Всё разрешено, если ты — Бизон

      Сначала был шум. Глухой, вязкий, будто кто-то вылил море ему в уши. Шум рос, пульсировал, сливался с гулом сердца, потом — щёлкнул, и всё стихло. Тишина. Только короткий писк — ровный, как линия на мониторе. Он не сразу понял, что дышит. Воздух входил рывками — через трубку, по чужой воле. Каждый вдох давался с хрипом, будто где-то в груди застрял песок. Свет пробивался сквозь веки — слишком яркий, белый. Мир пах хлоркой, спиртом и чем-то железным. Не море. Госпиталь. Значит, жив. Зря.       Он открыл глаза. Потолок. Белый, с трещиной посередине. Где-то справа кто-то кашлял, кто-то шептал. Звуки приглушённые, будто через вату. Попробовал пошевелиться — тело отозвалось болью. Болью не живой, не режущей. Просто знанием, что оно есть. Нога — бетон. Грудь — стянута, будто ремнями. Дышать тяжело. Каждое движение — как будто с ржавыми шестерёнками. Он не чувствовал боли, но чувствовал отдачу. Как будто всё внутри работает наперекос. Рука — в катетере. Синяки, следы от швов, бинты. Он глянул вниз — под простынёй силуэт ноги, утянутый гипсом и металлом. Живой. И зря. — Ну что, герой очнулся, — где-то рядом хриплый женский голос. Он повернул голову. Медсестра. Молодая, усталая, с тёмными кругами под глазами. — Думали, не выкарабкаетесь. Три дня без сознания. Он молчал. Она поправила капельницу, взглянула на монитор. — Повезло вам. Другой бы с такими травмами — не дожил. Он хрипло рассмеялся. Без звука. Просто воздухом. Повезло. Интересно, кому. Медсестра нахмурилась, хотела что-то сказать, но он снова закрыл глаза. И провалился в тьму.       Когда проснулся во второй раз, за окном было утро. Тусклый свет просачивался сквозь жалюзи. На прикроватной тумбе — стакан воды, шприц, бинты. Воздух пах йодом и железом. В палате — тишина. Он попробовал снова поднять руку. Вышло. На запястье — следы от жгутов. Кожа серая, натянутая. Каждое движение отзывалось внутри. Не болью — глухим эхом. Как будто тело было не его. Он сжимал кулак — не чувствовал пальцев. Пытался дышать глубже — лёгкое тянуло, хрипело, но не слушалось. Ни хрена себе “жив”. Он усмехнулся, но губы потрескались, кровь выступила тонкой полоской.       Вошёл врач. Средних лет, в халате, с усталым лицом и синими мешками под глазами. Окинул его взглядом, пролистал историю болезни. — Тарасов Борис Андреевич? — Ага. — Голос сиплый, будто чужой. — Рад видеть вас в сознании. Тяжёлое ранение, разрыв лёгкого, множественные осколочные, пробитое бедро. Вы вытащили своего бойца, это вам засчитают. — Засчитают? — он усмехнулся. — Как премию или похоронку? Врач не ответил. — Главное, вы живы. Бизон повернул к нему голову. — А если я не рад? Тот замолчал, потом тихо сказал: — Радоваться начнёте потом. Когда пойдёте. — А если не пойду? — Пойдёте. Вы упрямый, я вижу. — Не упрямый. Просто не знаю, куда идти. Врач ничего не сказал. Только кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь. Он остался один. Тишина снова вернулась — как вода, заполнившая лёгкие. Он слушал, как пищит монитор, как что-то капает из капельницы. И всё. Больше ничего. Не мыслей. Не чувств. Пусто. Он попытался вспомнить, что чувствовал там, на дне. Боль? Страх? Нет. Только ровную тишину и свет фонаря в мутной воде. Вот и теперь — то же самое. Только без воды.       Он повернул голову к окну. За стеклом — белый свет, люди в халатах, каталка, чей-то смех. Жизнь. Где-то там, по ту сторону стекла, всё шло как обычно. А здесь — будто вакуум. Он подумал, что, может быть, умер. Просто никто не сказал. Закрыл глаза. Снова услышал море. Только теперь оно было внутри. Холодное. Без звука. Без ветра. Такое же, как тогда — в ту ночь, когда он впервые понял, что всё дозволено.       