Всё разрешено, если ты — Бизон

      Он очнулся не сразу — как будто не проснулся, а всплыл. Сознание возвращалось рывками: гул, запах спирта, металлический привкус на языке. Голова гудела, в груди пульсировало тяжёлое эхо, а воздух будто застревал на вдохе. Первое, что увидел — свет. Резкий, холодный, безжалостный утренний свет из-под ламп. Всё было белым — стены, простыня, бинты, даже руки казались белыми, только с прожилками тёмных вен. Кровь запеклась на пальцах. На подушке — след от пота и крови, где-то сорвался шов на груди.       Он медленно повернул голову. На полу — кусок бинта, след капельницы и алые капли, ведущие к двери. Всё, как после неудачной ночной вылазки. Только враг был один — он сам. Воздух был тяжёлый, пах йодом и железом. Он дёрнул плечом — мышцы ныли, грудь стянуло, ногу свело судорогой. Хотел выругаться — не смог. Голос застрял. Доигрался, Бизон. Хотел доказать — доказал. Теперь даже кровь течёт без команды.       Дверь открылась. Медсестра — та же. Лицо бледное, глаза злые от недосыпа. — Вы с ума сошли, — сказала тихо. — У вас температура под сорок, давление падает, а швы… Она осеклась, увидев кровь на простыне. — Господи… Он повернул к ней голову. Губы потрескались, глаза — сухие. — Видишь, — хрипло сказал он, — живой. — Да какой же вы живой? Вы разваливаетесь. — Ну и пусть. Главное — не лежу. Она подошла ближе, достала шприц, открыла ампулу. Руки дрожали — от злости, от жалости, от усталости. — Вы упрямый, безмозглый мужик. — Спасибо, — выдохнул он. — Хоть что-то человеческое сказали.       Укол прошёл холодом по вене. Он закрыл глаза. Тело охватила слабость — не как сон, а как падение. Но внутри всё равно что-то жило, дёргалось, сопротивлялось — не жизнь, не сила, а та самая предсмертная злость, похожая на дыхание зверя, пойманного в капкан. Медсестра поправила простыню, смахнула кровь, подала сигнал врачу. В палату вошёл тот же доктор — с тем же спокойствием на лице, но глаза стали жёстче. — Ну что, герой, — сухо сказал он. — Доказал? Борис молчал. — Ты понимаешь, что если бы не адреналин, сейчас бы не разговаривали? — Разговаривать — не самое важное, — хрипло ответил он. — А что важно? — Чтоб не было жалко. Доктор молчал несколько секунд. Потом коротко кивнул. — Понял. Но тело своё ты угробишь. — Оно уже не моё. Он отвернулся к стене. Доктор смотрел на него долго. Потом просто сказал: — Ладно, живи, как умеешь. Только не делай вид, что это подвиг.       Когда дверь за ним закрылась, тишина снова легла плотным слоем. Он лежал неподвижно, глядя в одну точку. Пульс на мониторе шёл ровно, но дыхание сбивалось — короткие вдохи, неровные, будто машина пыталась завестись после простоя. Свет падал на лицо, вычерчивал резкие тени. Он выглядел как человек, которого вернули из того света — но забыли спросить, зачем. Он закрыл глаза. В голове снова — вода. Не шторм, не крик, не взрыв. Просто низкое, тяжёлое дыхание моря, будто оно теперь живёт в нём самом. И под это дыхание он выдохнул: — Всё разрешено… Губы едва шевельнулись, но звук прозвучал — хриплый, ровный, почти спокойный. Всё разрешено. Потому что я уже заплатил.       Утро пахло железом и антисептиком. Воздух был сухой, стерильный, как будто в нём не было кислорода. Тарасов лежал, уставившись в потолок, где свет лампы выедал глаза. Каждое движение отзывалось глухим эхом в груди, будто внутри поставили пружину, натянутую до предела. За стеной шуршали бумаги, хлопали двери. Он слышал голоса, но не различал слов. Наверное, совещаются, как не дать мне умереть раньше планов начальства. Мысль скользнула и растворилась. Он слышал шаги задолго до того, как открылась дверь. Не врачебные — не спешка, не шарканье. Тихие, уверенные, равномерные. Слишком знакомые. — Вот уж кого не ожидал, — хрипло сказал он, не глядя. — Мурашова. — А я-то думала, ты рад меня видеть, — ответ прозвучал спокойно, но в голосе — сухая ирония.       