Всё разрешено, если ты — Бизон

      Море было неподвижным, пахло железом. Холодным, мокрым, настоящим — тем самым, что въедается в кожу и остаётся на пальцах навсегда. Редкая ночь, когда даже ветер не шевелил волны. Вода казалась густой, почти вязкой, как нефть, — в ней отражалось небо, такое тёмное, что терялись границы горизонта. На берегу стояла группа. Тени в гидрокостюмах, молчаливые, сосредоточенные. Фонари погашены. Только тусклый свет приборов скользил по лицам, выхватывая короткие вспышки — глаза, губы, ремни на плечах. Запах солёного воздуха смешивался с металлом оружия и лёгкой гарью от мотора катера, застывшего чуть поодаль. Северный ветер пробирал под костюм, но никто не двигался. Только редкий глухой стук металла — карабин о пряжку, затяжка ремня, щёлкнувший замок.       Бизон стоял у кромки воды, глядя туда, где чёрная гладь растворялась в небе. Он молчал, глядя в темноту — туда, где начиналась их зона. Ни волн, ни лунного света. Только ровное, глухое дыхание моря и десятки километров ночи впереди. Он любил это чувство — тишину перед движением. В ней было всё: и привычка, и страх, и память. Хотя “страх” — не совсем то слово. Он просто знал цену ошибкам. Холод просачивался под воротник, но он не чувствовал ни холода, ни усталости. Тело работало по инерции, мозг — по схемам. Он знал: сейчас нельзя думать. Только делать. Думать будешь потом. Если будет зачем. — Проверка связи, — негромко сказал он в микрофон. Голос хриплый, низкий, с металлом, как у тех, кто слишком долго командует. В ответ — по очереди: — “Третий” — есть. — “Четвёртый” — готов. — “Пятый”… — запнулся. — “Пятый готов”.       Тарасов повернул голову. Пятый. Мальчишка. Лет двадцать, не больше, самый зелёный в отряде. Новенький из инженерного состава — глаза полные рвения, движения ещё не экономные, лишние. Маска на пол-лица, лямки сбились, дыхание частое. Борис выдохнул медленно, не произнося ни слова. Просто шагнул к нему, поправил ремень на его разгрузке. — Не дыши, как будто на бегу, — тихо бросил Бизон. — Воздух не бесплатный. Парень смутился, коротко судорожно кивнул. Ну вот, опять. Вечно этих “первых” присылают туда, где и старики трясутся. Ни к чему хорошему это не ведёт. Молокосос. Слишком нервный. Слишком живой. А море таких ест первым. Бизон щёлкнул фонарём, дал короткий сигнал. — Двигаемся.       И шагнул в темноту. Они вошли в воду, почти бесшумно. Сначала по колено, потом по грудь. Холод жал кожу, но быстро перестал ощущаться — тело привыкало, дыхание стало размеренным, ритмичным. Вода сомкнулась над головой. Под водой всё звучало иначе: тише, будто кто-то убрал из мира фон. Здесь нет лиц, нет слов. Есть только сигнал и ответ, движение и цель. Только пульс — где-то в ушах, глухой, ровный. Каждое движение — выверено. Плавно, экономно. Он был не человеком — машиной. Рефлексы, ритм, дыхание. Мысли — только о маршруте. Он чувствовал, как течением тянет костюм, слышал, как позади кто-то сбился с ритма. Метров тридцать до объекта. Двадцать. Пятнадцать. Песок под ногами стал мягче — значит, близко.       Короткий сигнал рукой — “равняйся”. Молодой послушно замер, потом догнал. Живой. Пока живой. Хорошо. Они приближались к обозначенной точке — ржавая металлическая конструкция на глубине шести метров. Проверить, закрепить метку, вернуться. Обычная рутина, которую за годы он мог делать с закрытыми глазами. И именно поэтому расслабился. На долю секунды. — “Пятый”, метку поставил? — шепот в рации. — Есть. Показания стабильные. — Тогда работаем, — отозвался Бизон.       Он опустился на колени в воду, осматривая корпус старого контейнера, что лежал наполовину в иле. Металл проржавел, от него пахло маслом и солью. Всё шло по плану. Пока рядом не раздался хриплый, нервный вздох. — Командир, датчик среагировал! — На что? — отрывисто. — Не знаю, но… сигнал пошёл по линии! — Замри. Не трогай ничего. Повторяю, ничего. Но было уже поздно. Щёлкнул контакт. И мир вспыхнул.       Когда вспышка прорезала тьму, она не осветила, а ослепила. Белый свет, хрип в гарнитуре, и мир рванулся. Волна сжала грудь, сбила дыхание. Шлем ударился о балку, по телу прошла дрожь. И вдруг — крик в наушнике, истеричный, захлёбывающийся: — “Минное! Минное поле!” “Пятый”. Чёрт бы его побрал. Бизон рванулся в ту сторону, где мелькнуло движение. Вода полнилась мутью, кусками грязи, обломками. Он нащупал свет фонаря, рывком потянул — рука, чужая, бледная, запутавшаяся в сетке. Парень захлёбывался, барахтался, выдирал шланг из рта. — Не дёргайся, сука, стой! — прорычал Тарасов сквозь маску.       