Дверь открылась без стука. Сначала — шаги: тяжёлые, уверенные. Потом — запах табака. Не больничного, а настоящего — крепкого, с улицы. Он узнал его раньше, чем поднял глаза. — Смотрю, ещё жив, — сказал низкий голос. Борис не пошевелился. Пригов подошёл ближе, сел на край подоконника. Форма безупречная, на кителе — два ордена и глаза цвета стали. Тишина растянулась. Только монитор за спиной ровно отбивал пульс. — Три дня без сознания, — наконец произнёс генерал. — Врачи думали, не вытянут. — А вы, выходит, надеялись, что вытянут? — хрипло ответил Борис. Пригов усмехнулся. — Если б не вытянули — было бы меньше проблем с бумагами. Бизон коротко фыркнул. Почти улыбка. — Значит, всё как всегда. — Как всегда, — согласился генерал. — Только теперь ты — герой. Спас бойца, выжил сам, да ещё и молчишь, как положено. — Герой, — повторил Борис, глядя в потолок. — А что положено героям, Владимир Викторович? Орден? Психиатр?       Пригов не ответил. Достал сигарету, прикурил, затянулся. В палате запахло дымом и чем-то живым — чужим, но настоящим. — Ты знаешь, что парень выжил? — Знаю. — Сотрясение, ожоги, ничего критичного. Благодарность тебе пишет. — Пусть себе напишет, — Борис пожал плечом. — Я ему ничего не должен. — Он считает иначе. — Это его право. Тишина снова легла между ними. Пригов затушил сигарету о подоконник. — Расскажи, что там случилось. — Всё в отчёте. — Я не про отчёт. Борис повернул голову. В глазах — усталость, но без боли. Просто холод. — Молодой облажался. Я не успел. Взрыв. Конец истории. — Не конец. Ты его вытащил. — По инерции, — сказал Борис. — Тело сработало само. Я просто не успел приказать себе бросить. Пригов внимательно посмотрел на него. — Тебе снится? — Нет. — Почему? — Потому что внутри пусто. Генерал чуть нахмурился. — Пусто? — Да. Ничего. Ни страха. Ни злости. Ни радости. Ни хрена. Он говорил спокойно, будто констатировал факт. — Я смотрю на всех и думаю: зачем они живут? Ради чего бегают, смеются, спорят. А я… я просто дышу. — Это пройдёт, — тихо сказал Пригов. — Нет. Это уже прошло. Всё. Пригов тяжело выдохнул. — Знаешь, Боря, ты всегда был сложным ублюдком. — Взаимно. — Но ты — лучший. А лучшие нам нужны. — Вы хотите, чтобы я вернулся? — Хочу, чтобы ты не сгнил здесь. Борис медленно улыбнулся. Без тепла. — Генерал, вы же понимаете, что я теперь не тот? — Никто не тот после такого. — Нет, — он качнул головой. — Я не тот, кем можно командовать. Пригов встал, поправил китель. — Подумай. Мы не закончили разговор. — Мы никогда его не заканчивали. Генерал задержался у двери. — Ты знаешь, почему я пришёл лично? — Потому что вы не доверяете тем, кто приносит плохие новости. — Потому что ты жив. А таких, как ты, живых почти не осталось. Он ушёл. Борис остался лежать, слушая, как затихают шаги. Табачный дым растворился в запахе антисептика. Он закрыл глаза. Жив. Почти.       Он долго лежал, глядя в потолок. После ухода Пригова палата снова утонула в тишине. Только капельница равномерно стучала каплями — будто счётчик, отмеряющий секунды до чего-то. До чего — он сам не знал. Рука подрагивала. Холод металла от капельницы отдавал в кожу. Внутри всё гудело: не боль, а глухой, тяжёлый фон — будто под кожей поставили двигатель, который работает, но без цели. Он попробовал пошевелить пальцами ноги. Ничего. Попробовал сильнее. Боль взорвалась в бедре, прошла вверх, в живот, в лёгкое — туда, где зашивали. Резкая, будто кто-то вогнал лопату под рёбра. Он зашипел, стиснув зубы. Дыхание сбилось, свистнуло. Рука машинально дёрнулась к груди, но врачи успели обмотать её бинтами так, что каждый вдох чувствовался, как попытка сорвать их. Дыши, Тарасов. Дыши, как учили. Медленно. Раз. Два. Три.       