Он повернул голову. Та же Женя — только уставшая. Волосы собраны в тугой хвост, форма сидит идеально, на груди — значок КТЦ. Под глазами лёгкие тени, но взгляд — ясный. Ни жалости, ни сантиментов. — Пригов сказал, что ты устроил им тут концерт, — начала она, подходя ближе. — С кровью, швами и почти героической смертью у поста медсестры. — Так что, решила, пора проверить, не сошёл ли я с ума? — Я-то знаю, что ты с ним давно в неплохих отношениях, — спокойно сказала она. — Пришла посмотреть, как сильно вас сблизила реанимация. Он усмехнулся — криво, безрадостно. — Всё по протоколу, да? Проверка на психику, оценка состояния, потом в отчёт: “эмоционально нестабилен, склонен к аутоагрессии”? — Ага. Только я отчёты не пишу, ты же знаешь.       Она села на стул у кровати, положила планшет на колени, не открывая. Просто смотрела на него. Не так, как смотрят врачи — не в раны, не в бинты, а прямо в глаза. Её спокойствие раздражало. Он отвёл взгляд. — Так что скажешь, Бизон? Что случилось? Он уставился в потолок. — Взорвалось. — Это я и без отчёта знаю. — Тогда что ты хочешь услышать? — Почему ты живой, но ведёшь себя как покойник. Он хмыкнул, не поворачиваясь: — Может, потому что в отличие от покойников я всё слышу. Женя молчала несколько секунд. Потом сказала тихо: — Ты стал другим. — А что, должен был остаться тем же? — Нет. Но не до такой степени. — А ты-то откуда знаешь, каким я был? — Я с тобой служила, забыл? Видела, как ты ржал после обстрела и как ругался с Приговым на совещаниях. У тебя тогда в глазах хоть что-то было. Сейчас — пусто. Он повернулся к ней. — Вот потому и прислали тебя, да? Вдруг старые знакомые разговорят? — Нет, — спокойно ответила она. — Потому что старые знакомые не боятся сказать правду.       Молчание повисло. Он дышал тяжело, с хрипом. Женя тихо посмотрела на мониторы, потом снова на него. — Борь, я знаю, что ты себя винишь. — Я не святой, чтоб себя винить. Просто поздно было. — Ты бы всё равно пошёл, даже зная, что рванёт. — Конечно. — Почему? — Потому что не умею по-другому. Она кивнула. — Вот и ответ. Он хмыкнул, повернулся к стене. — Тогда зачем ты здесь? — Потому что Пригов сказал, что если кто и сможет тебя достать обратно, то только я. — Пригов верит в сказки. — Нет. Он верит, что ты жив, просто забыл, как это делается. Женя встала, подошла ближе. — Я зайду ещё. — Не утруждайся. — Не тебе решать. Она обернулась у двери. — Знаешь, — сказала тихо, — ты можешь притворяться мёртвым сколько угодно. Но если бы тебе действительно было всё равно, ты бы не вставал той ночью. Он не ответил. Женя вышла, дверь закрылась мягко, и снова стало тихо. Борис смотрел в потолок, но теперь свет не резал глаза. В груди что-то дрогнуло — не чувство, не боль, а слабое эхо от слов. Он выдохнул сквозь зубы. Не верь им, Тарасов. Это всё просто работа. Просто звук. И снова стало пусто.       День тянулся вязко, как капельница. По коридору катали тележки, гремели инструменты, хлопали двери. Каждый звук отдавался в голове гулом, будто всё здание дышало вместе с ним — тяжело и неохотно. Тарасов сидел у окна. Курил. Окно было приоткрыто ровно настолько, чтобы дым уходил в щель, но всё равно возвращался — запах табака впитывался в простыню, в халат, в кожу. Дым, хрип и ровное щёлканье монитора — единственное, что ещё напоминало о жизни.       