Чикаго под джазом

Кухня ресторана гудела, как паровозная топка. Воздух был густ от пара, аромата чеснока, масла и свежего базилика. Металлические крышки кастрюль звякали, ножи в такт шуршали по деревянным доскам, а официанты мелькали туда-сюда, словно воробьи в панике. Одри поправила белый колпак, откинула с лица прядь, на секунду задержала дыхание. Выходной вчера закончился, и сегодня она снова здесь — в сердце ресторана, что был больше, чем местом работы. Для неё он был мечтой и одновременно тюрьмой: каждое блюдо, приготовленное её руками, напоминало, что до собственного ресторана ещё далеко. — Две пасты болоньезе и дорадо на гриле! — крикнула новая официантка, вбегая на кухню так, будто за ней гнался сам дьявол. Щёки её горели, на лбу выступил пот. — Спокойнее, Анни, — сдержанно ответила Одри, принимая заказ. — Мы не на скачках. Здесь важна точность, а не скорость. Официантка кивнула, запинаясь, и убежала обратно в зал. Одри невольно усмехнулась. Вспомнила, как сама впервые бегала по этому ресторану, боясь уронить поднос или забыть соус. — Лука, — повернулась она к парню у плиты, что только вчера впервые вышел в смену. — Дорадо не пересуши, иначе господа в зале решат, что у нас не кухня, а угольная яма. Молодой повар кивнул, но руки его всё равно двигались неуверенно, когда он переворачивал рыбу. Одри склонилась рядом, взяла лопатку и сама ловко поправила кусок, чтобы подрумянился равномерно. И в этот момент, сквозь шум кастрюль и выкрики официантов, прорезался голос, который невозможно было не узнать: — Одри, подойди на минутку. Она обернулась. В дверях стоял Рафаил. Он был не из тех, кто часто заглядывал на кухню, — скорее предпочитал сидеть в своём кабинете или в зале среди гостей. Но сейчас он стоял в полутени дверного проёма, высокий, в безупречно сидящем тёмном костюме, и, как всегда, с мягкой улыбкой, будто случайно оказался среди всей этой кухонной суеты. Но Одри знала: ничего случайного в Рафаиле не бывало. — Справишься без меня? — бросила она в сторону Луки и шагнула к двери, вытирая руки о полотенце. Рафаил слегка кивнул в сторону коридора, и она вышла за ним. В шуме кухни дверь захлопнулась, и мир сразу стал тише. Они остановились в узком проходе, где пахло деревом и лёгким дымком сигар. — У тебя руки в муке, — заметил Рафаил, глядя на её пальцы. — Работа такая, — пожала плечами Одри. — Что-то случилось? Рафаил посмотрел на неё, его тёмные волосы, слегка тронутые волной на концах, падали на плечи, и в этот момент он больше напоминал профессора или адвоката, чем человека из клана. Но за этой мягкой улыбкой скрывалась сила, которая держала половину Чикаго в страхе и уважении. — Я вчера слышал, что ты… удивила элитную публику, — начал он, глядя прямо в глаза. — Не знал… что ты поёшь. Одри замерла. Значит, слухи уже пошли. — Я не планировала, — тихо сказала она. — Это Фелония настояла. — Фелония редко ошибается в людях. Если она решила тебя показать — значит, в тебе есть то, что стоит увидеть. Он сделал шаг ближе, и голос его стал мягче: — Но есть и другое. Ты понимаешь, что работа рядом с нами — это не просто готовить пасту? Тут слишком много глаз и ушей. Одри вздрогнула. — Что вы имеете в виду? Рафаил задумчиво достал из внутреннего кармана пачку сигар, но не закурил. Снова улыбнулся так, будто разговаривал не с поваром, а с человеком, от которого зависит что-то большее. — Просто будь осторожна, Одри. Сейчас… неспокойное время. И, словно не желая говорить больше, Рафаил развернулся и пошёл прочь по коридору, оставив её одну. Одри прижала полотенце к груди, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Рафаил никогда не говорил пустых слов. Он уже сделал несколько шагов, собираясь уйти, но что-то внутри неё не дало закрыть этот разговор молчанием. — Подождите, — позвала она, почти шёпотом, но так, чтобы его услышал. Рафаил остановился, слегка наклонил голову, и его глаза вновь встретились с её. Тёплое, почти игривое выражение лица смягчило страх, что скользил по её спине, но в этом взгляде по-прежнему была скрытая сила. Он повернулся обратно, возвращаясь к