Он попробовал подняться. Спина отозвалась болью. Швы тянули, мышцы дрожали, кровь гулко стучала в висках. Мир плыл. Он остановился, уткнулся взглядом в простыню. Пятна. Красные. Свежие. Зашили плохо или просто слишком живой — не знаю. Он выдохнул, перевалился на бок, свесил ноги. Под ногами холодный пол. Касаться больно. Но он стоял. Точнее — висел, держась за спинку кровати, но стоял. Голова кружилась. Воздух — редкий, будто его разбавили водой. Сердце билось не в груди, а где-то в ушах. Он сделал шаг. Один. Мир качнулся. В глазах потемнело. Вот так и живём. На инстинктах. Без смысла, без цели, без страха. На подоконнике лежала его форма — сложенная, выстиранная. Кто-то оставил по распоряжению Пригова. Китель, брюки, ремень. На груди — следы крови, выстираны не до конца.       Он подошёл к окну, медленно, будто через вязкую воду. Взгляд упал на улицу. Серый день. Люди спешат, машины едут, жизнь шумит. А здесь — глухая клетка из белого света и запаха лекарств. Он приподнял штору, зажмурился от яркости. Сердце билось неровно. Дыхание — хриплое, с посвистом, будто кто-то сидел на груди. На тумбочке лежала пачка сигарет. Он взял одну, дрожащими пальцами достал, поднёс к губам. Огонь от зажигалки качнулся, но вспыхнул. Первый вдох — острый, резкий. Лёгкое будто разорвалось заново.       Он выдохнул дым, опёрся рукой о подоконник. Пепел упал на белый подоконник, рассыпался. И вдруг поймал себя на мысли, что не чувствует ни боли, ни удовлетворения. Ничего. Как будто в нём выключили звук. За дверью прошёл врач, кто-то говорил по рации, хлопнула дверь. Мир жил, шевелился, звенел, а он стоял в белой палате, босиком, в одних бинтах, и смотрел на сигарету, словно на доказательство, что ещё дышит. Он усмехнулся, тихо, без причины. — Ну что, Бизон, — хрипло сказал себе.— Выжил, блядь. Поздравляю. Сигарета догорела до фильтра. Он затушил её о подоконник. Тело ломило, дыхание сбивалось, но внутри было ровно. Без злости. Без вины. Без тепла. Просто — тишина. Руки машинально потянули за второй сигаретой, он сквозь стиснутые зубы покурил её.       Он стоял у окна, босиком, с сигаретой в пальцах. Дым поднимался ровной струёй, серой, почти прозрачной, теряясь в свете ламп. Воздух тянуло в форточку, но запах табака всё равно остался — горький, тяжёлый, больничный. Пепел падал на белый подоконник, оставляя чёрные точки. Он смотрел, как они осыпаются, и думал, что это даже красиво. Удивительно, как всё простое становится важным, когда ты почти умер. Дверь распахнулась резко, с глухим стуком. — Тарасов! — женский голос резанул воздух.       Он обернулся медленно. Медсестра — та же, что была утром. Халат на распашку, маска под подбородком, глаза злые, будто он лично оскорбил самого Гиппократа. За ней — санитар, молодой, растерянный, с ведром в руках. — Вы что творите?! — сорвалась она. — Вам нельзя вставать, у вас швы! И это — госпиталь, а не курилка! Бизон молча стряхнул пепел в пустой стакан. — Не переживай, не подожгу, — сказал он спокойно. Голос сиплый, низкий, хриплый. — Я не про это! — почти крикнула она. — У вас пробитое лёгкое, вам курить нельзя! Он взглянул на неё. — Так я уже выкурил свою норму за жизнь, — усмехнулся. — Что там один фильтр изменит?       Медсестра подошла ближе, вырвала сигарету из его пальцев, затушила в раковине. — Хотите обратно в операционную? Так и скажите. Я помогу. — Уже был. Не впечатлило. Она злобно выдохнула, поправила халат, глянула на него сверху вниз. — Вы даже лежать спокойно не можете. Все вы одинаковые — пока не умрёте, ничего не поймёте. — А если уже понял? — спокойно спросил он. — Что? — Что разницы нет. Между “ещё жив” и “уже нет”.       