Он курил спокойно, не торопясь, будто делал что-то осмысленное. Каждая затяжка — медленная, глубокая, болезненная. Каждый выдох — тяжёлый, с тихим посвистом. Боль отзывалась в груди, но он не останавливался. — Господи, только не опять, — прозвучал за спиной раздражённый голос. Он обернулся. В дверях стояла медсестра. Молодая, с короткой чёлкой, в идеально выглаженном халате, с лицом человека, который уже с утра устал от всего мира. — Вы, наверное, думаете, что я не замечу, да? — сказала она, подбоченившись. — Я вообще о вас не думал, — спокойно ответил он. Она подошла ближе, схватила сигарету прямо из его пальцев, затушила в раковине. — Вам нельзя курить! — Поздно. Уже курю. — У вас лёгкое сшито! — Вот и проверяю, насколько крепко. Она выдохнула — громко, демонстративно. — Вы понимаете, что у вас может снова открыться кровотечение? — Зато скучно не будет. Медсестра хлопнула руками по бокам. — Я вот не понимаю, что с вами делать. Другие лежат — молятся, чтобы выжить, а вы… — А я живу, как умею. — Курите, как умеете. — Тоже вариант. Она фыркнула, повернулась к двери. — Вам хоть кто-нибудь говорил, что вы невозможный человек? — Каждый день. Иногда даже с выражением. Она уже вышла, но потом вернулась, сунула ему стакан воды. — Хоть попейте. — А зачем? — Чтобы не сдохли раньше следующей смены. Он посмотрел на стакан, потом на неё. — Забота или угроза? — Пока забота. До следующей сигареты.       Она ушла. Дверь хлопнула, за ней — шаги, тихие, но раздражённые. Борис сделал глоток. Вода была тёплая, противная. Он поставил стакан обратно, закурил новую — из пачки, спрятанной под подушкой. Хрен они со мной справятся. Дым пошёл тонкой струйкой, в свете лампы казался серебристым. Он смотрел, как она расползается, и думал, что в ней больше покоя, чем во всех этих капельницах. В коридоре кто-то смеялся. Мир жил. Он — просто тлел.       Обед в реанимации пах одинаково всегда — тёплым пюре, переваренными овощами и больничным алюминием. Еда приезжала на тележке, позвякивая крышками, и вся палата наполнялась тяжёлым, липким запахом варёного мяса. Борис терпеть его не мог — запах варёного напоминал ему смерть. Ту, мокрую, в воде. Он лежал на боку, уставившись в серую стену, когда дверь приоткрылась. — Тарасов? — звонкий, уверенный голос, чуть с командной интонацией. — Зависит, кто спрашивает, — лениво бросил он. В палату вошла медсестра из новой смены. Молодая, ухоженная, с идеальной косой под сеткой и усталым, но бодрым выражением лица. На груди бейдж: “Медсестра Л. Коваль”. Её ещё не сломали ночные дежурства и пациентские заскоки — она верила, что с людьми можно “договориться”. — Обед, — сказала она, ставя поднос на тумбочку. — Горячее, суп, компот. Всё по диете №1. — Скучно даже звучит, — отозвался Борис. — Вам нельзя острое, жареное и, — она глянула на бумаги, — кофе. — То есть всё, ради чего стоит жить. Понял. Она проигнорировала сарказм. — Вам нужно есть. После таких травм организм должен получать энергию. — Он получает, — сказал он, не глядя. — Из никотина. — Курить тоже нельзя. — Знаю. Поэтому и курю — чтоб проверить, работает ли запрет. Медсестра покачала головой и придвинула поднос ближе. — Я подожду, пока вы поедите. — Что, прям при тебе? — Да. Иначе вы опять всё оставите. Борис чуть приподнялся на локте, глянул на неё исподлобья. — Угроза или интерес? — Контроль. — Охрана, значит. Как на базе. Только без автомата.       Она сделала вид, что не слышала, и подняла крышку с супа. Запах ударил сразу — пресный, масляный, тошнотворный. Он поморщился. — Ты уверена, что это еда, а не строительный раствор? — Это полезно. — Я с таким словом только из боевых отчётов сталкивался. Она поставила ложку ему в руку, как ребёнку. — Ешьте. — Или что? — Или я запишу, что вы отказываетесь от питания, и придётся ставить капельницу. — Ещё одну? У меня и так вся кровь на проводах. — Тарасов, — сказала она тоном, каким обычно говорят "слушай, ребёнок". — Вы взрослый человек. — Сомнительно, — пробормотал он, но взял ложку. Первый глоток дался с трудом. Суп был тёплый, водянистый, с плавающими кусками чего-то неидентифицированного. Он сделал второй, третий, потом отложил ложку. — Довольна? — спросил он, глядя на неё. — Организм получил энергию. — Всё съесть. — Не могу. — Почему? — Потому что это