Кровью и солью

      Устав выслушивать чужие, всё более и более путаные, оправдания, Ханма шлёпнул на стол файл с доказательствами. Фотографии разлетелись по гладкой поверхности, заставив Такемичи подаваться на полуслове.       — Я могу объяснить…       — Всё ещё можешь? — изумился заместитель главы. Но выражение лица тону не соответствовало от слова совсем. Золото, в чьей привычке было обжигать подчинённых злым взглядом, подобно клейму для скота, сейчас потемнело от хищного прищура. По спине, вместе с дрожью всего тела, прокатился озноб. Ладони вспотели. Пальцы ног онемели от холода. Вся кровь будто бы устремилась к груди, дабы не дать сердцу из неё выскочить или, оборвавшись, сорваться пониже желудка. — И чем же, — выделив каждое слово длинными паузами, продолжил он свой расспрос, — ты таким занимаешься с, — скривился, будто ему под нос говно сунули, — полицейским-детективом Наото, раз вас с ним то и дело ловили входящими и выходящими из укромных мест?       Намёк был толще и не придумаешь. Если не предатель, сбывающий данные группировки ментам, то попросту шлюха. Выбирай любую из двух ролей, какую не жалко! От одной тебя вздёрнут, а благодаря другой пустят по кругу.       Проблема лишь в том, что Ханма принимал за истину первое и, несмотря на самолично выдвинутую теорию, во второе верить отказывался. Если только Такемичи сейчас не начнёт вгонять себя в ещё больший тупик наговорами, дабы избежать праведной пули.       — Обожаю, когда мужчины в форме вставляют мне по самые яйца — ты от меня это хочешь услышать? А, Ханма-кун?       Впервые за время их встречи лицо собеседника приняло удовлетворённое выражение. Качнув вниз в лёгком кивке подбородком, он откинулся на диван и, закинув руки на спинку, указал пальцем на третьего в комнате.       — Ты, конечно, продолжай ёрничать, сколько угодно. Да… Нам ведь всем спешить некуда. В особенности ему.       Третий участник беседы оставался нем вот уже с четверть часа. Всё равно с кляпом во рту особо не поболтаешь. А своим мычанием он лишь нервировал и без того взвинченного до предела приятеля.       Вид Такуи, привязанного к дешёвому стулу сотней оборотов липкого скотча, внушал жалость. Волосы красавчика спутались, одежда скомкалась и задралась, где не надо. Такемичи был благодарен хотя бы за то, что Ханма не подпортил его другу личико для острастки. Внешность у этого человека — часть униформы. Грубые мужланы больше не в моде: нынешняя эпоха требует от мужчин утончённости, тонкокостности и предельной вежливости с мягкой улыбкой и глазами цвета «я никому не причиню зла». Такуя входил в число немногочисленных представителей Тосвы за пределами преступного мира, и за «своего» его принимали лишь благодаря крупным татуировкам по всему телу. В остальном он ангельское создание и приличный офисный клерк, если сменит рубашкой с пиджаком привычную майку и заберёт волосы в хвост на затылке.       — Ты давно мог его отпустить, — хруст сжавшихся кулаков заместо окончания фразы.       — Чтобы он тут же побежал к Майки? Нет уж, помощи позвать не получится. Кисаки велел убрать тебя тихо. С соглавой он уладит «сокращение кадров» чуть позже.       — Ты уже нарушаешь его приказ тем, что позволяешь мне лясы точить, — Такемичи с трудом заставил себя оторвать взгляд от Такуи, который продолжал хмуриться. Он наверняка думает, что Такемичи не мог быть предателем. Слишком тот мягок, слишком привык к их подпольному быту. Слишком послушен главе — они ведь с Майки давно на короткой ноге. Слить информацию полицейским равно предать Тосву, предать Тосву равно предать Майки. Лидера. Друга! Такемичи не мог… — Какой смысл в нашей с тобой пикировке, если всё уже решено? Ведь, получается, что бы я ни сказал, сколько бы не оправдывался, приводя разумные доводы в пользу своей невиновности, для вас с Кисаки я так и останусь предателем. Даже свидетелей подыскали и фотографий странных наделали, — желание сплюнуть на чёрно-белые снимки с камер слежения напоролось на нежелание подходить хоть на шаг ближе к своему палачу, и потому деформировалось в отвращение к себе же за трусость. Из-за этого ли, но словесно Такемичи полностью перестал себя сдерживать. Нарываться на неприятности, когда уже в дерьме по уши? О да, в этом весь он! — Это ж как складно получается: я и в магазин не могу за кем-то спокойно зайти без того, чтобы на меня под сотню грехов не навесили. Шпион, шлюха. Кем ещё назовёшь?       — Хочешь, чтобы я опустил тебя ниже плинтуса?       — А что мне терять? — Такемичи порывисто указал на оружие, которое Ханма ещё в начале беседы положил на стол дулом к нему. С этаким намёком: к чему пребывание данной вещицы их обоих обязывает.       Невысказанное «Жизнь?» повисло в комнате, сгущая и без того мрачные краски.       Такуя задёргался, привлекая внимание скрипом и мыканьем. Ханма повернулся к нему с такой неохотой, что на такое пренебрежение и оскорбиться было недолго. Он тут, в конце концов, единственный удерживающий друга от необдуманных действий фактор! Такуя был заложником. Заложником, из-за которого Такемичи покорно врос в пол, не делая попыток к побегу; кротко отвечал на вопросы в начале беседы; послушно стерпел все оскорбления и вместо попытки побега или нападения принялся обелять себя через речь. Последнее — совсем слабенько, учитывая, в какой стресс вгоняла его вся ситуация в целом и присутствующие в ней лица в частности. Но Такуя ему верил. А «Ханма-кун», которому заранее был дан приказ устранить, нет. Мужчина, конечно, кивал и даже иногда соглашался, только всякий раз после этого вставлял своё «но», руша надежду на понимание. Он не был товарищем Такемичи. Ханма был на стороне горькой «ничего личного, это бизнес, приятель» цитаты из ёбанных вестернов, о которую спотыкалось любое «да пойми ты!..» противника.       Если шансов отговорить нет, то придётся действовать по старинке с помощью силы и скорости.       Но даровав Такемичи шанс на побег, Такуя сделал лишь хуже.       Урвав момент, парень выстрелил пружиной вперёд, сметая пистолет в сторону и тут же ушёл вбок, чудом избежав железного хвата.       Телефон скользнул в руку в едином порыве с чужим прыжком через стол.       Кнопка вызова оказалась под пальцем в моменте.       Абонент Майки стоял в списке единственной строчкой.       Только гудка за треском стекла на последовало.       Выхватив трубку, Ханма тут же убил аппарат об пол. Для надёжности сверху обрушив весь вес через ногу.       Движимый бегом и хваткой за ворот, Такемичи на краткий миг завис в воздухе, после чего таки грохнулся, больно ударившись об пол.       Не теряя времени даром, вторая нога палача занеслась для удара в живот.       Перекат.       Новый старт снизу.       Если б не страх, Такемичи первым б зашёлся с себя смехом: столь сильно он был в тот момент похож на лягушку.       Адреналин пульсом бил по вискам.       Заглушив собой лязг.       Но не выстрел.       Пуля вошла в пол у края обувки. Опусти парень взгляд, смог б лицезреть, как часть набойника деформировалась у носка ближе к подошве. Всего каких-то полсантиметра и у него б не осталось мизинца.       Тело выгнуло в приступе тошноты, но тут же обрушило на пол усталостью. Ей же подсобила нога, вдавив меж лопаток. Без ярости или злости, но показательно.       Такемичи стал походить на того, кто молился, упав на колени и проломив в нижайшем поклоне пол лбом.       Давление на спину усилилось, когда Ханма к нему наклонился, ткнув дулом в тонкую часть просвета меж воротом и волосами. Кожу обдало жаром. Тем, что осталось от выстрела. След от ожога теперь будет чесаться ещё пару дней. Конечно, при условии, что эти дни у Такемичи будут в запасе.       — Я тоже люблю игры, — пророкотал довольно палач.       Тяжесть тела и дуло исчезли, как и нога. Но парень не спешил подниматься.       Обойдя жертву, мучитель присел перед ним и сам поднял за волосы, словно куклу.       — Больше, чем чужие приказы, — заглянув в тёмные от страха глаза, мужчина отметил для себя что-то и встал. — Шпион. Шлюха. Трус и слабак — вот, как я тебя еще назову. К тому же медлительный. Как-то вяло ты пытался от меня убежать. Что? Всё же тяжело двигаться, зная, как я поступлю с твоим другом, если надумаешь дать дёру по-настоящему?       — Да, — тихо, но честно признал Такемичи. Из глаз беззвучно почти потекли слёзы. За себя он тоже боялся. Так, как раньше, наверное, никогда. Но сейчас в разборки втянули не его одного, и потому двойной вес кромешного ужаса за исход схватки сковывал тело, не давая конечностям двигаться с полной свободой. Если бы он только успел набрать Майки — ему хватило бы и гудка!..       — Может быть я не трону его, — это прозвучало вопросом и потому мученик вскинул голову, наблюдая чужую задумчивость. Ханма стоял, водя по подбородку рукой с пушкой, которую, падла, прятал всё это время за поясом, внушив на начале беседы мысль, будто единственное оружие, что у него было, лежит на столе. — Если ты как следует попросишь меня.       По ушам стегнул рык, полный злобы. Такуя, птицей в силках, бился на стуле, остервенело мыча и пронзая мучителя яростным взглядом. Только одному богу да ему самому было известно, каким матом он крыл Ханму Шуджи в данный момент. Что этот выблядок вообще о себе возомнил?! Такемичи не будет… да кого он пытается обмануть? Его друг был слишком хорошим для того, чтобы не попытать счастье и не выторговать для товарища ценную жизнь и свободу. Но он не должен этого делать! Точно не здесь, не сейчас! Нельзя доверять словам человека, так легко способного выстрелить! Милость от него, скорее, будет выглядеть как быстрая смерть, а не снятие пут. Логика отбитого напрочь разума в любой момент имеет шанс извернуться, показав наглый фак чужому желанию, и ситуация для обоих станет ещё более тягостной, чем если бы Ханма просто убил.       Всё, что ему требуется, это унизить! Втоптать в грязь, окончательно опустить. Мичи, пойми это! Пойми и отступи! Попробуй сбежать ещё раз — Такуя всё поймёт! Он верит, что Такемичи бы никогда их не предал. Брось его и беги к Майки, пусть он защитит. Пусть обелит репутацию, как уже это делал, когда слова благодетеля Тосвы кто-то понимал как-то не так. Такуя всё поймёт, всё простит и не станет сердиться. Только не играй по правилам этого психа. Не поддавайся. Не реши проверять!..       Двигаясь, словно сомнамбула, Такемичи опустил голову и сделал то, что мог только полностью сломленный человек.       Такуя всхлипнул, поняв по оскалу чудовища, что его друг, поверив ложному обещанию, сдался.       Как романтично, писали в романах, целовать песок, по которому твоя вторая половинка ходила.       Поцелуй чужого ботинка в противовес этому был подобен надругательству над своей честью.       «Стыда у тебя нет!» — непонятно кому выкрикнул Такуя, продолжая биться в бесплотных попытках помешать сцене, набирающей обороты у него на глазах.       Словно бы светясь изнутри, Ханма смотрел сверху вниз на то, как обувь превращалась для жертвы в любовника. Тёмный восторг поднимался из самых глубин естества, дополняя и без того хорошее настроение вязким томлением.       Несмотря на своё пренебрежение теми, кем управляли одни лишь желания плоти, Ханма не мог и сам не поддаваться низменному порыву. И потому без стеснения вздёрнул Такемичи за волосы и приложил лицом к паху. Тот протестующе отстранился и тут же болезненно охнул, получив по лицу.       На вторую попытку он уже не сопротивлялся, застыв вжатым носом в чужую ширинку.       Руки безвольно свисали вдоль тела. Из глаз катились крупные слёзы.       Такуя в отдалении стих, начав больше елозить только руками, чтобы хоть как-то растянуть путы. Глаза жгло от непролитых слёз. Он, чёрт возьми, прекратит это! Он постарается ещё больше, доберётся до всеми забытого первого пистолета, что теперь лежал к нему ближе всех, и спустит в суку весь магазин.       Не добившись от парня никаких действий сверх собственной инициативы, Ханма отбросил его на пол и зашагал обратно к дивану. И развалился на нём, аки король. Король положения, мать его!       — Ко мне, — приказал. И добавил, стоило Такемичи попытаться встать на ноги. — Нет. Ползи.       Это было даже не пошло — попросту мерзко.       Закусив до крови губу и продолжая ронять беззвучные слёзы, Такемичи на четвереньках, словно заправская шлюха али псина какая, пополз к месту, откуда совсем недавно так яростно сиганул прочь. Задержавшись у стола с фотографиями, пылая стыдом за себя, свои действия и свой внешний вид, он взошёл на него. И сел всё также поломанной куклой лицом к лицу с Ханмой. Взгляда не поднимал, дабы не усугублять и без того шаткого положения. Слишком уж било по сознанию ассоциацией с блюдом. Будто он кисло-сладкое угощение для этого извращенца. Осталось лишь взять нож и вилку, да разделать его окончательно.       Итак ведь надломили и раскусили. Осталось только распробовать.       — Так и будешь просто сидеть?       Такемичи бы с удовольствием предпочёл именно что просто сидеть. Но страх за последствия, если он продолжит оказывать сопротивление и тормозить, заставил двинуться дальше и перебраться со стола на чужие колени.       — Я…       Ханма тут же его скинул, заставив больно удариться в угол стола при падении.       — Много чести тебе, — объяснил грубый жест тот и уже спокойнее предложил: — С пола сосать будет удобнее.       — Говоришь по личному опыту? — не сдержав колкости, парень мгновенно поплатился за сказанное хлёсткой пощёчиной, откинувшей тело повторно на стол. Бок прострелило второй вспышкой боли от удара об острый край.       — У меня есть нож, Ханагаки. Но я бы предпочёл оставить тебе язык для более важной работы, чем отчекрыжить за вольности, — сунув пальцы правой руки в рукав левой, он извлёк обозначенное, игриво мазнув лезвием у самого носа добычи. — Я не говорю, что не пущу его в ход вовсе! Тем более, что кровь в некоторых вопросах смазывает просто отлично. Но, поверь, тебе это понравится куда меньше, чем если бы я решил отыметь тебя насухую.       Такемичи хотелось сказать, что так внезапно повышать ставки нечестно. Только что его просили лишь отсосать и он даже с этой мыслью не до конца смог пока совладать. О чём-то бóльшем и заикаться не стоило!       — А противно не будет? — не подняв глаз, спросил он.       — Тебе? — со смешком отбрил этот отброс.       Что ж, легче не стало. Унявшаяся было дрожь вернулась и с новой силой вцепилась в напуганного до крайности Такемичи. Господи, если ты есть, помоги! Неужели это единственный шанс спасти их с Такуей из положения, в котором они оказались по вине жуткого главы и его заместителя?       Ещё на начале унизительным было то, что глава не соблаговолил сам вынести приговор, доверив расправу лицу статусом ниже. Такемичи ведь был не обычным рабочим, он полжизни положил к ногам грёбаной Тосвы. И так теперь с ним обходятся? Пренебрегают им, предлагают опуститься на самое дно, да ещё и своими руками облить бензином последние крохи гордости и поджечь.       Огонь неприятия вспыхнул в глазах и Такемичи на секунду забыл, какая пропасть лежит между возможностями его тела и тела этой махины. Не остаться в стороне на столь явный вызов Ханма не мог, так что Такемичи получил на сей раз полноценный удар по уху. Оглушающий. До искр из глаз.       Смелость как ветром сдуло.       Коршуном сжав его горло, Ханма не дал парню упасть, и засветил ещё раз.       Ещё.       Бил палач от души. В голове звенело, мир начал плыть. Желудок скрутило и Такемичи издал страшный звук, из-за которого его выпустили и позволили сблевануть.       Желчь выплеснулась, обожгла горло. И мучимый спазмами захрипел, завалившись на бок.       Боль накатывала не волнами — цунами. Потому он лишь урывками мог улавливать происходящее за пределами тела.       Шаги. Удаляются. Мычание. Громкое. Паника. Стук. Всхлип. Тихий и затухающий. Шаги. Приближаются. Хруст, как будто бы пластика.       И водопад чего-то холодного бросился на лицо. Попал в нос. Рот. Затёк в уши.       