Она сбилась. На секунду просто смотрела на него — бледного, босого, со швами под повязками, с глазами, в которых не отражается свет. — Вы псих, — тихо сказала она. — Возможно, — кивнул он. — Но дышу. Пока. Санитар неловко переступил с ноги на ногу. — Товарищ капитан, вам бы лечь. Сестра дело говорит. — Сестра всегда дело говорит, — бросил Борис и повернулся обратно к окну. Медсестра покачала головой, пробормотала что-то вроде “только и проблем с вами, спецами”, и вышла, хлопнув дверью. Санитар задержался на секунду, хотел что-то сказать, но не решился. Тоже ушёл.       Тишина вернулась. Он посмотрел на потухшую сигарету в раковине. Смятый фильтр, след пальцев. Ничего особенного. Но внутри вдруг кольнуло — не болью, не раздражением, а какой-то странной тоской по тому, что было нормой. Сигарета, кофе, шутка, вылет, база, шум рации. Теперь — всё это будто чужое. Он вернулся к кровати, лёг. Тело ломило, но голова оставалась ясной. И впервые за всё время он понял, что не спит. Не живёт. А просто есть. Время в реанимации не шло — оно тянулось. Не день и не ночь. Просто один длинный серый свет. То капельница звякнет, то монитор пискнет, то кто-то мимо пройдёт в бахилах, оставляя за собой запах хлорки и кофе из автомата. Где-то за стеной ругались — коротко, уставшим голосом. Потом снова тишина.       Тишина тут была особая — не как на море. Там она живая, холодная, густая. А здесь — искусственная. Поддерживаемая приборами, трубками и страхом. На столик поставили поднос. Санитар, всё тот же — молодой, со взглядом “мне бы только дожить до конца смены”. Он склонился к Боре, проверил капельницу, бросил: — Обед. Есть надо. На подносе — пюре, отварное мясо, бледный суп, компот в пластиковом стакане. Всё пахло одинаково — варёной больницей. Борис скосил взгляд и усмехнулся уголком губ. — Не хватало только свечей и вина. Санитар не понял. — Что? — Ничего. Шутка.       Он взял ложку левой рукой. Пальцы слушались плохо — дрожали, как будто чужие. Первый кусок застрял в горле. Он выдохнул, откинулся на подушку. Тело жрёт, мозг спит. Нормально. Машина работает. Санитар наблюдал, не уходил. — Вы почти не ели с утра. — С утра не хотел. — Врачи сказали, вам нужно силы восстанавливать. — Силы? — усмехнулся Борис. — А куда их? В койку? Парень потупился. — Я передам, что вы поели. — Обязательно передай, — кивнул Тарасов. — А то не поверят, что я всё ещё жив. Санитар вышел. Он остался один. На подносе остывало пюре, суп покрылся мутной плёнкой. Он смотрел на ложку — на отражение лампы в металле. Пальцы легли поверх, будто машинально. Движение, привычка, рефлекс. Так и вся жизнь теперь — рефлексы.       Дверь приоткрылась. На пороге появилась та же медсестра, что ругалась утром. В руках — шприц и пакет с лекарствами. — Тарасов, давление упало. Надо поставить укол. — Ставь. Только не в голову. Она не отреагировала. Подошла, проверила пульс, уставилась в монитор. — Пульс как у камня. — Так и должен быть. Камни редко волнуются. — Вы хоть раз серьёзно можете? — Был серьёзен. Не понравилось. Она молча поставила укол. Он не вздрогнул. Ни морщины, ни вздоха — будто кожа, мышцы, всё внутри онемело. — Вы спать будете сегодня? — спросила она, убирая шприц. — Уже пробовал. Не выходит. — Почему? — Слишком тихо. Она посмотрела на него чуть дольше, чем нужно. В её взгляде мелькнула жалость, но он не дал ей вырасти. — Не смотри так, сестра. Я не пациент из фильма. Я просто не сдох вовремя. Она тихо выдохнула. — Знаете… вы могли бы быть благодарнее. — Кому? — Всем, кто вас спас. — Они делали работу. Я — тоже. Просто у меня она кончилась чуть раньше.       