ней. — Что случилось, Одри? — спросил он спокойно, как будто это была просто рабочая мелочь. Одри сделала глубокий вдох. — Я слышала… женщины говорили в бане… а потом мужчины вчера… конкуренты хотят поджечь ресторан. Просто хотела предупредить вас. Будьте аккуратны. Не переходите дорогу этим людям. Рафаил слегка приподнял бровь, а потом раздался его тёплый смех. Он хлопнул себя по колену и сказал: — Ах, Одри… пусть это они не переходят мне дорогу. Одри вздрогнула от легкой нервозности. Его смех обычно успокаивал, но в этот раз он звучал так уверенно, словно предсказывал собственную победу. Рафаил сделал шаг ближе, его лицо внезапно стало серьёзным. Тепло смеха исчезло, уступив место хищной сосредоточенности: — Сегодня утром я встретился с Давидом, — сказал он тихо, но с властной твердостью. — И если бы ты не предупредила… — он замолчал, посмотрел прямо в глаза Одри, и в этом взгляде было и благодарность, и скрытая тревога одновременно. — Спасибо, что сообщила. Одри кивнула, сжимая полотенце сильнее, словно пытаясь найти опору в собственных руках. Её сердце продолжало бешено стучать, но теперь в груди поселилось ощущение, что она сделала правильный шаг. Рафаил снова улыбнулся, уже мягко, почти по-отечески: — Ты осторожна и внимательна. Это ценится в нашем деле. Здесь каждый день — игра на грани, Одри. Ты же понимаешь, да? — Понимаю, — тихо ответила она. — Просто… не хотелось, чтобы кто-то пострадал. Он кивнул, чуть склонив голову: — Тогда ты уже выполнила свою работу. А теперь возвращайся на кухню. Люди ждут, а твоя команда — тем более. Одри смотрела, как он снова растворяется в коридоре, и впервые ощутила, как тёплый запах с кухни смешивается с холодной тревогой, что поселилась у неё внутри. Этот город, эти люди, эти правила — всё стало гораздо реальнее, чем она думала. Одри вернулась на кухню с тяжестью в груди, но стараясь не показывать волнения. Пар, соль и аромат свежего базилика встретили её, как старые знакомые. Она сняла полотенце с руки, встряхнула волосы и подошла к плите. — Лука, спагетти готовы? — спросила она, пристально наблюдая за молодым поваром. — Да, мисс Одри! — он улыбнулся, слегка смущённо, когда она прислонилась, чтобы проверить макароны. — Я следил, как вы делали соус, повторял ваши движения. Одри присела на табурет рядом, нюхая пар, что поднимался от кастрюли: томаты, чеснок, оливковое масло. Она осторожно сняла пробу соуса с ложки. Вкус был богатый, яркий, идеально сбалансированный. — Отлично, Лука, — похвалила она. — Дорадо тоже вышел превосходно. Смотри, как оно блестит на гриле, ровно прожарено, а корочка — золотистая. Отличная работа. Юный повар гордо расправил плечи, и на мгновение кухня, казалось, перестала быть просто местом работы. Тут росла команда, которую она учила, и которую уже начала уважать. Одри вернулась к спагетти, сливая воду и перемешивая соус. В голове же постоянно вертелась мысль о предстоящей субботе. Клуб Фелонии. Микрофон. Оркестр. Реакция элиты на её голос. Сердце колотилось от предвкушения и страха одновременно. Она вспомнила, как публика аплодировала в прошлый раз, как Фелония улыбнулась, с каким азартом указала на неё в зале. И теперь суббота — это шанс снова почувствовать себя на сцене, но на более серьёзном уровне, среди людей, привыкших к блеску, к власти и к красивым иллюзиям. — Одри, — Лука спросил, отрывая её от мыслей. — А вы выступите в клубе в эту субботу? Она задумалась, медленно перемешивая пасту. Её руки были уверены, но сердце сжималось от сомнений. — Слухи в нашем городе расползаются с нереальной скоростью… — призналась она тихо. — Это серьёзное место, элита Чикаго, и… я не знаю, готовы ли они услышать то, что я могу дать. Юный повар кивнул, не спрашивая больше. Он понял, что это решение, которое Одри должна принять сама. Кухня была бурным, живым организмом, но мысли Одри были уже не здесь. Они летели вперёд, к субботе, к клубу, к возможности — или вызову. Она глубоко вдохнула аромат чеснока и базилика, словно пытаясь успокоить сердце, и тихо проговорила сама себе: — Если я это сделаю… я должна быть готова ко всему.