Такемичи закрылся, кое-как перекавшись на спину.       Сильная рука, вновь схватив, грубо дёрнула за волосы. Подняв голову, Такемичи попытался понять, что происходит, но мир плыл и кренился на бок. От картинки мутило. Заработал ли он сотрясение?       Вода, а это оказалась она, омыла лицо и полилась через горлышко, насильно всунутое меж зубов, в рот. Такемичи послушно глотал, едва успевая не давиться ещё и от этого.       Рука отпустила. Бутылка исчезла. Парень получил передышку и уронил голову на пол.       Чужие шаги отдавались набатом: Ханма обходил его полукругом. И загородил свет, присев перед ним. Поднял лицо, сдавив пальцами нижнюю половину, и с любопытством изучал то, что получилось.       — Так что? — спросил он.       Такемичи ответил свистящим выдохом. Веки пришлось опустить, чтобы мутило не так сильно.       Затишье затягивалось и не внушало ничего хорошего этим.       Почему Такую больше не слышно?       — Продолжим? — уточнил псих, когда Такемичи поднял взгляд, ошибочно приняв на веру то, что слух вернётся одновременно со зрением. Помутнение рассудка и не такое с людьми делало. Логика Такемичи начала прихрамывать, потихоньку грозясь уподобиться той, коей довольствовался умалишённый напротив.       «Такуя», — сложил губы он, не в силах произнести что-то внятное.       — Твой друг решил отдохнуть, — известил Ханма и сдвинулся вбок, открывая обзор на заложника. Такуя вместе со стулом лежал, опрокинутый, на полу. Зрачки отказывались ловить фокус, но Такемичи видел, что там много красного. Много. Красного. Много… — Если ты понимаешь, о чём я?       Нет.       Такемичи прикрыл глаза в отрицании. Но голову опустить ему не дал усилившийся захват. Челюсть свело болью: Ханма как раз давил на её стыки по сторонам черепа.       — Я всё ещё готов поверить в то, что ты трахался с тем укурком, а не сливал данные. Тебе надо лишь сделать подобное здесь, Ханагаки, — Ханма его… уговаривал? Нет. Издевался. У них всегда были слишком сложные отношения. Отыгрывался ли на нём тип за всё то, что пробегало меж ними за эти годы? Мстил ли он за Кисаки, которым Майки пренебрегал, стоило фигуре Такемичи замаячить на горизонте? Идеальный момент, чтобы выместить всю свою злость. Лучший для взимания платы. Такемичи, по его больному уразумению, наверняка что-то ему да задолжал.       Но…       А нужно ли Такемичи теперь делать хоть что-то, чтобы оттянуть свою смерть?       Глаза, повинуясь внутренней мысли, застыли и утеряли былой блеск. Даже слёз не осталось. Одна боль. И полное к ней безразличие.       Такемичи игнорировал чужой испытующий взгляд, пропустил мимо ушей какой-то вопрос и остался полностью недвижим после своего незаметного переноса к дивану.       Состояние походило на транс. Так же тихо, хотя вокруг шум, да и в голове что-то звенит. Так же спокойно в душе, пусть сердце и обливалось кровью от боли. Так же легко тело, несмотря на всю свою тяжесть.       Кажется, он начал парить…       — Он ещё дышит, — вернул на землю чужой голос. Такемичи осознал себя сидящим меж ног Ханмы, с пальцами в волосах, один из которых будто намеренно жал на точку, где было больнее всего. — Если тебя заботит именно это.       Заботило. Да.       Что ж, ещё один довольно прозрачный намёк, который нетрудно было понять.       Такемичи расслабился — хотя куда уж больше? — и потёрся о ногу. Пёс так пёс, шлюха так шлюха. Раз Такуя жив, ничего ещё не закончилось. Он подставит маньяку и рот, и задницу, если таковы условия сделки. Неравной, да. Нечестной, грязной и омерзительной. Но он готов сделать всё, лишь бы позаботиться о чужой безопасности.       Это понимал Такуя, когда почти выдернул правую руку из скотча.       Это понимает палач, пронзающий Такемичи насквозь своим взглядом.       Это будет просто… услуга.       Да.       Такемичи приоткрывает рот, чтобы снять с зубов напряжение. Не хватало только, чтоб челюсть свело и он случайно откусил насильнику член. Тогда точно пиши пропало.       