Медсестра отвернулась, достала из кармана блокнот, что-то записала. — Вечером к вам зайдёт врач. Проверит швы. — Отлично. Пусть прихватит нормальную еду. — В вашем состоянии и это — роскошь. — В моём состоянии всё — роскошь. Она вышла, не оглянувшись. Дверь закрылась. Он остался один — снова. На подносе компот был уже почти прозрачный. Он взял стакан, отпил глоток. Сладко. Приторно. Поморщился, поставил обратно. Вдох — хрип, выдох — свист. Грудь тянуло, ногу ломило, но внутри — ничего. Только ровная линия, будто кто-то выключил всё, что делает человека живым. Он закрыл глаза, слушая капли в капельнице. Каждая падала одинаково — без звука, без эмоции, просто факт существования. Одна. Другая. Ещё одна. И он подумал, что, может, теперь так и будет — жить по капле. Без вкуса, без смысла. Просто — чтобы не умереть.       Вечер пришёл незаметно. Воздух стал плотнее, теплее. Пахло антисептиком, лекарствами и чем-то сладким — наверное, кто-то расплескал сироп из капельницы. Борис лежал на спине, смотрел в потолок. Свет резал глаза, но закрывать их не хотелось. Когда закрывал — видел воду. Не ярко, не вспышками, просто… воду. Холодную, густую, тёмную. И звук — не настоящий, а где-то внутри черепа: низкий, гулкий, как морской прибой. Он перевёл взгляд на монитор. Зелёная линия шла ровно, без скачков. “Жив”. Странное слово. Будто о ком-то другом.       Где-то в конце коридора кто-то смеялся. Женский голос — звонкий, лёгкий, усталый. Он прислушался, и на секунду ощутил чужую жизнь, настоящую. Кто-то живёт, шутит, ест горячую еду, строит планы. А он лежит, привязанный проводами, дышит кислородом и не чувствует, зачем. Он медленно повернул голову. На прикроватной тумбе — стакан, бинты, пустая ампула. Форма — висит на спинке кресла. Тёмная, чужая. Она больше не принадлежала ему. Теперь он был просто “пациент Тарасов”. Странно. Никогда не думал, что тишина может шуметь.       Он закрыл глаза. И сразу — вода. Та же тьма, та же глубина. Слышно, как внутри головы хрипит дыхание из маски. Пузырьки воздуха поднимаются вверх, разбиваются. Голос — будто издалека, искажённый эхом: “Бизон, назад! Приём!” Он дёрнулся, резко втянул воздух. Лёгкое взвыло болью, будто кто-то вывернул его изнутри. Губы пересохли, по лбу пошёл холодный пот. Он открыл глаза — белый потолок, лампа, всё как прежде. Привиделось. Но в ушах всё ещё звенело. Не звук, а вибрация. Как будто море было не снаружи, а внутри него. Он поднял руку, посмотрел на неё. Бинты, синяки, порезы. Каждый шрам казался знаком — не тела, а наказания. Цена за жизнь. Не за спасение — просто за факт, что выжил.       В коридоре гулко проехала каталка. Мимо прошла медсестра, за ней врач. Кто-то спал, кто-то стонал, кто-то умирал — обычный больничный вечер. А у него внутри по-прежнему плескалось море. Море, которое больше не отпускало. Он повернул голову к стене, выдохнул. Воздух пах лекарствами и солью — той самой, морской. Наверное, привиделось. Или — не совсем. Глаза начали слипаться. Монитор пищал ровно, как метроном. Одна зелёная линия билась на экране — ровно, без эмоций, как он сам. И прежде чем провалиться в полудрёму, он подумал: Может, это море просто не отпустило меня тогда. Может, я всё ещё там, под водой, просто не понял. Тишина загустела, и где-то в ней — снова шепот. Не слова, не зов. Просто дыхание глубины. Холодное, родное, бесконечное. Он усмехнулся в темноту. — Ну что, — прошептал он едва слышно, — вернулось, значит.       Дверь открылась негромко, без стука. Тарасов не повернул головы — просто перевёл взгляд на отражение в стекле прибора. По нему было видно: вошёл врач. Тот самый — высокий, с проседью, вечная тень усталости под глазами. В руках — планшет, в зубах — не зажжённая сигарета. — Не спим, капитан? — спросил он ровно, без приветствия. — Не тянет, — отозвался Борис. Голос сипел, будто из горла вырвали воздух. — Сердце работает, лёгкое шипит, швы целы. Можно было бы и поспать. — Могу — не значит хочу.       