового, а потому что в прошлом году Такемичи остался совсем без партнёра. Всех лисиц разобрали более сильные, более смелые, более старшие. Такемичи только и мог, что слушать возню из пещер, где пары переживали гон с течкой. Он помнил, как чесалось его тело и как он гавкал в сторону луны, пытаясь уподобляться стойким волкам. Те в одну из ночей даже вышли на место, где он сидел: обнюхали, вылизали и аккомпанировали его недовою, подхватывая низкое «ваф» и превращая в восхитительно звонкое «вау-у-у». Для «у-у-у» у Такемичи была не совсем подходящая глотка, а тот звук, что он мог таки растягивать, заставлял волков прижимать уши, переходя на рычание или скулёж. Так что лис тявкал, а волки выли, составляя компанию одинокому зверю.       Когда же, через несколько дней, весна вошла и в их стаю, одна из самок пожелала лису помочь, но тот шарахнулся от неё, тявкнул и убежал. Бежал достаточно далеко, так как за ним решили сигануть следом, и, благодаря той погоне, он впервые зашёл на столь отдалённые территории, где пролегала граница жителей леса с созданием цивилизации. Фермером.       От скуки Такемичи стал чаще заглядывать в это место. Мучимый гоном, он катался из стороны в сторону, наблюдая за хозяйством человека. За домом, в котором тот жил, за сооружением подле загона, куда овцы прятались при дожде, за псом. Последний также подметил для себя чужака, и время от времени поглядывал в его сторону. Когда лис двигался уж слишком резко, предупреждающе лаял. Несколько раз пытался к нему подойти, но Такемичи тут же сбегал в лес. Пёс в такие моменты утыкался носом в траву, по которой каталось лесное создание, фыркал, мочился, и уходил к стаду. Из-за его резкого запаха Такемичи то и дело приходилось менять наблюдательный пост.       В один день, устав от однообразной картины, он решил посмотреть на всю ферму и пошёл по лугу, подальше от стада, в сторону тарахтелки. Пёс тогда на него среагировал и пошёл следом, не позволяя чужаку подойти к чему бы то ни было слишком близко. Так они и обошли владения фермера по окружности. Такемичи не смог рассмотреть ничего особенного, даже до огромной шумной штуковины не добрался. Когда он пытался сделать шаг ближе к заинтересовавшей его вещи, пёс приподнимал верхнюю губу, демонстрируя два ряда больших острых зубов. Такемичи сначала пугался, потом просто отходил, дуясь от зависти. У него-то клыки куда меньше будут. Да и он сам… меньше — пёс его раза в два больше. Такемичи благодарил свой рост лишь за то, что был куда более вёртким. Вёрткость-то ему и помогла, когда он отважился на ещё одну вылазку.       Летом выходить к лугу было для него слишком жарко, так что в следующий раз лис с псом увидели друг друга только осенью. Сезон спаривания давно миновал, потому лис вёл себя куда как спокойнее. И обдуманней.       Когда пёс заметил вторженца, тот был уже далеко. С пару секунд разрываясь между ним и стадом, пёс первым делом решил собрать стадо кучнее, а уже потом припустил в сторону, куда побежал лис.       Такемичи успел пробраться довольно глубоко во владения человека. Оказывается, помимо овец, тут были и другие животные. Не такие огромные как лошади или коровы, что паслись на другой стороне фермы, но также спокойно разгуливающие. Такемичи успел снюхаться с одним из таких и послушать удивительно приятный бархатный звук, исходящий как будто бы из всего животного целиком, когда услышал приближение пса.       Дёрнувшись в сторону, Такемичи услышал шипение его нового друга, и, не оборачиваясь, погнал к лесу прямо через постройки. Один раз он спутался и свернул не туда, однако сумел избежать цепких зубов, выбравшись из тупика благодаря кучам каких-то вещей и коробкам.       Во второй раз он на краткий миг потерял путь из-за звонкого лисьего лая. Извернувшись, аки змея, лис вновь избежал захвата охотника, и некоторое время держал направление бега в сторону, откуда услышал сородича.       За поворотом, прилегая к одному из домов, находился вольер с будкой. С лисом — Такемичи глубже вдохнул запах — с лисой у сетки!       Удивлённо тявкнув, Такемичи пронёсся мимо, подгоняемый рычанием и шумным дыханием пса. Пара секунд — и вот они уже летят через поле по грядкам, а затем по лугу в сторону сбитого в кучу стада.       Не чуя под собой лап, лис каким-то невероятным образом прыгнул высоко-высоко и дальше побежал прямо по спинам животных. Те заблеяли, начали расходиться в разные стороны, но он всё равно нёсся по ним, как по камням, выступающим над водой быстрой реки. Пёс бежал следом, и овцы расступались перед ним, пугаясь громкого лая. Всё это брожение ещё сильнее мешало бежать Такемичи, потому в какой-то момент ему также пришлось спрыгнуть на землю и нестись меж овец, боясь получить удар задней ногой от кого-то или быть зажатым между крупными тушами.       Последнюю овцу он перепрыгнул. Пёс, не отстающий от него ни на ус, перемахнул следом.       И так их погоня продолжилась до самого леса и даже чуть-чуть вглубь, пока Такемичи не скрылся в колючем кустарнике и оттуда, ползком, принялся скользить меж множества мелких ветвей дальше. Пёс лишь раз попытался его цапнуть в укрытии, сунув туда морду и клацнув зубами в какой-то шерстинке от кончика хвоста лиса. Тот стегнул загонщика по носу, заставив отфыркиваться, и через несколько мгновений хвост с белым кончиком исчез в тёмном лазу, вслед за хозяином.       Более в том году лис к лугу не выходил. Пёс не видел его даже зимой, когда хищники леса особенно голодны, а потому решил, что достаточно напугал чужака, и перестал ожидать, что тот снова явится.       А Такемичи, такой умный-преумный лисёныш, всего лишь ждал, когда придёт время. И дождался.       В эту весну всех лисиц опять разобрали более лучшие представители вида, потому Такемичи, куда менее опечаленный, чем в прошлом году, подкрепившись, пошёл туда, где таилась ещё одна кандидатка на спаривание.       Тот самый плюс, что нашёл для себя во всём этом ужасе бытия Такемичи.       Решив повторить свой прошлый маршрут, чтобы случайно не заплутать в этом хаосе построек, потеряв время и шанс понапрасну, Такемичи двинулся в отстроенный людьми лабиринт.       До сокровенного поворота оставалось всего ничего, и Такемичи вновь стал приплясывать. Он заранее подготовил себя к тому, что лисица может оказаться самым обычным зверьём, ведь других человек вряд ли будет держать на улице в клетке. Конечно, хотелось бы провести свой первый раз с себеподобным, но и обычная животная самка сгодится. В его ситуации выбор, по сути, без выбора. В конце концов, не беседы же он идёт к ней выстраивать? Вполне нормально удовлетворить свои низменные животные потребности в компании такого же низменного животного, подверженного схожему с его недугу.       