издевательство, не еда. Она закусила губу, явно пытаясь не раздражаться. — Хорошо, тогда пюре. — Оно мстит за всех картошек, которых варили насильно. — Вы невозможный пациент. — Не спорю. Он снова потянулся к подносу, взял ложку. Но ел не спеша, с ленивой насмешкой, как будто не обедал, а дразнил кого-то невидимого. Каждое движение — наперекор, каждое слово — на полтона ниже нормы. Когда наконец поставил ложку, в миске осталось больше половины. Медсестра вздохнула. — Вы же понимаете, что это всё не шутки? — Шутки — единственное, что ещё не убивает. — Вам повезло, что я терпеливая. — Нет, — спокойно сказал он. — Мне просто везёт оставаться в живых. Всё остальное — совпадение. Она ушла, не ответив. Дверь закрылась. Борис откинулся на подушку, глядя в потолок. Суп пах, как ржавчина, во рту остался привкус соли и металла. Он вытащил из-под подушки сигарету, зажал между пальцами и улыбнулся уголком губ. Обед окончен. Программа реабилитации провалена.       Когда дверь снова открылась, Борис уже успел докурить вторую. Дым стелился лениво, клубился у окна, пах гарью и терпением. Он не повернул головы — просто сказал, не глядя: — Если это опять про кашу, я сдаюсь. Ешьте сами. — Ага, — услышал он знакомый голос. — Только потом не жалуйся, что тебе свечку в задницу ставят вместо еды.       Он обернулся. Мурашова. Без халата, в форме. Волосы — в хвост, взгляд — прямой, без приветствия. На лице — то самое выражение, от которого у молодняка сразу пропадало желание умничать. — О, психолог, — хрипло усмехнулся Борис. — Пришла провести повторный сеанс? — Пришла проверить, сколько тебе осталось до идиотизма. — Поздно. Диагноз давно поставлен. Она подошла ближе, взяла из его рук сигарету и без слов затушила в стакане с водой. — Идиотия, стадия хроническая. — Осторожней, сестра, я могу укусить. — С твоим лёгким? Только если себя.       Он тихо усмехнулся, но не спорил. Она поставила табурет рядом с кроватью, села. Молча посмотрела на поднос, где остывала нетронутая еда. — Знаешь, я видела, как ты ел хуже. Но не думала, что можно жрать сигареты вместо каши. — Калорий больше. — И вкуса — ровно столько же. Он фыркнул, глядя в окно. — Что, Пригов отправил отчитывать непослушного солдата? — Не. Сам пришла. Говорят, ты опять решил проверять прочность швов. — Ну не зря же ставили. — В следующий раз попроси, чтоб шили из титана.       Тишина на пару секунд. Они оба молчали — просто смотрели друг на друга, будто сверяли, кто из них живее. — Ты ведь знаешь, что ты сейчас не герой, — сказала Женя спокойно. — Знаю. — Тогда чего выёживаешься? — А что остаётся? Лежать и дышать по команде? — Нет, — она прищурилась. — Жить. — Это уже не про меня. — Херня. Ты просто решил, что если внутри пусто, значит, ничего нет. — А ты решила, что пустоту можно залатать разговорами. Она вздохнула. — Господи, как же ты предсказуем. — Стабильность — признак мастерства. Женя усмехнулась, но без веселья. — Я видела, как ты вытащил того пацана. — Много кто видел. — Нет, я видела как. Без шансов. Без воздуха. На чистом упрямстве. — Ну и что? Не бросил же. — А себя — бросил.       Он замолчал. Над ними гудела лампа, от света болели глаза. Потом Борис хрипло выдохнул: — Там проще было. Там всё честно — вода, взрыв, конец. А тут… всё липкое, шумное. Живых слишком много. Женя смотрела прямо, не моргала. — Знаешь, что говорил Кот, когда из плена вернулся? — Что “живых жалко”? — Нет. Что хуже всего — не умереть, а потом привыкнуть. — Он был умный сукин сын. — Поэтому я его и любила. — Знаю. И завидовал. — Завидовал? — Да. Вы оба умели смеяться после ада. А у меня — всегда получалось только молчать. Женя кивнула. — Вот и продолжай. Только не в гробу, ладно? Он посмотрел на неё. В глазах мелькнуло что-то вроде усталого уважения. — Ты ведь не из жалости пришла. — С хрена ли. Жалость к тебе — это как совать руку в мясорубку. — Тогда зачем? — Потому что ты мне не безразличен. Не как мужик, а как человек, с которым я когда-то делила воздух. Он молчал, потом тихо сказал: — Воздух закончился. — Нет. Ты просто перестал дышать. Она встала, поправила китель, направилась к двери. — Кстати, — бросила через плечо. — Если решишь сдохнуть — хотя бы делай это без свидетелей. Не хочу потом снова оттирать твою кровь. — Учту, — кивнул он. — И сигареты принеси. Эти закончились. — Мечтай, Бизон. Куришь — значит, жив. А я тебе мешать не буду.       