Врач поставил планшет на столик, проверил капельницу, бросил взгляд на мониторы. — Давление держится, но пульс как у статуи. — Я и есть статуя, — хмыкнул Борис. — Только без пьедестала. Тот не улыбнулся. Проверил повязку на груди, посмотрел на ногу. — Швы держат. Гноя нет. Температура стабильная. — Поздравляю. Значит, жить буду. — Пока да. Тишина повисла между ними. Врач сел на край соседней койки, положил руки на колени. — Слушай, капитан, — сказал он уже другим тоном. — Можно без этого цирка? Борис посмотрел на него в упор. — Без какого? — Без “я камень, я робот, мне всё равно”. — Так проще. — Проще кому? — Всем.       Врач кивнул, будто принял ответ. Несколько секунд просто смотрел на него, потом сказал тихо, но жёстко: — Тебе знаешь, в чём повезло? Что ты остался жив после такого. — Это мне уже говорили. — Нет, ты не понял. Повезло — не потому, что вытащили. Повезло, что мозг не выключился. В твоём положении кислород уходит быстро. Десять секунд — и всё. — Повезло, значит, — отозвался Борис. — Лотерея удалась. Врач вздохнул. — Я таких видел сотни. Бойцы, сапёры, подрывники. Кто смерти в глаза смотрит каждый день. И знаешь, что у всех одинаково? — Ну? — Когда выживают — пустые. Потому что внутри всё сгорает. Остальное просто живёт по привычке.       Борис молчал. Глаза — стеклянные, спокойные. — Глубоко копаешь, доктор. — Это не философия, капитан. Это физиология. Он постучал пальцем по своей груди. — Когда лёгкое рвёт, кислород не проходит. Мозг обесточивается. А там — эмоции, память, всё человеческое. Иногда оно возвращается. А иногда нет. — И что, у меня “нет”? — Похоже на то. Борис усмехнулся. — Ну хоть диагноз понятный. А то всё “реабилитация”, “наблюдение”. — Я не про медицину, — отрезал врач. — Я про жизнь. Он наклонился ближе, понизил голос: — Я не знаю, что там случилось. В отчётах одно, в жизни — другое. Но я вижу, что тебе больше ничего не страшно. А это хреновый знак, капитан. Очень хреновый. — Почему? — Потому что те, кому не страшно, долго не живут. — А может, как раз живут спокойно. — Спокойно — не значит живо.       Они замолчали. Монитор ровно отбивал пульс. Врач сел обратно, посмотрел на окно. — Когда-то ты всё равно проснёшься по-настоящему, — сказал он. —Выйдешь отсюда. И вот тогда станет больно. Не от швов — от того, что снова начнёшь чувствовать. — А если не начну? — Тогда ты труп, только без свидетельства. Он встал, взял планшет, направился к двери. — Завтра попробуем поднять тебя. Нога держит, лёгкое нужно разрабатывать. — Отлично. Ещё немного, и буду бегать марафоны. — Главное — не беги от себя, капитан, — сказал врач, не оборачиваясь.       Дверь закрылась мягко. Борис остался один. Он лежал, глядя в потолок, и впервые за день почувствовал, что внутри — не пустота, а что-то вроде усталой злости. Не на врача. Не на больницу. На то, что тот был прав. На то, что придётся жить дальше — без страха, без совести, без цели. Он повернулся на бок, стиснул зубы — ногу ломило, грудь саднила, но он не стонал. Боль была честной. В отличие от всего остального.       Он проснулся от боли. Не от звука, не от света — от самой боли. Она была не резкой, а глухой, глубокой, будто кто-то медленно вкручивал металлический штырь в грудь. Воздуха не хватало, вдох — короткий, выдох — сиплый. Он не сразу понял, где находится. Белый свет, лампа над кроватью, шланги, капельница. Монитор мерцал зелёным, тихо пикал, будто подшучивал: жив, жив, жив… Он выдохнул. Губы пересохли, язык прилип к нёбу. Боль отдавала в бедро — туда, где под бинтами что-то тянуло, словно жгут. Он попробовал пошевелиться — мышцы откликнулись дрожью. Каждое движение отзывалось под кожей, как волна. Ну давай, Тарасов. Проверим, что от тебя осталось.       