Внизу всё вдвойне запульсировало и зачесалось, когда Такемичи увидел лисицу, прильнувшую к сетке. Она его слышала и заранее подобралась ближе, желая узнать, кто же направлялся в её сторону. Такемичи подошёл и замахал хвостом прежде, чем вдохнул как следует воздух.       Пахло лисицей.       И…       И всё.       Такемичи в непонимании опустился и стал обнюхивать её всю. Та поднялась на задние лапы, припав передними к прутьям и завиляла хвостом в ответ. Её поза облегчила лису доступ к запаху, что должен был пропитать собой весь низ живота.       Запах течки.       Которого не было.       Что за ерунда?       Лиса опустила передние лапы и припала на них, показывая, что готова играть. Тявкнула. Завиляла хвостом. А Такемичи отступил прочь. Он не понимал, как это может быть, но от лисы не чувствовалось запаха самки. То есть, он понимал по запаху, что она — это она. Но при этом главного компонента не доставало, из-за чего «она» превратилась в «оно». И «оно» ни капельки не было обеспокоено весенними метаниями, кои присущи всей живности. Этой лисе — взрослой лисе — были интересны лишь игры, как будто она осталась лисёнком.       Такемичи сел и опустил уши. Получается, что всё было зря. Ради того, чтобы избавиться от этого кошмарного зуда, он был готов спариться даже с обычным животным. А то оказалось то ли больным, то ли изувеченным, то ли недоразвитым.       Лис был опечален. Он-то считал, что хорошо придумал с тем, чтобы прийти сюда за той, которую у него точно не отобьют, а оказалось, что у людей странное всё. Даже лисы.       Может быть, и он сам станет странным, если пробудет здесь достаточно долго, а этого было нельзя допустить. Он помнил, как подобные ему иногда таки уходили к цивилизации. И где они теперь? Ни один из них не вернулся, и это пугало. Потому они с сородичами продолжали держаться в лесу, куда люди редко захаживали. И личина их была оттого куда больше приближена к зверю, нежели к человеку. У волков вот, например, было не так. И потому Такемичи не стал с ними связываться, когда одна из них предложила себя.       Они же во время спаривания совсем лысые, как будто смертельно больны! Подобно скользким камням в ручейке, у них почти не за что зацепиться, не ранив при этом до бурых борозд. И это кошмарно!       Горюя о том, как жестоко обошёлся с ним мир, лис поднялся и собирался пойти до леса тем же путём, каким явился сюда, но, услышав мурлыканье, обернулся.       Он понял, что возле соседнего здания тёрлось то самое необычное маленькое животное, кое он заметил в прошлую свою вылазку. Но прежде взгляд лиса наткнулся на огромного пса, лежащего со скрещенными передними лапами в тени дома. И уж только потом он отметил, что о пса потирается знакомая морда, издавая те самые приятные низкие звуки, какие ещё могла издавать тарахтелка людей, если находиться от неё достаточно далеко.       Пёс открыл пасть и зевнул. Всё это время он был здесь и следил за Такемичи. Такемичи же, видя этого пса впервые, надеялся на то, что раз он ранее никогда его не встречал, да и сейчас тот лежит, то это значит, что вторая собака человека ужасно ленива, а потому уйти отсюда он сможет вполне целым.       Главное, успокоиться и перестать топорщить шерсть, которая сама по себе встала дыбом от страха, превратив лиса в тёмный меховой шарик. Пушистый, но очень грязный.       Сделав первый шаг ра пути к побегу спиной, Такемичи удостоверился в том, что пёс продолжает лежать, пусть и не отводит взгляда. Вероятно, лис — самое интересное, что пёс видел за последнее время, потому он, не смотря на лень, не отворачивается и не погружается в дрёму. Второй шаг лис также сделал спиной. Пёс смотрел на него, а сбоку в него тыкалась маленькая мордочка мурлыкающего существа. Тот даже не рыкнул в сторону надоеды, настолько, решил Такемичи, ему всё равно. На третьем шаге пёс моргнул и наконец отвернулся, словно потерял интерес.       Лис выдохнул, успокаиваясь и, развернувшись к миновавшей опасности задом, потрусил к выходу.       Две секунды спустя он понял, что снова допустил оплошность, решив расслабиться. Пёс нагнал его так быстро, что Такемичи даже не успел дёрнуться или сорваться на бег, как был придавлен к земле и схвачен за холку.       Первым желанием было сжаться и заскулить, прося пощады. Вместо этого Такемичи, перебарывая себя, зарычал и вцепился лапами в землю, будто его пытались от неё оторвать. Пёс зарычал в ответ и, продолжая держать лиса за холку, заставил ткнуться носом в траву.       Пойман.       Повержен.       И как только человек закончит возиться с овцами, он подойдёт сюда, и тогда лису конец. Его либо убьют, после чего человеческие женщины будут носить его мех на плечах, либо посадят в клетку и он станет таким же, как эта бесполая самка, ради которой он сам себя завёл в эту ловушку.       Вспомнив о человеке, лис занервничал ещё больше, отчего пёс сдавил его посильнее. В тот момент Такемичи решил, что у него нет иного выхода, кроме как перевернуться на время, а потом, выйграв время, бежать со всех ног. Переворот позволит ему стать чуть больше собаки, и это должно, если не напугать, то ввести ту в оцепенение. И за это время Такемичи кинется к лесу.       Рыкнув и со всей силы толкнувшись вверх, лис смог дать себе пространство для манёвра. Вторая личина сменила животную и, переметнувшись с живота на спину, Такемичи сумел столкнуть с себя пса. Миг, и он уже на ногах — разводит в стороны руки, чтобы казаться ещё больше и злее.       Пёс не пугается и не застывает с непонимающей мордой. Вместо этого он как будто бы хмыкает, и вот перед Такемичи расцветает гигант. Вот теперь страх и ступор присутствуют, но, увы, именно у того, кому нужно бежать. И потому человек, коем обратился пёс, беспрепятственно сокращает расстояние меж ними во второй раз и хватает недочеловека за нечто среднее, между рукой и лапой животного.       — Так даже лучше, — произносит он слова людской речи и наваливается на Такемичи во второй раз, пригвождая к земле.       Страх заставляет сердце заходиться как бешеное. Грудь часто-часто поднимается и опадает. Уши выворачиваются назад и прижимаются к голове. Хвост бешено бьётся о переплетённые ноги.       Такемичи открывает пасть на человекоподобном вытянутом лице, показывая множество острых зубов. Его противник теперь не может похвастаться таким же богатством, однако от его улыбки-оскала всё равно делается дурно.       — Шшш, — произносит пёс-перевёртыш. Но Такемичи не думает, что ему следует успокоиться. Он дёргается ещё раз. А потом решает, что сможет вырваться, если вернётся к изначальному облику, но его пленитель, будто предчувствуя это действие, разводит его руки в стороны. И теперь, если Такемичи решил обернуться лисом, ему не избежать переломов.       Плохо-плохо-плохо! Как плохо!       — Ты не похож на меня, — произносит непонятную тарабарщину на человеческом языке пёс-перевёртыш. — Ты умеешь говорить?       Такемичи глухо рычит, угадывая по интонации, что его всё ещё пытаются успокоить.       — Ты меня не понимаешь, — тут же приходит к выводу пёс. — А жаль. Здесь так редко можно с кем-то поговорить. Веришь ли, но с людьми достаточно скучно. Даже с животными проводить досуг интереснее. Встретил, вот, благодаря этому сегодня тебя.       Рычание.       — Я знал, что ты сюда рано или поздно заглянешь. Видел тебя осенью, когда ты играл в догонялки с шавкой хозяина.       Рычание.       — Тогда я подумал, что ты обычный, как он. Сейчас я рад, что это оказалось не так. Но от этого мне кажется ещё более диким то, что ты хотел спариться с обычной лисой. Вы все в лесу такие дикие? Для вас не имеет значения, разумно ли существо, что вы сношаете?       Такемичи перешёл на ворчание, что на языке его сородичей значило просьбу выпустить из захвата. Подобный тон использовали, когда игра-драка зашла для одного из участников дальше, чем тому бы хотелось. Для Такемичи происходящее не казалось игрой, но вот пёс-перевёртыш мог думать иначе, а потому лис решил начать с малого. Просьбы.       Над тем, что он не мог серьёзно воздействовать на противника, он старался не думать. Пока он жив, он ещё может искать пути к отступлению.       — Ты, верно, обижен и сбит с толку. Не понимаешь, почему из вас двоих спариваться желаешь лишь ты. Иначе и не пришёл бы сюда сегодня, если бы понимал. Хочешь скажу, почему так?       Просьба отпустить повторяется.       Пёс ведёт ухом и указывает лёгким кивком в сторону лисицы, показывая, что речь идёт о ней.       — Она стерильна. Ты понимаешь? У неё ничего нет. Так люди поступают с животными, чтобы не иметь последствий в виде детёнышей. Всё-таки, лисы относятся к псовым. Она могла понести от того, кто за тобой бегал. Или от меня… если бы я достаточно сбрендил от одиночества и тоски, чтобы броситься на тупое животное.       Такемичи смотрел на лисицу и слушал чужой голос. Он не понимал ни слова, но, смотря на веселящуюся у края клетки лисицу, желающую поиграть с ними, ему казалось, что ему говорят о чём-то жестоком и грустном. Какой парадокс: самка выглядела счастливой, но при этом была лишена самой важной своей части.       Какое безумие!       Пёс-перевёртыш продолжал говорить и его голос потихоньку начал вводить лиса в транс. Не понимая ничего из сказанного, он слушал тембр, и потихоньку приходил к выводу, что лежать и слушать его — вполне неплохое занятие.       А потом, будто подтверждая что-то из сказанного, пёс притёрся к его естеству, и лис заскулил от возобновившегося зуда гона.       — Неприятно, правда? Я понимаю. И ты должен понимать, что и у меня есть подобное. Конечно, всё не насколько плохо, как у тебя. Но, поверь, когда ты долгое время находишься совсем один, фляга постепенно начинает свистеть. Тебе наверняка было легче, ты живёшь со стаей в лесу. Я чувствую на тебе запахи нам подобных. А я тут совсем один. Совсем один.       Лис почувствовал, что жар, подобный его собственному, утыкается ему в ногу. Заёрзал. Пёс перешёл от гипнотизирующей речи к рычащему шёпоту, заставляющему шерсть на затылке вставать дыбом.       — Конечно, мне бы хотелось сделать это немного иначе. Представиться. Познакомиться. Понять, насколько ты развит, как личность. Но ты так пахнешь… И если я отпущу тебя, ты тут же сбежишь. Вероятно, именно об этом ты просишь, когда издаёшь этот низкий звук. Но я этого не хочу. Не хочу.       Такемичи попытался сделать ногами хоть что-то, но те, больше напоминая лапы, могли лишь болтаться в воздухе. Он не мог прижать их к себе достаточно сильно, чтобы ударить пса в живот. Хотя бы потому что тот лежал на нём так плотно, что, будь у лиса свободна рука, и она бы не смогла влезть между их тел дальше груди.       Хвост замельтешил с новой силой и пёс таки приподнялся, создавая небольшой карман воздуха между ними за счёт разницы в росте.       — Боишься, — шепнул он в самое ухо, которое тут же дёрнулось, пытаясь закрыться от внезапной щекотки. — Признаю, что я груб. Но сейчас по-другому не выйдет. Ты не разумен, как я. Ты не понимаешь моих слов. Мне придётся быть немного жестоким, чтобы ты понял хоть что-то.       Жар скользнул по жару, и лис приоткрыл пасть, переходя на скуление. В этом звуке перемешались просьбы о помощи с призывом к соитию.       Он хотел сбежать.       Он хотел спариться.       Какая же жуткая вещь — этот гон!       Пёс тёрся об него, распаляя жжение до такого масштаба, что вновь хотелось выть на луну. Если бы этот пёс был самкой. Если бы Такемичи дали наконец сбросить этот тяжкий груз напряжения. Если бы эта пытка закончилась с его помощью, Такемичи был бы весьма и весьма благодарен. Он мог бы остаться. Они бы обнюхались и познакомились. Такемичи бы вылизал ему морду и осмотрел тело. Это странноватое лысое тело, так похожее на человеческое. Быть может, глядя на него, этот пёс снова смог бы обрасти шерстью во второй ипостаси. Ведь шерсть позволяет сохранять тепло и глубо без неё обходиться.       Но всё это было напрасными мыслями, ведь этот пёс был также беспомощен, как и он сам. Он не мог дать Такемичи того, чего он хотел. И Такемичи не мог помочь ему в их схожей проблеме.       Это было так грустно, но это было правдой. Так что лис попытался укусить пса, чтобы тот прекратил бессмысленно распалять их обоих. Если это не кончится, он не сможет отсюда уйти, мучимый болью от нестерпимого желания заполнить женское лоно. И погибнет. Ведь самок здесь совсем-совсем нет.       Какая жестокая и несправедливая смерть!       — Совсем извёлся, бедняжка, — проговорил пёс, увернувшись от чужой пасти. — Я понимаю. Я понимаю. Я помогу. Только тебе нужно перестать вырываться. Я сейчас сделаю очень приятно. Хорошо? — он ворковал, глядя прямо в глаза перевёртыша, заново вводя в транс. — Хорошо. Смотри, как хорошо мы друг с другом взаимодействуем. Тебе же нравится, когда я касаюсь тебя? Тебе нравится. Я думаю, ты очень хочешь, чтобы я сделал что-то ещё. И я сделаю. Но тебе надо лежать смирно. Не вырываться. Вот так. Вот так. Лежи. Не двигайся. Я сделаю хорошо. Очень хорошо.       