***

Она остановилась на пороге клуба. Суббота. В воздухе пахло влажным асфальтом, ещё теплым после дневной жары, и лёгким дымом сигар, что перебивал запах мокрого бетона. Она сделала шаг внутрь. Шум кухни клуба, в котором всё кипело и готовилось к ночи, уже смешался с гулом оркестра, проверяющего свои инструменты. Столы накрывались белыми скатертями, посуда блестела под светом люстр. Официанты аккуратно доставали бутылки с нелегальным алкоголем, укрывая их от глаз непрошеных гостей — движение тихое, почти ритуальное, словно на пороге начинался другой, тайный мир. Одри шла сквозь этот живой, насыщенный запахами и светом хаос. Впервые ей казалось, что она — часть сцены, а не просто наблюдатель. Она заметила, как официанты расставляют бокалы, как музыканты пробуют ноты, как каждый взгляд был заносчив, решителен, но с долей предвкушения. Вдруг рядом раздался знакомый, твёрдый голос: — Одри. Она обернулась. Фелония стояла, сверкая в своих строгих чертах, с прической, идеально уложенной для клуба. На ней было тёмно-синее платье с длинными рукавами, гладкое, почти как влитое. Она смотрела на Одри с явным недовольством. — Эта одежда… — Фелония покачала головой. — Совсем не подходит для сцены. Одри посмотрела на себя: волосы уложены аккуратно, платье скромное, хотя и элегантное, туфли с тонким каблуком. Она моргнула: — А что не так? Фелония улыбнулась, но это была улыбка наставника, а не подруги: — Ты должна сиять, Одри. Не просто быть красивой, а быть яркой. Здесь, в клубе, внимание нужно забирать с первой секунды. Поверь, публика Чикаго распознаёт слабину. Фелония сделала шаг к двери закулисья, к тёмным деревянным коридорам, ведущим к гримерам. Одри следовала за ней, слегка смущённая, чувствуя, как стук её каблуков отзывается в груди. — Здесь я дам тебе то, что нужно, — сказала Фелония, толкая дверь гримерки. Внутри пахло лаком для волос и духами, стояли зеркала с подсветкой. Одри остановилась, когда Фелония вытащила из шкафа короткое, блестящее платье цвета огненной меди. Оно мерцало под светом ламп, переливалось и играло с тенями. — Примерь это, — Фелония протянула платье. — Ты будешь в нём как богиня. Она положила в руки Одри огромный веер, лёгкий в ощущении, который был частью сценического номера. Одри держала веер, ощупывая перья пальцами, и чувствовала, как внутри что-то дрожит: это был одновременно страх, трепет и предвкушение. — Ты будешь блистать, — сказала Фелония тихо, почти шепотом. — И каждый взгляд будет только на тебе. Одри кивнула, но ещё не полностью понимала, насколько это вечер изменит всё. Она сделала шаг к зеркалу и впервые взглянула на себя глазами, которые должны были завоевывать зал, а не просто прятаться в тени. Ещё вчера она была просто поваром — в белом кителе, с волосами, собранными в практичный пучок. Сейчас же на ней сверкало платье, слишком короткое, слишком откровенное, слишком громкое для той скромной девушки, какой она привыкла себя считать. Ткань облегала бедра, каждая складка блестела в электрическом свете, словно на ней лежал жидкий металл. А в руках — огромный веер, весь из перьев, белых с переливом серебра. Когда она осторожно расправила его, перья зашуршали, словно вздохнули, ожили. — Господи… — прошептала Одри, слегка прикрываясь веером, будто он мог спрятать её от собственных мыслей. Фелония стояла за её спиной, прислонившись к дверному косяку. В её взгляде не было сомнения — только хищное удовлетворение. — Вот так, — сказала она низким голосом, в котором сквозила уверенность. — Теперь ты похожа не на кухарку, а на женщину, ради которой мужчины будут тратить месячные зарплаты, лишь бы услышать одну твою песню. Одри отвела глаза от зеркала. — Я не умею носить такие вещи. Фелония подошла ближе, положила руку ей на плечо. Её пальцы были холодными, но слова — горячими. — Неправда. Это именно ты. Просто та часть, которую ты прятала. Ты умеешь готовить, да. Но когда ты поёшь… ты рассекаешь воздух. Я это услышала ещё тогда, в бане. Поверь, люди здесь жаждут не честности, а иллюзии. Ты им её дашь. Одри глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. Она снова посмотрела на