Он взялся за поручень кровати. Пальцы скользнули по холодному металлу, дрожь прошла по руке. Боль сжала грудь — тупая, но настойчивая. Он стиснул зубы, медленно подтянулся, сел. Мир качнулся. В глазах потемнело, кровь застучала в висках. Он сидел, сутулясь, дышал коротко, словно ныряльщик перед последним погружением. Стоять нельзя. Нельзя — значит нужно. Капельница натянулась, шланг дёрнулся. Он выдернул иглу — без раздумий, быстро, как будто вытаскивал штырь из сапога. Кровь выступила тонкой струйкой, капнула на простыню. — Чёрт… — выдохнул он, вытирая ладонью.       Он опустил ноги на пол. Холод ударил сразу — в ступни, в кости, в позвоночник. Пальцы ног не слушались. Каждый сустав будто ржавел. Он встал. Сначала — просто держась за спинку кровати. Колени подогнулись, правая нога почти не ощущалась. Но он стоял. Рука — на стене, дыхание — рваное, но живое. Медленно, шаг за шагом, он двинулся к двери. Пятки скользили по плитке, под бинтами чувствовалась влага — пот или кровь. Неважно. Главное — идти. За дверью слышались голоса. Тихие, сонные, обрывки разговоров. Он остановился у проёма, прислушался. — …и говорю ему: неси ты эти отчёты, а он — “не моё дело”! — смеялась женщина. — Да ладно, Маш, ты ж его знаешь, он вечно с претензией, — ответил мужской голос, ленивый, с сонным смешком.       Борис медленно толкнул дверь. Петли пискнули. Они замолчали. Медсестра стояла, опершись о стойку. Молодая, рыжеватая, с собранными в пучок волосами. Рядом санитар — тот самый, вчерашний. Оба — с кружками кофе, в расслабленных позах, но вид у обоих был такой, будто им показали привидение. — Господи… — выдохнула она. — Тарасов, вы что творите?!       Он стоял, держась рукой за стену, бледный, с лихорадочным блеском в глазах. Бинты сбились, кровь проступала сквозь повязку. — Прогулка, — хрипло ответил он. — Проветриться решил. — Вам нельзя вставать! — воскликнул санитар. — Давление у вас… — Давление есть — значит, жив. Он сделал ещё шаг. Мир качнулся. Лампы в коридоре ослепили глаза. Он ухмыльнулся, не от боли — от упрямства. Медсестра метнулась к нему, подхватила за локоть. — Назад! Немедленно! Вы себе швы разорвёте! — Пусть, — сквозь зубы сказал он. — Главное — сам. Без ваших аппаратов. Она злилась, но в голосе прозвучала тревога: — Да что вы кому доказываете? Себе? — Себе. Что не развалился. Ещё держусь. Санитар побежал за каталкой, но она только махнула рукой. — Поздно, помоги дойти.       Они довели его до кровати. Он сел, тяжело, с глухим стоном, закрыл глаза. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в бинты. Боль пронзила грудь, хлынул пот. Медсестра присела рядом, устало выдохнула: — Вы упрямый идиот, капитан. Он приоткрыл глаза, усмехнулся. — Не капитан. Пока просто человек. Проверил — вроде ещё работает.       Она посмотрела на него — на бледное лицо, пот, кровь на простыне. И сказала тихо, не по инструкции: — С таким характером вы точно не умрёте. — Вот именно, — выдохнул он. — В этом и проблема. Он опустился на подушку, закрывая глаза. Медсестра поправила капельницу, стерла кровь с руки. — Лежите спокойно, герой, — сказала она уже мягче. — Я спокойно. Просто хотел убедиться, что могу. Монитор снова зашипел, ровно пикнул. Он слышал, как они уходят, как тихо закрывается дверь. И впервые за весь день позволил себе короткий, едва заметный вздох — не боли, не усталости, а горечи. Жив. Но не целый.