Впервые столкнувшийся с подобным трюком, Такемичи не понял, что и в самом деле замер, перестав вырываться. Он даже не ощутил, когда одну из его рук отпустили. Не воспользовался возможностью. Узнал о том, что потерял время лишь тогда, когда вспышка наслаждения сотрясла всё его тело.       — Вот тааак, — довольно пророкотал пёс, сжав два их естества посильнее. Тело под ним начало потряхивать. Лис закряхтел, пытаясь толкнуться в долгожданную узость самостоятельно. — Правда же хорошо? Хорошо. Очень хорошо.       И на каждой фразе он проводил сомкнувшимися пальцами всё ниже. И ниже. Возвращался к началу, где скулить хотелось особенно сильно, и вёл вниз, создавая иллюзию погружения.       Такемичи не знал значений слов в его речи, но пёс так часто произносил одно из них, что лис невольно решил, будто бы именно так называется то, что они делают. Разомкнув пасть и стараясь не прикупить язык, он, как мог, повторил: хррр’шо.       И, словно в поощрение, движения чужой руки стали приносить удовольствия ещё больше. Такемичи сорвался в поскуливания с требовательной интонацией «дай мне, отдай, поделись», что использовали в его стае. Добавляя к этому новоприобретённое слово-название, он перемешивал привычную речь с чужеродной.       Свободная рука вцепилась в чужое плечо. Прошедшие по спине когти заставили зашипеть уже пса. Тот прекратил дарить удовольствие, сжав оба их жара так, что стало больно. Такемичи запрокинуть голову и завыл.       — Убери! — велел пёс и предупреждающе схватил зубами лиса за горло, чтобы тот перестал звать на помощь. Тот тут же смолк, замерев. Даже хвост обмер, перестав бить по ногам пса-перевёртыша. Если он сомкнёт зубы, то, конечно, не перегрызёт лису горло, но точно изувечит. Возможно, заставит умирать долго и очень болезненно. В стае никогда не могли помочь, когда раны на горле сородичей были глубокими, и те продолжали истекать кровью, как бы сильно её не зализывали.       Поняв, в чём проблема, Такемичи вынул когти из чужой плоти и прижал лапу к своей груди, согнув так, чтобы когти смотрели внутрь ладони. Через секунду его перестали держать за горло, и лис вернул голову в исходное положение, чтобы взглянуть на чужое лицо. Золотые глаза пса были прищурены. Длинная шерсть спадала с его головы, щекоча лису нос. Уши пса вращались, улавливая звуки вокруг. Такемичи тоже прислушался. До него доносилось лишь дыхание позабытой в клетке лисы и шуршание языка о шерсть мелкого животного. Через секунду звук сменился на ритмичное почёсывание задней лапы за ухом.       Приподнявшись, насколько возможно, Такемичи лизнул чужой подбородок. Нос. Щёку. Его хвост снова забился.       Но пёс словно потерял интерес к их игре. Даже выпустил вторую руку и отодвинулся, сев. Единственным, что не позволяло им разбежаться, была рука, продолжающая сжимать пылающие желанием похоти естества.       Такемичи посмотрел туда вниз, а потом на возвышающегося пса, что всё ещё выглядел недовольным. Лис прижал вторую руку к груди, показывая свою покорность и безобидность. Он боялся, что из-за полученной боли пёс сделает с ним что-то ужасное. Или отпустит и уйдёт к человеку. В сложившейся ситуации, лис даже не знал, что для него хуже. Желание близости не отступало. Получив то, чего ему хотелось ещё с прошлого года, тело, прерванное на середине ласки, зудело изнутри так, будто лис упал в муравейник и как следует в нём извалялся, дав красным чудовищам искусать себя вволю.       Тяжелее всего было внизу. Там всё чесалось так, что одна из задних лап начала дёргаться.       — Хррр'шо, — попробовал Такемичи. — Хррр'шо? Хррр'шо. Вот тк-тк-тк. Ур-ру?       Пёс осклабился и Такемичи радостно приоткрыл пасть, высунув язык набок. Это же значит, что они продолжат то, что делали?       — Ты ничегошеньки не понимаешь из того, что говоришь, — посмеялся над этой неумелой попыткой пёс. И всё-таки он продолжил то, что уже начал. Только устроился поудобнее, сев так, что его колени оказались возле талии лиса. Таз тому пришлось приподнять. Пушистые ноги-лапы позади спины забултыхались, вновь попытавшись найти хоть какую-то опору, но, потерпев поражение, прижались в коленях к бокам пса-перевёртыша. — Хорошо-хорошо. Будет тебе хорошо. Только когти чтоб больше не выпускал. Понял?       Такемичи, не понявший ничего, кроме того, что они продолжат, принялся радостно ворковать. Но руки держал при себе, молодец.       — Хороший лисёнок, — похвалил пёс и вернул делу ход.       Выдержали они в такой позе недолго. Пришелец под ним весь извёлся, пытаясь поддаться под руку так, чтобы было особенно хорошо. Псу приходилось придерживать его то за бедро, то под поясницей, чтобы тот не выскользнул из его рук. Руки лиса перестали прилегать к груди: перевёртыш хватался ими за всё, что было вокруг. За траву над головой, за землю возле ног пса, за свои плечи. В конце концов, лис не выдержал и, оттолкнувшись, впечался в тело пса, обняв руками за шею. Ноги тоже смогли наконец оплести плотно его бёдра. Хвост то работал метёлкой, то застревал в одном положении, распушаясь чуть ли не до состояния шарика.       Горячее дыхание опаляло грудь, шею и плечи. Лис тыкался носом во всё, до чего мог достать. И вылизывал столь неистово, будто именно от этого действия зависела глубина удовольствия.       Пёс сжимал в руках ходящее ходуном тело и горящее естество, подставляясь под ответную ласку и порыкивая, если чувствовал, что лис вновь собирается изорвать от волнений его спину или оставить след от зубов, вонзившись в плечо.       Сам он перестал разговаривать, вслушиваясь в сбивчивую мантру непонятных слов чужака с частыми вкраплениями «хррр’шо, хррр’шо, хррр’шо». Если бы пёс думал, что лис понимает значения его слов, решил бы, что у него выходит творить рукой просто таки что-то невероятное с чужим телом. Но, увы, он понимал, что лис просто схватился за одно из часто повторяющихся слов в веренице его речи, связал с тем, что у них происходит, и надеялся повторением дать понять, чтобы пёс ни в коем случае не останавливался.       Что ж… он и не собирался.       Пока одна рука увеличивала темп и давление, вторая прошлась почёсывающими движениями вдоль хребта в том месте, где позвоночник переходил в хвост. Животные редко кому позволяли дотронуться до этого места. Слишком чувствительно оно было. А уж если там похлопать и особым образом сжааать…       Кошка подскочила и дала дёру. Полный наслаждения вой перемещался с бешеным рыком.       