Она вышла. Он остался один. В воздухе ещё стоял запах табака и её духов — горьких, с металлической ноткой. Борис медленно выдохнул. Дым уже кончился, но привычка осталась — будто лёгкие всё ещё помнили, как наполняться тем, что жжёт. Жив, значит. Пока кто-то приходит орать, значит, ещё не труп. Он усмехнулся и снова уставился в окно. Мир там жил, шевелился, шумел. А он — просто существовал, наблюдая, как чужая жизнь течёт мимо, не замечая, что её можно потерять.       После того как дверь за Мурашовой закрылась, в палате стало по-настоящему тихо. Тишина здесь имела вес — плотная, вязкая, как воздух перед грозой. Монитор мерно пикал, шипела капельница. Где-то за стеной смеялись — коротко, звонко, чужим смехом. Борис лежал, не шевелясь. В груди — тяжесть, не боль. Просто вес чего-то, что не проходит. Тело жило своей жизнью, он — своей. Точнее, без неё. Тарасов слушал, как где-то далеко гудят шаги, хлопают двери, звякают инструменты. Всё звучало будто сквозь толщу воды. Той самой, где когда-то осталась его жизнь.       Воздух казался слишком тяжёлым, чтобы им дышать. Каждый вдох отдавался болью в груди, свистом в лёгком, но без раздражения — просто механика. Тело работало, потому что привыкло работать. Больше — ни для чего. На тумбочке лежала та же пачка сигарет, смятая, влажная. Он взял одну, вертел в пальцах, но не зажёг. Смысла не было — дым уже не помогал. Когда-то он курил, чтобы успокоиться. Он смотрел в потолок, и белый свет лампы казался ослепительным. Как будто его специально включили, чтобы напомнить: вот она, жизнь — светит, а ты в ней просто тень. Запах табака вплёлся в запах больницы. Живое и мёртвое — в одном ритме.       Он вспомнил слова Жени — ровные, без истерики, без попытки жалеть:“Ты просто перестал дышать.” Чушь. Он дышал. Мерно, по счёту, как учили — “вдох, пауза, выдох”. Грудь поднималась, воздух входил и выходил. Вот только дальше этого ничего не происходило. Ни мысли, ни желания, ни даже злости. Он повернул голову к окну. На улице светило солнце — редкое, осеннее, холодное. Люди шли по двору больницы: санитары с каталкой, женщина с цветами, парень с кофе. Жизнь шевелилась. А он — нет. Всё, что раньше казалось важным — служба, группа, вылеты, смех в курилке после задания — теперь казалось чем-то, что случилось с кем-то другим. С тем, кем он больше не был. Вернуться? Невозможно. Как можно вернуться туда, где ты умер?       Он попытался вспомнить, что чувствовал раньше — до воды, до взрыва, до этой вязкой пустоты. Ничего. Будто память выжгли вместе с кислородом. Он закрыл глаза. Шум капельницы стал похож на тиканье часов. Мир жил по ритму: кап-кап-кап. А он просто лежал, дожидаясь, когда звук перестанет раздражать. Дверь где-то в коридоре хлопнула, кто-то позвал врача. Голоса — ближе, потом дальше. И снова тишина.       Он приподнял руку, посмотрел на бинты, на синие прожилки под кожей. Всё вроде цело. А внутри — ни черта. Не можешь вернуться, Тарасов. И не нужно. Всё, что было, — утонуло там. На дне. Вместе с тобой. Он опустил руку, закрыл глаза. Не спал, не отдыхал — просто выключился. Мир за стеной продолжал шевелиться, говорить, смеяться, ругаться. Жить. А он лежал в реанимации — дышал, моргал, думал. И чувствовал одно-единственное: жизнь идёт, но в ней больше нет меня.       