Здесь как в типичном превозмогании.       Я смогу пережить эту секунду.       Я смогу не пить в этот день.       И так далее.       Не думать о будущем — только о том, что сейчас.       Такемичи сможет сделать минет.       Это ведь не конец света? Солнце не лопнет, планета не потеряет орбиту, луна продолжит руководить морем.       Такемичи сам стал как море.       Прилив и отлив.       Вперёд и назад.       Словно маятник.       Во рту было солоно. Да, как на море.       Вперёд и назад.       Вязко и полно.       Кажется, он снова впадал в транс.       Отрицание реальности продолжалось? Возможно, что так.       Вперёд и назад.       Сверху дул ветер. Шумел и шипел, как когда волны бьются о скалы.       Вперёд и назад.       А это действительно похоже на медитацию.       Даже не так противно, как казалось в начале.       Вперёд и назад.       Вдоль языка проскальзывает тепло, будто он пьёт горячий напиток.       Если б он всунул в рот горячий початок, ощущения были бы схожи?       Вперёд и назад.       Сглатывая, облизнуть губы, что стали зудеть.       Это от соли из моря. Да. Не от трения. Это волны — не плоть.       Надеться. Вперёд. Вниз. Пропуская до самого горла.       Он и правда как шлюха.       Сняться. Назад. Вверх. Сомкнув губы у кончика.       Солоно и спокойно.       Вязко и не тревожно.       Вниз и обратно наверх.       К жару, где жёсткие тёмные водоросли с запахом пота.       К холоду под стонами ветра.       Затуманенный разум вяло сделал пометку, что данный звук — хорошо.       Значит: справляется.       Он всё делает правильно.       Всё будет отлично.       — Какого, блять, хуя?       Такемичи вжали в пах со всей силы, заставив принять сперму так. Тело тут же забилось: парень лишился возможности хоть как-то дышать. Руки сжались на чужих бёдрах.       Ханма проживал оргазм, не позволяя отпрянуть. И оттого самому Такемичи приходилось его буквально переживать. Слишком неожиданно. Резко. Он не успел вдохнуть и теперь в груди жжёт пустотой. Хоть бы капельку кислорода!..       — Ты что тут устроил?       Судя по звукам, новое действующее лицо вошло в комнату и начало приближаться к дивану.       Хватка Ханмы исчезла, позволив наконец сняться с члена и захрипеть, впуская в себя литры и литры спасительного О-два.       — Ёбанный в рот, Ханагаки!       Справедливости ради, нельзя не отметить, сколь точной была эта характеристика.       — Запираться не пробовали? — выражал говорящий своё недовольство. — Это ещё что?       Зашуршало: гость взял со стола несколько фотографий.       — Фотошоп, — голос, холодный как лёд, чужой и жестокий, теперь вернул прежнюю мягкость и выдал улыбку своей интонацией.       И Такемичи расслабился окончательно. Так и не открыв глаз, и не приветствуя гостя, он прильнул обратно к ноге и почти замурчал, когда рука в волосах принялась массировать кожу.       Шуджи снова был Шуджи.       Значит и он свою маску мог снять.       — Какой-то херовый, учитывая твои навыки работы в нём.       Кисаки, а это был именно он, поочерёдно смотрел на чёрно-белые снимки, где была просто ужасная склейка лиц Тачибаны Наото и Ханагаки. Тут и там виднелись надписи скачущим почерком: «Доказательство преступления!», «Ну и что ты скажешь на это?», «Измена! ИЗМЕНА!!!», «Я семь дней подбирал нужный ракурс!».       — Что за… цирк вы тут устроили?       Кажется, он экспрессивно взмахнул руками, указав на Такую. И на самого Такемичи. И на член, который Шуджи так и не потрудился заправить в штаны (ведь был занят куда более важным делом, да-да, вот тут за ушком ещё, пожалуйста, мрр).       — Я всего лишь исполнитель, все вопросы к заказчику, — снял с себя ответственность Шуджи.       Вот. Ведь. Жук!       Такемичи, не поворачивая головы, приоткрыл один глаз и сказал, глядя за процессом уменьшения естества:       — Я думал, он запер дверь.       Следующие минут пять Кисаки потратил на то, чтобы обложить их с ног до головы матом, ни разу при этом не повторившись.