Не уследив за тем, что творит, Такемичи вцепился в чужую спину так сильно, что пёс не мог не оставить за свою боль ответных увечий на его шее. И всё же кровь, что они оба пустили друг другу, была ничем по сравнению с охватившим тело огненным шаром отчаянного наслаждения.       То, чему предстояло бы быть внутри самки, набухло и затвердело у корня. Семя вырывалось толчками и пачкало шерсть с кожей на животах перевёртышей, вплавившихся друг в друга и застывших, словно янтарь.       Только пальцы, что были похожи на человечьи как две капли воды, продолжали подрагивать, массируя пульсирующую плоть под хвостом. Надавливая, но не входя.       Такемичи не сразу повёл ухом. Шум крови заглушал всё вокруг, даже собственное дыхание. Сознание прояснилось только тогда, когда ему под хвост ткнулся холодный нос пса.       Не способный взлететь по псу-перевёртышу, аки белка по дереву, он только и смог, что резко повернуть голову, посмотрев себе за спину.       Рядом с ними стояла огромная фермерская собака, виляя хвостом. Фыркнув в чужой зад, пёс поднял морду, клацнул зубами и сел. Глаза лиса округлились, когда он засвидетельствовал появление розового отростка из пахового кармашка животного.       — Пошёл нахрен, — произнёс пёс-перевёртыш, также без удовольствия оценивший интерес неразумного пса к их занятию.       Но момент, увы, был утерян.       — Шуджи! — раздалось громогласное над всей фермой. — Шуджи, чтоб тебя сотни коней драли! Где тебя опять носит? Драк, ищи этого ленивого негодника!       Пёс послушно залаял, оповещая хозяина о том, что он уже нашёл свою цель и находится возле неё.       — Цыц! Фу! Место! Пошёл прочь! — зашикал на него перевёртыш. Пёс осуждающе на него посмотрел и тявкнул ещё раз.       — А ну иди сюда и займись тем, за что тебе платят! — ревел хозяин угодий.       — Как будто сейчас я занимаюсь чем-то другим? — недовольно ответил в направлении голоса вызываемый. Такемичи не до конца понимал, что происходит, поэтому продолжал держаться за тело партнёра. Отвернувшись от животного-пса он облизнул пса-перевёртыша и ткнулся тому в скулу, прося хоть как-то сказать или сделать с ним что-нибудь. Пёс, названный Шуджи, перевёл на него взгляд и вздохнул. Сжал с двух сторон пальцами корень хвоста, снова помассировал то, куда так и не успел заглянуть, и вздохнул, ссаживая с себя пушистого соблазнителя. — Твоя взяла: можешь бежать. Этот тип от меня теперь до конца дня не отстанет, пока я не выполню всё, что ему надо.       Такемичи сидел и смотрел на него без единой крохи уразумения. Дракен ткнулся носом в его холку, обнюхивая. Тот дёрнулся от него, вскакивая на напоминающие руки и ноги лапы, и зашипел, топорща шерсть вдоль хребта. Пёс поднялся на лапы и подошёл к нему. Пришлось встать на задние лапы и раскинуть руки, чтобы тот напугался. И пёс в самом деле сдал немного назад, но стоило Такемичи вернуть внимание Шуджи, как он тут же вернулся на прежнее место, внимательно вдыхая смесь запахов.       Шуджи на них уже не смотрел. Направившись к месту, где ранее лежал с маленьким мурлыкаюшим зверем, он перекинулся в пса, а потом снова принял человеческий облик, оставшись совсем без ушей и хвоста. Единственное место, где рос длинный мех, было на голове. Но и его он собрал странным образом на затылке, открывая чистые, без меха лицо, шею и плечи. Нагнувшись за ящики, он достал оттуда куски того, что люди нацепляли на своё жуткое голое тело, и, облачившись в эту страшную цветную вторую кожу, пошёл к месту, откуда продолжали доноситься громоподобные крики, приговаривая: «Да иду я, иду. И надо тебе так орать? Такой кайф мне обломал, сволочь. И ведь даже не скажешь, какой: заклеймит извращенцем, или священника вызовет. Как же люди меня заебали. Но обратно в лес не хочу, тут получше. Дом, еда, разумные твари. В лесу никто и слышать не хочет о том, чтобы научиться нормально разговаривать, читать и писать. У них только секс, запасы, болезни и смерть. Глупые безнадёжные твари. Все твари. Да… все. И каждой тваре по паре. Но моя уже бежит в лес, потому что «дяде начальнику» надо срочно помочь со стадом… а нет, судя по запаху, он в коровнике. Не дай бог там кто-то рожает — это будет слишком ироничный пиздец. Да иду я, ёб твою душу за ногу, блять! И не лень ему глотку драть? Голос сорвёт, опять меня в город отправит. В этот человеческий муравейник, где воняет прям как в свинарнике».       — Да ёб твою мать! — проорал он во весь голос, когда его позвали уже в какой раз. — Да тут я, тут, блять! Что от меня?.. НИХУЯ СЕБЕ, РЕАЛЬНО РОЖАЕТ!       Последняя фраза, произнесённая в помещении, отразившись от стен, прогремела так громко, что незаметно следующий за перевёртышем Такемичи припал к земле, зажав уши. Пёс, конвоировавший его на своей территории, тут же разместился поверх, взяв зубами за холку, и попытался пристроиться.       Нахал!       Лис вывернулся, саданув распутника лапой со всей силы. Он ему, кто, самка, что ли?! Слепец не видит, на кого вздумал лезть?!       Пёс облизнул место на носу, куда пришёлся удар, и в притворном послушании лёг на землю. Хвост, однако ж, молотящий из стороны в сторону, выдавал его с головой. Взвинченный, Такемичи стоял, топорща шерсть, и шипел на него, готовый атаковать снова, если тот посмеет на него покуситься. Сию картину застала одна из коров, решившая покинуть своё стойло, раз уж дверь открыта, а хозяин с помощником заняты делом. Посмотрела на них, чавкая и пошла дальше. Псу пришлось отследить её маршрут, прежде чем перевести внимание обратно на нарушителя территории.       Лис, не дожидаясь своего надоедливого преследователя, нырнул в здание, где происходило нечто невероятное. Он уже видел такое не раз и не два, но с таким большим зверем — впервые. И, видимо, именно из-за своих габаритов, корова не могла извернуться, как делали это лисицы, облизать себе живот и отверстие, откуда один за другим выскальзывали детёныши, поэтому фермер и пёс-перевёртыш ей помогали, готовясь вытягивать новую жизнь самостоятельно.       Такемичи прижался к стене, боясь, как бы другие коровы не оттаптали ему хвост, и во все глаза смотрел, как пёс-перевёртыш воркует с роженицей, похлопывая и поглаживая голой рукой её по боку, то и дело заглядывал под хвост.       Под свой снова ткнулся нос любопытного пса, отчего лис почти взвизгнул. Отпрыгав, словно блоха, на другой край помещения, он спрятался за чем-то серым и твёрдым, откуда пахло овсом и водой, и уже оттуда ворчал на своего караульного. Пёс встал, загнав его в самое узкое место и, виляя хвостом, попытался лизнуть. Такемичи встретил его уже привычным ударом по носу. Но нахал извернулся и, схватив лапу, потянул гостя на себя. И как бы лис не выпускал когти, тело скользнуло по сену на свет, и пришлось начинать драку заново.       