Пальцы — в кровь, острые края металла рвали перчатки. Шланг запутан в арматуре. Видимость —нулевая. Он не слышал ничего, кроме биения собственного сердца и металлического визга в голове. Одна ошибка — и сработает следующая. Проклятое “следующая” случилось через секунду. Удар. Вода сжалась. Взрыв не был громким — под водой звук уходит в кости. Просто мгновенный толчок, от которого будто сжалось всё внутри.       Бизон почувствовал, как его швырнуло в сторону, по спине прошла волна жара. Гарнитура взвыла, связь пропала. Он не видел ничего — только мутную взвесь и обломки, кружащие в воде. И среди них — движение. Человеческое. “Пятый”. Парень мотался в толще, захлёбываясь, запутавшись в стропах. Сапёрный трос тянул его вниз, как якорь. Всё пропало — звук, свет, ориентация. Только мысль: “успей…”       Борис рванул к нему, чувствуя, как подламывается нога. Боль не имела формы — просто глухой удар в тело. Он чувствовал, как тёплая жидкость течёт по бедру — кровь смешивалась с морской водой, делая всё вокруг мутным. Каждый вдох давался с хрипом, будто в груди песок. Не думай. Не чувствуй. Вытащи его. Потом можешь сдохнуть. Пальцы нащупали ремни, нож выскользнул из ножен. Один рез. Второй. Трос отпустил. Почувствовал, как тело парня пошло вверх, к поверхности. А сам — вниз. Камни, металл, боль. И тишина.       Когда его нашли, прошёл почти час. Он лежал лицом в песке, дышал хрипло, редко, как человек, который больше не уверен, жив ли. Борис не помнил, как добрался. Лишь то, что пальцы уже не слушались, а лёгкое словно горело изнутри. Он выдохнул и тут же осел. Воздуха не хватало. Мир качался, словно он всё ещё под водой. Бизон увидел собственную ногу — тёмная, изрешечённая осколками. Мясо, кровь, клочья ткани. Но боли не было. Только тупая тяжесть и странный покой. Так, значит, это и есть — конец? Не громко. Без пафоса. Просто… тишина. Он упал на спину, глядя в серое небо. На губах — соль. На зубах — кровь. Вдох — хрип, выдох — гулкий свист. Дыши. Пока можешь. Пальцы сжались на песке. Фонарь где-то гудел, мигая, как одинокая сигарета во тьме. — Бизон! Слышь, ты?! — кто-то наклонился. Он приоткрыл глаза. Молодой. Тот самый. Лицо серое, губы посинели, но жив. — Командир… я… — Молчи. Голос у него был низкий, почти спокойный. — Если скажешь спасибо — утоплю нахрен.       Парень выдавил слабую улыбку. Бизон отвернулся, уткнулся взглядом в горизонт. Море было тихим. Слишком. Тишина звенела в ушах громче, чем любой взрыв. Глупо. Не доглядел. Не просчитал. Моё задание. Мой парень. Моя вина. Он вытащил сигарету, зажал зубами. Руки тряслись, огонь дрожал. Дым шёл в глаза, и от этого они резали, будто от соли. Но он не моргнул. Вдали разгорался рассвет. Пепел падал на мокрые камни. Парень рядом кашлял, тихо, неловко. Бизон выдохнул дым и сказал негромко, почти устало: — Всё. Задание выполнено.       Никто не ответил. Только море, будто что-то поняв, шепнуло в ответ своим тяжёлым дыханием. Воздуха не хватало, зрение плыло. Он слышал собственное дыхание — глухое, рваное, неровное. Только не сейчас. Не вздумай сдохнуть, Тарасов. Позже. Не сегодня. Берег оказался ближе, чем казалось. Песок. Камни. Вода уходит. Сбоку — кровь. Его или чужая, уже не понять. Воздух резал лёгкие, пальцы дрожали. Живой. Но какой ценой?       К утру Бизон услышал голоса — далёкие, будто через стену воды. Кто-то кричал, кто-то бежал. А он просто лежал. Сигарета в кармане промокла, но он всё равно достал её. Сломанная, мятая. Поднёс к губам, усмехнулся. Ну и хрен с ним. Хоть так. Огонёк вспыхнул — крошечный, дрожащий. Свет падал на его лицо. Глаза были открыты, но без выражения. Когда его нашли, он всё ещё держал сигарету. Пол-лица — в крови, рука зажата на бедре. Санитар что-то кричал, прижимал рану, но Тарасов не слышал. Он смотрел в небо и думал, что теперь уже ничего не болит. Совсем. Ни тело. Ни душа.       Бизон лежал всё так же неподвижно, с пустым взглядом, сигарета торчала в губах, пепел сыпался на мокрые камни. "Пятый" отделался лёгким сотрясением и ожогами. — Командир, вас нужно в госпиталь, — сказал врач. — Потом, — хрипло ответил он. — Сначала — остальных.       Тот хотел возразить, но не посмел. В глазах Тарасова было что-то такое, что останавливает слова. Он поднялся. Немного пошатываясь, посмотрел на море. Оно было спокойным. Безмятежным. Как будто ничего и не случилось.       Когда Бориса погрузили в вертолёт, он видел, как молодой сжимает в кулаке шлем и не отрывает взгляда. Боря усмехнулся — без злости, без эмоций. Просто механически. Потом закрыл глаза. "Обычное задание, — подумал он. — Молодой жив. А я… я, похоже, забыл, зачем." И мир снова погрузился в темноту. Потом врачи скажут: "Разрыв лёгкого, множественные осколочные, пробитое бедро. Повезло, что живой!" А он не ответит. Потому что уже не знал, что значит — жить. И когда всё снова погрузилось в тишину, он понял: для него теперь всё разрешено. Потому что всё, что было живым, он оставил там — на дне.