В дверь постучали один раз — коротко, как привыкли делать только военные. Борис не ответил. Через секунду дверь открылась, и в палату вошёл Пригов. Без кителя, в простой рубашке под свитер, с сумкой через плечо — выглядел не как генерал, а как человек, которого жизнь уже не удивляет. В руках — два стакана и термос. — Без парада, — сказал он, подходя ближе. — Медсестра говорила, кофе нельзя, так что я взял. Поставил термос на тумбочку, сел в кресло. Несколько секунд просто молчал, глядя на Бизона. Тот лежал, не двигаясь. — Мурашова была у тебя утром, — наконец произнёс Пригов. — Угу. — И что? — Ничего. Жив, как видишь. — Не вижу. Тишина растянулась. Пригов достал сигарету, закурил — не спрашивая разрешения. — Куришь? — спросил он. — Курю. — И я. Только у меня повод. — У тебя — звёзды, у меня — швы. Пригов выдохнул дым, чуть кивнул. — Женя сказала, ты пустой. — Угу. — Я не про отчёт. Она сказала, что в тебе — ни страха, ни интереса, ни желания жить. Только автоматизм. — Значит, наблюдательная. — Значит, права. Борис медленно повернул голову. — Зачем пришёл, Владимир Викторович? Отчитаться? — Нет, — спокойно сказал тот. — Разозлиться. Он подался вперёд, глядя прямо в глаза. — Ты знаешь, сколько людей я хоронил? Сколько вытаскивал из грязи, кто потом хотя бы пытался жить? — Знаю. — А ты? Ты не первый, кто возвращался таким. Но ты первый, кто даже не пытался встать. Борис фыркнул, без улыбки. — А ночь? Встал же. — Встал — чтобы проверить, что можешь упасть. Не то.       Пригов замолчал, сделал глоток из термоса, потом снова посмотрел на него. Глаза — усталые, но живые, в них то самое, что отличает старых хищников от уставших людей. — Я видел твоё дело, Бизон. Знаешь, что там написано? “Ранен при выполнении, спас бойца, выжил вопреки”. Звучит как подвиг. А по факту? По факту ты просто не умер. — Может, это и был подвиг, — тихо сказал Борис. — Для меня. Пригов усмехнулся — устало. — Ты можешь врать кому угодно, но не мне. Он встал, прошёлся по палате. — Я знал тебя, когда ты был живой. Когда мог ржать в лицо смерти, спорить с Багирой и таскать на себе полгруппы. Сейчас — смотришь в стену, как будто там ответ. Борис не шевелился. Пригов остановился у кровати. — Хочешь правду? — Давай. — Ты не герой. Ты не легенда. Ты просто мужик, который решил умереть медленно, чтобы никто не заметил.       Тишина. Монитор ровно отбивал пульс. — И чем тебе это поможет? — спросил Пригов. — Думаешь, я оставлю тебя здесь, в этой белой могиле? — А куда ты меня денешь? — Назад. — На базу? — Борис усмехнулся. — Чтобы пацаны смотрели, как я кашляю кровью? — Чтобы они видели, что даже такие, как ты, возвращаются. — А если я не вернусь? — Тогда сдохни там, где жил, а не под лампами.       Он сказал это спокойно, без злости. Как будто констатировал факт. Борис смотрел на него, и впервые за долгое время в глазах мелькнуло движение — не гнев, не боль, просто лёгкий отблеск того, кем он когда-то был. — С тобой бы не поспорил, генерал, — хрипло сказал он. — Так и не спорь. Выздоравливай. У тебя неделя. Потом я сам заберу тебя отсюда. Пригов подошёл ближе, наклонился: — И запомни, Бизон. Пока ты дышишь, ты мне нужен. Как человек, а не как статистика. Не смей превращать себя в мертвечину. Это — приказ. Он выпрямился, забрал термос, выкинул окурок в раковину и направился к двери. — А кофе, кстати, холодный, — сказал Борис ему в спину. — Так подогрей, если не сдохнешь, — бросил Пригов, не оборачиваясь.       Дверь закрылась. Борис остался лежать, глядя в потолок. В груди было пусто, но где-то под рёбрами мелькнула крошечная искра — раздражение, злость, почти живое. Он выдохнул сквозь зубы. Старый хрен умеет злить. Значит, ещё что-то работает. Он закрыл глаза и усмехнулся сам себе. Не потому, что стало легче. А потому что впервые за всё это время захотел — просто дожить до завтра.