Пёс получил второй лапой по уху. Попытался поймать и её, выпустив первую. И бросился за убегающем, когда Такемичи сиганул прочь через коров.       — Это ещё что такое? — удивлённым тоном произнёс непонятную тарабарщину фермер, когда догонялки начали разворачиваться буквально у них с помощником под ногами. — Эмма сбежала! Драк, лови! Давай, мальчик, давай! Ай, чтоб тебя!..       При неудачном повороте, лис опрокинул фермера на спину и погоня пару раз прошлась поверх тела павшего человека.       Шуджи, не сдержав себя, хохотнул, однако от дела не оторвался и, когда телёнок стал появляться из влагалища матери, ловко поддержал его под голову и копыта, быстро и аккуратно вытаскивая наружу.       Шум с беготней прекратились. Оба, и лис и фермерский пёс, принялись нюхать новое для них существо. Чужак, ведомый любопытством, лизнул и его. Однако ж мигом отпрянул, когда пятерня крупного человека попыталась сжаться на его шее.       Рыкнув враждебно, он тяпнул мужчину и скрылся за Шуджи, образовав у ног защитника крупное тёмное облачко вздыбленной шерсти с горящими злобой глазами.       — И сколько ж ты выпил, раз не можешь отличить свою лису от чужой? — вопросил Шуджи, склоняясь над новорожденным, протыкая и разрывая пузырь. Тот тут же стал активно работать конечностями, пытаясь подняться. И человек, видя это, сделал пару шагов в бок, продолжая ощущать мягкое давление под коленками. Для надёжности Такемичи потёрся о грубую джинсу, чтобы тот не забывал о присутствии лиса и защищал. А ещё лучше: продолжил то, что они уже начали.       Фермер, на удивление лиса, не стал вопить, топать ногами и пытаться прорваться к нему через Шуджи. Смерив вторженца странно-внимательным взглядом, он отряхнулся и сосредоточился на скотине, проверяя то саму животинку, то сверяясь с записями в прикрепленных к планшету листах.       — Убери его, — только и бросил он на прощание Шуджи, отмахнувшись от ситуации, как от надоедливой мухи.       Тот послушно зашагал прочь, и двое псовых последовали за ним, как привязанные. Нюхая воздух, Такемичи улавливал изменения в чужом запахе. Пёс-перевёртыш пах мясом и родильными водами. Слизь капала с рук, которые тот беззастенчиво встряхивал, орошая каплями всю округу. После ещё одного взмаха лис не выдержал и встряхнулся. Сел, почесал лапой за ухом, и упал, став кататься в пыли и по траве в надежде, что та перебьёт тошный запах коровника. Пёс, будь он неладен, снова был тут как тут. Пришлось клацнуть зубами и упереться лапами ему в брюхо. Что за странная напористость двигала псом, заставляя наваливаться на самца снова и снова, Такемичи никак не мог взять в толк. Они же одного пола. И пёс неразумный. Тупое животное. Ладно ещё тот, разговорчивый, который сейчас обмывался из странной трубки в стене: он ведь умел делать приятно, как будто Такемичи входил в самку. Ему подставиться можно. А этот, что: покрутится, потыкается и ещё закусает, небось, когда поймёт, что жар никуда не влезает. Не было у Такемичи лона для спаривания. Не было и всё тут! Глупая псина.       — Эй, хвостатый, — пёс-перевёртыш издал звук, похожий на свист сильного ветра, и лис с псом заинтересованно уставились на него, сев. Для пса свист был сигналом подзыва, для лиса, всё ещё не понимающего ничего из человеческой речи, стоящим внимания казался любой звук, что способен был издать странный сородич. — Иди сюда. Иди сюда, маленький. Давай-ка и тебя сполоснём, чтобы ты мне постель не изгадил. Иди сюда.       Подманивая ласковым тоном и зазывающе вращая руками, он ожидал, пока до Такемичи дойдёт общая суть его пантомимы, но тот не двигался с места. «Ищи дурака!» — мысленно отвечал тот на свой лад. Подходить к сородичу, до сих пор стоящему в луже, он считал верхом глупости. Мокрые лапы были ему ни к чему. А если его решат повалить на том месте, то он тем более предпочтёт посидеть на траве, пока пёс-перевёртыш не подойдёт к нему сам.       Поняв, что тактика провалилась, Шуджи равнодушно пожал плечами и пошёл прочь. Такемичи, ясен пень, потрусил следом. Драк, конвоиром, завершал их небольшую процессию.       Заметив, что за ним следуют, мужчина резко обернулся и сделал схожий, как когда-то сам лис, жест, призванный напугать. И Такемичи покорно прижался к траве, вздыбив, тем не менее, шерсть от испуга.       — Брысь! — дополнил словом жест перевёртыш. И замахал руками. Пёс понятливо отступил, притаившись у края одного из строений. Лис, не понимая внезапного гнева, решил лечь на спину, дабы показать полное подчинение старшему. Я, мол, не опасен. Не надо пугать или злиться. Смотри, какой я милый, пушистый и жаждущий ласки. Неужели на такую кроху можно сердиться? Мужчину, однако ж, это почему-то не удовлетворило, и он вновь замахал руками, прогоняя от себя лиса. — Нет. Уходи. Не будет тебе ничего. Я с грязными дел не имею. Фу! Пошёл прочь!       Всё, чего он добился своим представлением, это жалобного поскуливания. Обернувшись в более очеловеченную личину, Такемичи поднял на него грустный взгляд и прижал к груди передние лапы, показывая, что он, сама невинность, царапать не будет.       — Нет, я сказал!       Понимая лишь интонацию, но не слова, лис продолжал поскуливать, полностью обмерев. Но стоило перевёртышу продолжить идти, поднялся и с видом донельзя виноватым, поплёлся за ним, как был, прижав уши и хвост. Обойдя Шуджи, он упал перед ним и вновь принял позу полной капитуляции. Нос сапога несильно ткнулся в его бок. И лис, извернувшись, потёрся о него лицом-мордой, лизнув голенище. Заискивающе глянул вверх, ожидая, когда его вновь накроют собой, заставив чувствовать себя более чем прекрасно. Но пёс-перевёртыш осматривал его с высоты своего роста с полным равнодушием. И, Такемичи не особо умел считывать эмоции у людей, но ему показалось, что тот раздосадован. Как когда в один день жуткого холода Такемичи принёс в стаю добычу куда меньше других, да и та была, подобно ему самому, кожа да кости. Охотник из него был неважный, и все это знали, потому к подобным исходам привыкли. Но он тогда начал ухаживать за лисицей… и явно не оправдал ожиданий своей первой влюблённости.       Сейчас же понять, что он сделал не так, лис не мог. И Шуджи, вздохнув, пришёл ему на выручку. Собственно, ради подобного он и затеял небольшой спектакль «ты мне больше не нужен».       — Видишь шланг? — он присел, указав на место, куда Такемичи соваться не захотел. Проследив за направлением пальца, лис кашлянул и приподнял верхнюю губу. — Тебе придётся помыться, если хочешь продолжить, — из горла вышло глухое рычание. — Или будем сейчас расходиться: я к себе, ты к себе. Поверь, у меня ещё есть варианты, а у тебя, как погляжу, нет, раз ты аж до сюда добрался. Тяжко тебе будет пережидать ещё один год без партнёрши, как думаешь?       Такемичи ответил бы положительно, если б мог уразуметь смысл вопроса. Но пока что всё, до чего он дошёл, это то, что пёс-перевёртыш собирается его зачем-то сделать мокрым. Мало ему своего ополаскивания? С самого до сих пор капает! И пусть теперь на руках по локоть нет слизи, и почти ушёл запах коровьих лепёшек, но Такемичи-то, в отличие от него, смывать нечего. Ну, может быть, пара капель попала. Но их же и перед сном можно слизать, пока он будет приводить себя в порядок.       — Я осознаю, что ты не особо меня понимаешь. Но я держу свою комнату в чистоте и не собираюсь пускать тебя в таком виде. А на улице нам не даст ничего сделать он, — палец указал в сторону пса, который продолжал ждать возможности остаться с лисом наедине чтобы либо подмять под себя, либо выгнать со своей территории. — Или тебе, наоборот, нравится перспектива, где он постоянно крутится поблизости? Драк, — он призывно причмокнул, как лошади, — подойди-ка.       И стоило ему попытаться приблизиться, как Такемичи, наконец что-то сообразив, кинулся к луже, вновь обратившись животным. Перевёртыш, усмехнувшись ему вслед, неспешно двинул туда же: сам лис воду ж не включит. Драк же, добежав до помощника своего второго хозяина, пошёл у правой ноги вровень шагу, как его и учили. Этот человек вновь удержит лисицу на месте? Даст шанс им обнюхаться? Так ведь, да? Но Шуджи отпустил его от себя новой командой, напоследок потрепав меж ушами.       Нет уж, дружок, тут тебе светит только очередной удар по носу. Лучше уж с хозяина себе сук спрашивать. Данная особа подпустит к себе только Шуджи.       Мыться было ужасно! Его ещё и тёрли так, что шерсть покрылась чем-то белым пузырчатым. Страшно было аж жуть: вдруг после таких махинаций он облысеет? Но опосля самодельного водопада из ковшика, которым пользовался пёс-перевёртыш, лис обнаружил, что шерсть на месте и выглядит даже лучше, чем когда он вылизывался самостоятельно. Пахло от него, правда, странно, но запах был не столь резким, чтобы переживать ещё и из-за него. Сейчас они с собратом снова сделают ту клёвую штуку, и он запахнет собой. Ещё псом, конечно, но чужой запах через день-два сойдёт. А свой, родной, останется, полностью заменив тот, каким его наградили во время мытья.       Выйдя из лужи, он как следует отряхнулся, оросив всю округу множеством брызг. Попало и на мужчину и на псину тупую, что так и осталась, будто ей тут мёдом намазано.       Наверно, в отместку, но сородич поднял его и вернул в лужу, ещё раз обдав водой лапы. И не выпускал из лужи, пока не превратил в цветок хлопка с помощью большой мягкой тряпки. Такемичи не был таким пуховым, наверно, с рождения.       Идти ему, правда, тоже не дали. Но как реагировать на то, что его взяли на руки, Такемичи ещё не решил. С одной стороны, неудобно, непривычно и страшно не касаться земли. С другой: пёс до него теперь не дотягивался, а чужие пальцы ещё и приятно почёсывали бока. Так что лис, как истинный фаталист, начал попросту плыть по течению, разглядывая с высоты чужого плеча ферму. Сородич нёс его практически с одного её края к другому. Куда, пока непонятно, но лис на всякий случай дорогу запоминал. Мало ли? Ещё придётся рвать когти от неразумного, когда перевёртыш с ним наиграется.       Преодолели порог они уже только вдвоём. Пса отгородила подвижная часть стены в человечком сооружении, через которую обычно и принято в них проникать. Наконец и его самого отпустили, позволив идти на своих четырёх. И Такемичи послушно трусил следом, не отставая. Обнюхал углы, заглянул в сапоги, оставленные собратом у входа. Потёрся о мебель, от которой исходил пряный запах свежего дерева и смолы. Шуджи, наблюдавший за ним, приподнял уголок губ: свой новый комод он тоже любил и испытывал тягу вдыхать запах леса почаще, потому и поставил у изголовья кровати. Кстати о ней…       Лис послушно запрыгнул на мягкую полку, когда перевёртыш приглашающе похлопал по пуховому одеялу.       — Оборачивайся, — сказал Шуджи, стягивая с себя верх. И Такемичи повиновался. Но не столько из-за приказа, сколько из-за понимания: раз тряпки снимает, то точно для того самого дела. А в том процессе они были в более-менее равных обличиях. Значит мужчине нужно избавиться от одежды, а ему сменить звероформу и вытянуться, под стать человеку.       Поверхность под ним оказалась настолько приятной на ощупь, что он завозился, сбив покрывало, и принялся кувыркаться. Как кот, унюхавший мяту. А когда до него дошло, что кровать ещё и пружинит…       Шуджи, полностью обнажившись, не спешил присоединяться к чужому веселью, наблюдая со стороны. Подобные забавы он прекратил ещё в подростковые годы, но не залюбовался чужим восторгом не мог. То, как ярко лис реагировал на самые простые вещи цивилизации, одновременно умиляло и оставляло небольшой осадок стыда: по сути, он собирается воспользоваться существом, которое ни сном ни духом о приближающемся коварстве. Конечно, всё пройдёт с удовольствием для обоих — уж в этом не стоило сомневаться, Шуджи мог за себя поручиться — но чем-то это напоминало совращение малолетних. Пусть оба и были достаточно зрелы для плотских утех. К тому же — не люди. Тут себе и грубость местами можно позволить. Этот, вон, спину ему уже успел изорвать своими когтями.       Нет, ну каков же чудила! Пусть ещё сальто назад сделает с перекатом — эк его развезло. Цирковая зверушка.       Лис прекратил дурачиться минут через пять, вволю напрыгавшись и посбрасывав с кровати подушки. Одну ему бросили обратно прямо в лицо, и лис, упав на постель брюхом кверху, подмял её под себя. Изогнувшись дугой, он призывно вильнул лапками и прижал верхние к телу. Пасть оставалась открытой: дыхание всё никак не выравнивались, и потому Такемичи вывалил язык набок, чтоб охлаждался. Пёс, глядя на него, облизнулся. Красивая картинка, что уж скрывать?       Шуджи опустился на кровать, продублировав позу, в которой уже ранее был за сегодня. Только в этот раз он не вертел ушами, прислушиваясь. Да и не было тех ушей. Сейчас он полностью напоминал человека, что не могло не нервировать лиса, но эстетические несовершенства в данный момент меркли на фоне того трепета, с которым Такемичи ожидал удовольствий.       