себя в зеркало, попробовала улыбнуться — и лицо изменилось. Улыбка вышла чуть смущённой, но в ней уже было что-то другое: обещание, предвкушение. — Я похожа на… актрису, — тихо произнесла она. Фелония усмехнулась, отобрала у неё веер, раскрыла его одним движением, пространство вдруг наполнилось серебряными перьями, мерцающими в свете ламп. — На богиню! Снаружи уже гремели первые аккорды оркестра, скрипки и медные трубы перекликались. Через тонкие стены Одри слышала звон бокалов, шелест платьев, гул мужских голосов, запах дешёвого табака, вперемешку с дорогим парфюмом. Атмосфера за дверью была совсем другой: мир блеска, азарта и тайных сделок, где каждая улыбка могла значить больше, чем слова. — Я боюсь, — призналась она почти шёпотом. Фелония улыбнулась — и впервые эта улыбка была мягкой, почти сестринской. — Бояться правильно. Без страха не бывает настоящей сцены. Но знай одно: выйдя туда, ты уже не вернёшься прежней. Я уверена, тебе понравится! Может быть когда, я полностью переманю тебя у Рафаила. Одри взяла веер в обе руки. Он был тяжелее, чем казался, но вместе с тем придавал уверенность, словно оружие. Она ещё раз посмотрела в зеркало — на женщину в блестящем платье, с перьями, которые будто светились. Это была она, но другая. Фелония кивнула, открывая дверь к залу: — Вперёд. Чикаго ждёт тебя. И в тот миг, когда Одри вышла в полутёмный коридор, навстречу свету рампы и рёвущему оркестру, она впервые ощутила вкус своей новой роли. Зал был окутан густым дымом сигар и сладковатым ароматом контрабандного виски. Свет переливался в хрустале люстр, но над сценой он был особенный — чуть ярче, чуть теплее, так что каждый, кто ступал туда, становился центром мира. Оркестр, втиснутый в угол, отбивал джазовые ритмы: саксофон хрипел, трубы звали к празднику, ударник бил палочками так, будто хотел разогнать саму тьму. Но когда Фелония вышла к микрофону и объявила «новый голос этого города», музыканты сбавили ход, переливаясь в мягкий ритм, оставляя место для чуда. Одри ступила на сцену. Сначала робко — словно проверяя, выдержит ли пол под её каблуками. Веер из перьев дрожал в руках, блестя в свете, будто огромная пара крыльев. Она подняла взгляд. Напротив сцены, за центральным столом, сидела пятёрка мужчин. Они не смеялись, не переговаривались, не были пьяны — нет, в их взглядах было другое. Власть. Тяжесть. Каждый жест их выдавал: пальцы, постукивающие по бокалу, сигара, медленно тлеющая, словно время, тишина, которой они подчинили целый зал. Одри сразу узнала Давида. Он сидел чуть сбоку, в темно-синем костюме, как всегда ухоженный, с теми самыми живыми глазами, в которых скользила лёгкая насмешка. Когда их взгляды встретились, он едва заметно кивнул, будто подбадривая. Но рядом с ним — тот, кто словно поглотил всё пространство вокруг. Мужчина в безупречном костюме, сидевший прямо напротив сцены. Лёгкий блеск шёлка на лацканах, белая рубашка, галстук затянут так плотно, что казалось, он и дыхание контролирует. Его волосы были чёрными, не без тщательной укладки. В каждой линии лица — резкость, сосредоточенность. Он смотрел на неё, и этот взгляд был таким прямым, что Одри стало холодно. Он не моргал. Совсем. И это заставило её сердце сбиться с ритма. — Кто он?.. — пронеслось в голове. Давид что-то шепнул ему, наклонившись к самому уху. Но лицо мужчины не изменилось. Ни улыбки, ни удивления, ни даже лёгкого движения губ. Только взгляд. Пронзительный, цепкий, будто он изучал её не как певицу — как тайну, которую нужно разгадать. Зал шумел, кто-то в дальнем углу смеялся, щёлкали зажигалки, звенели бокалы, но Одри всё это слышала как будто сквозь вату. Всё вокруг стёрлось — остался только он. И оркестр. Первый звук дрогнул в её горле, словно боялся вырваться. Но затем труба подхватила её дыхание, саксофон протянул мягкую линию — и Одри запела. Голос был не таким, как она ожидала. Он не предал её, вышел сильным, бархатным, таким, что затих даже смех в дальних углах. Люди повернули головы. Оркестр засиял ярче. И только пятеро у центрального стола сидели неподвижно, как камень. Все — кроме него. Он чуть приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на интерес. Одри почувствовала это всем телом. Её голос обрёл ещё большую силу. Каждая нота стала как вызов: «Смотри. Я не дрогну.» Фелония, стоявшая в кулисах, скрестила руки на груди и улыбнулась. Она знала — публика куплена. Но самой Одри казалось, что всё выступление свелось к одному зрителю. К мужчине, чьего имени она не знала, но чей взгляд прожигал её, как огонь. Когда песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то стучал кулаками по столу, кто-то кричал «браво». Одри сжала веер, прижала его к груди и склонила голову. И только тогда позволила себе снова взглянуть на центральный стол. Мужчина по-прежнему смотрел прямо на неё. Не хлопал, не улыбался. Но в его глазах появилась едва уловимая искра. Та самая, которая могла значить всё — или ничего. Музыка не смолкала весь вечер, и Фелония словно чувствовала, что первый выход Одри был только началом. Она снова подвела девушку в гримёрку, где на кресле уже ждало другое платье — красное, обтягивающее, усыпанное пайетками, которые сияли в свете, словно россыпь рубинов. К платью прилагалась тонкая чёрная шаль и длинные перчатки до локтей. — Ну что, милая, — Фелония поправила ей прядь у виска и отошла на шаг, оценивая. — Первый номер был для того, чтобы заставить их замереть. Теперь заставь их двигаться. Когда она снова вышла на сцену, зал уже ждал. Оркестр резко сменил тон — ритм стал быстрым, игривым, саксофон смеялся, барабаны подгоняли. Одри подняла руку, словно приглашая к веселью, и запела. Её голос был совсем иным — живым, ярким, провокационным. Она шла вдоль сцены, скользила каблуками по деревянным доскам, шаль перелетала с плеча на плечо. Публика оживилась: несколько мужчин вскочили, женщины захлопали в ладоши, и уже через минуту первые пары танцевали прямо у столов. Зал жил её песней. Но центральный стол оставался недвижимым. Пятеро мужчин сидели так, будто музыка к ним не долетала. Давид иногда позволял себе легкую улыбку — будто наслаждался чужим весельем. Но мужчина рядом с ним, тот самый в костюме с иголочки, всё так же не сводил глаз с певицы. В некоторых моментах, ей становилось не по себе. Одри это чувствовала каждой клеткой. Она двигалась, пела, играла с залом, но в душе словно бросала вызов ему одному. Второй номер завершился на взлёте, публика аплодировала стоя, шумно, горячо. Одри низко поклонилась, пряча лёгкую дрожь в руках, и скрылась за кулисами. Её вечер подходил к концу. За кулисами уже стояла Фелония. Она о чём-то говорила с Давидом, её голос звучал уверенно, деловито, а в руках блестела тонкая рюмка мартини. Рядом, чуть в тени, стоял он. Мужчина в идеальном костюме. Фелония первой заметила Одри и поманила её: — Подойди, милая. Одри замерла, сердце стукнуло где-то в горле. Она шагнула ближе, стараясь держаться прямо, но чувствовала, как в груди всё теснее. — Давид, — сказала Фелония. — Ты уже знаком с Одри, — она повернулась к другому мужчине. — Это Малек. Имя прозвучало, как выстрел. Коротко, резко, будто окончательный приговор. Он чуть склонил голову, глядя на неё тем же пристальным взглядом, от которого хотелось и спрятаться, и смотреть в ответ. — Это Одри, — представила её Фелония, улыбаясь так, словно знала больше, чем говорила. Малек протянул руку. Его пальцы были сильные, холодные, касание твёрдое, будто он держал её не просто за ладонь, а проверял, выдержит ли она этот контакт. — Ты хорошо поёшь, — его голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалось напряжение, как в струне, готовой сорваться. — Спасибо, — ответила Одри тихо. На миг показалось, что весь шум клуба стих. Оркестр, смех, звон бокалов — всё стало фоном. Оставалось только это рукопожатие, этот взгляд и ощущение, что перед ней человек, с которым ей ещё не раз придётся столкнуться. Фелония довольно улыбнулась. — Вот и прекрасно, — сказала она, поднимая бокал. — Теперь вечер можно считать удавшимся. Она сделала шаг в сторону, оставив Одри лицом к лицу с мужчиной, чьё имя теперь уже звенело у неё в голове. Малек. Он по-прежнему держал её ладонь, потом медленно отпустил не отводя взгляда. Давид стоял рядом, поправил