Руки мужчины прошлись по ещё слегка влажной шерсти на животе, проследив путь до груди и обратно. Пальцы, почёсывая, зарылись в бока и так блуждали по телу полузверя ещё с некоторое количество времени, разнося по телу приятную расслабленность и желание попытаться сделать так же в ответ. Такемичи никогда не был жадным или скупым, всегда отвечая лаской на ласку, если сородич решал его о ней попросить. Он вылизывал, тёрся и подставлял бок в ночи, когда для сна в одиночку было слишком прохладно. Но сейчас он мог лишь поскуливать от мелкой досады на то, что способен лишь повредить своими когтями чужой бок, покрытый лишь тонкой кожей. Развитие событий, где пёс-перевёртыш шипит на него и выкидывает из дома, ему определённо не нравилось. Так что он вбирал в себя ласку и намеревался при ближайшей возможности вернуть её если не в том же виде, то хотя бы как следует вылизать своего благодетеля. Или позволить заснуть рядом, будто они члены одной стаи. Для одиночки это должно стать большой честью!       Милый блаженный дурак.       Пусть Шуджи и не распалял его специально, тело Такемичи отзывалось волной жара и дрожи. Животный конец вынырнул из потайного кармана, набухнув и пролившись каплей терпко пахнущей жидкости на живот. Дыхание, так и не пришедшее в норму после прыжков, стало ещё тяжелее. Хотелось, чтобы чужая рука снова сжала конец, как тогда, чтобы она двигалась, принося приятное ощущение греющей тесноты. Чтобы Такемичи ощутил и чужой длинный жар, проскальзывающий в одном кулаке с ним. Что-то было в последнем такое, из-за чего кровь разгонялась по телу быстрее, наводя в голове шум и приятно покалывая онемением в кончиках лап. У его соплеменников в лесу, небось, никогда подобного не было. Один он — особенный!       На странности, что происходили параллельно тем ласкам, коих и ждал лис, Такемичи не обращал внимания постольку поскольку. Слишком уж было приятно растекаться патокой сначала на покрывале, а потом и сидя в объятьях. Второе положение ему, пожалуй, нравилось больше: из-за контакта, из-за возможности облизать, из-за тепла. И чужая рука так восхитительно сжимала хвост в основании…       Семя вытекало вместе со способностью мыслить ясно. Движимый гоном, лис позволял проникать в себя пальцами, не особо отдавая отчёт чужим действиям и своей в них реакции. Даже удивиться особо не вышло, стоило оказаться прижатым мордой к подушке. Мягкая вещь охладила, и он зарылся в неё носом, блаженно вздыхая, когда пальцы внутри и снаружи задвигались особенно изумительно. Хвост сам собой упал на бок, как если бы он хотел облегчить самцу вход. И увидь лис себя со стороны, точно бы принял за самку. Слишком схожи были их позы в данный момент.       Пёс продолжал ворковать над ним, отвлекая от ясномыслия. Более чем половина сил уходила на то, чтобы попытаться разобрать чуждую уху речь. Чем-то она даже начинала нравиться лису. Звуки напоминали ручей, за которым он время от времени любил наблюдать при закате. Тогда лучи заходящего солнца окрашивали воду в цвета спелых ягод. И, если уж было нужно, заходить во всё ещё тёплую воду для омовения, было просто волшебно: словно Такемичи плыл не в воде, а в самом солнце. Ярко-ярко-оранжевом, как рябина ранней зимой.       Рябь заструилась по телу мурашками, подняв дыбом шерсть, когда Такемичи ощутил полноценное проникновение чужой плоти. Но, подобравшись, вместо побега зверь прогнулся сильнее, дербаня задними лапами мягкую твердь. Лис вытянулся, аки струна, издав странный для себя звук. И затарахтел, как тот маленький зверь, видимый ранее, когда к движениям внутри вернулись и те, что заставляли ходить грудь ходуном, спереди.       Раскачиваться под чужим напором показалось весёлым занятием. Кровать приятно пружинила и, забывшись, лис начал отталкиваться от неё сам. Позади сладко на одной ноте завыл-запел перевёртыш, и Такемичи чуть не оказался раздавлен, но даже это не уняло игривости.       У лиса было более чем отличное настроение. Ведь это было то самое спаривание, о котором он грезил два долгих года.       Он спаривался!       И от того, с кем именно он это делал, лицу становилось ещё более жарко.       Пусть всё происходило и не по тому сценарию, на который лис рассчитывал в самом начале, прибегая на ферму. И если бы в такое положение его поставил фермерский пёс, Такемичи был бы оскорблён до конца своих дней. Но с этим существом занять принимающую позицию оказалось делом не страшным. Удовольствия от оргазмов хватало на то, чтобы простить псу-перевёртышу своё унижение и даже помывку. Тем более, что к нему вот уже некоторое время как вернулся свой родной запах. И даже успел пропитать всё помещение целиком! Воздух от тягучей смеси ароматов их тел стал таким сладким, что невозможно было контролировать собственную слюну. И та теперь пропитала подушку хозяина, сделав полностью непригодной для сна.       Хорошо. Хорошо. Это так хррр'шо!       Крышу снесло окончательно, когда, отдышавшись от чужого узла, Такемичи довелось погрузить в податливое тело свой собственный. Вязка оказалась той самой палочкой, сломавшей в распространенном выражении бедной скотине схребет, а лису — терпение.       Сущность хищника взяла верх над разумом, заставив хватать партнёра, будто добычу.       Такемичи изодрал ему всё. Спину, ноги, плечи и шею. Последнее: в попытках сдавить, зафиксировав на одном месте. Отсутствие холки его в тот момент вообще не смутило.       Боль была просто адская, но пока что Шуджи всё ему позволял, подставляясь. Сам, в какой-то мере, виноват в том, что не перекинулся, защитив кожу шерстью. Знал, что так будет, и всё равно оставил тело, как есть. Может, из желания наказать себя за совращение милого невдуплёныша, может из желания посмотреть, как лис над ним после того, как остынет, примется хлопотать, помогая в повседневной рутине. Но так или иначе, а привязать к себе гостя из леса у него удалось и в прямом смысле, и в переносном.       Такемичи в тот день впервые увидел звёзды перед глазами не только во время восхода луны. Всё так вертелось, пружиня и разгоняя последние крохи разума, что он на долгое время ощутил себя полноценным животным. Без разума — с одними только инстинктами размножения. Удовольствие от соития окрыляло, давая странную уверенность, что всё дальнейшее в жизни будет у него протекать лучше некуда.       И на его счастье, Шуджи уже этой ночью, пока они спали, сплетаясь телами, аки змеи гремучие, обещал приложить все свои силы, чтобы в их новоявленной паре всё было именно так.