запонку и с лёгкой улыбкой заметил: — Ну, я же говорил, находки Фелонии всегда редкость. Но эта… особенная. — Благодарю, Давид, — тихо сказала она. — Но я всего лишь пою. Малек чуть склонил голову. — Всего лишь, — повторил он, и в голосе скользнула сухая насмешка. — В этом «всего лишь» сегодня плясал весь зал. Она уловила вызов и невольно подняла подбородок. — Иногда музыка делает больше, чем оружие, — бросила она. — Вы преувеличиваете мою ценность, господа. Давид рассмеялся: — Ох, Малек, кажется, тебе попался достойный оппонент. Не каждый выдерживает твой взгляд и твой тон. — Я и не проверял, — сухо заметил тот. — Но согласен, не каждый. Он снова посмотрел на Одри, и его серые глаза казались почти металлическими в полумраке. — Ты здесь впервые? — спросил он, как будто уже знал ответ. — В этом клубе — да, — осторожно ответила она. — Но пою я не первый день. В основном дома. На публике — никогда. — Где же тебя держали взаперти? — угол его губ едва заметно дрогнул. — Такую добычу не прячут. — Я не добыча, мистер… — она нарочно сделала паузу, будто не запомнила имени. — Я просто певица. Давид фыркнул и посмотрел на Малика. — Вот видишь? Уже ставит тебя на место. Малек чуть наклонился вперёд, он сказал почти шёпотом, но так, что Одри услышала отчётливо: — Я привык, что люди стараются понравиться. Ты — нет. Она вдохнула, заставляя себя не отводить взгляд: — Может, потому что я не из тех, кто ищет покровителей. На миг показалось, что в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Совсем чуть-чуть. — Смелая, — констатировал он. — Или безрассудная. — Иногда это одно и то же, — ответила Одри. Тонкая улыбка тронула его губы, но тут же исчезла. Фелония, довольная происходящим, хлопнула в ладоши, словно актриса, аплодирующая в середине собственной пьесы. — Ах, мои дорогие, — сказала она с игривой теплотой. — Вот ради таких разговоров и стоит открывать клуб! Одри, милая, иди отдохни. Сегодня ты сделала больше, чем могла представить. Она мягко коснулась плеча девушки, выводя её из напряжённого взгляда Малика. Но Одри уходила с чувством, что оставляет за спиной не просто мужчину в дорогом костюме, а что-то куда более опасное и притягательное. В коридоре клубного закулисья шум сменился гулом далёких голосов и глухим ритмом музыки. Одри прислонилась к холодной стене, прикрыла глаза и выдохнула. Она сняла с плеча шаль, положила его на стул и медленно выдохнула — пальцы всё ещё дрожали после второго выхода. Дверь приоткрылась, и в проёме появилась Фелония. На ней всё то же длинное платье, плечи накинуты мехом, в глазах — блеск хозяйки, довольной своим спектаклем. — Ты справилась, милая, — сказала она, входя внутрь и закрывая за собой дверь. — Я знала, что справишься. Я даже горжусь тобой, не каждый может так сразу без подготовки выйти на сцену. — Вы меня буквально вытолкнули на сцену, — усмехнулась Одри, снимая серёжки. — Я думала, меня освистают. — Освистать? — Фелония театрально запрокинула голову и рассмеялась. — Ты видела, что творилось в зале? Они аплодировали стоя! Даже эти чопорные мистеры из первых рядов постукивали пальцами по столу. Одри улыбнулась, но глаза её были серьёзны. — Но они… не все, — она вспомнила неподвижную пятёрку за центральным столом. Вспомнила взгляд Малека, холодный и при этом завораживающий. Фелония уловила её тон и приблизилась, опершись о край трюмо. — Ты про тех? — в её голосе зазвенела ирония. — Да, они не танцуют и не хлопают. У них другие привычки. Но ты заметила, как он смотрел на тебя? Одри чуть отвернулась к зеркалу. — Слишком пристально. — Вот именно, — Фелония сузила глаза, её серьёзность теперь звучала открыто. — Малек. Он не похож на других. С такими мужчинами не играют, Одри. Они смотрят — и забирают, если захотят. Девушка замерла, её пальцы снова коснулись блестящей ткани платья. — А если я не хочу, чтобы меня «забирали»? — спросила она тихо. — Тогда будь умнее. Держи дистанцию. Но всё же… — она шагнула назад. — Иногда умнее соглашаться, чем перечить. Фелония мерила шагами гримёрку, шагнула к подоконнику, поправила разложенную стопку перчаток. — Уже поздно, — наконец сказала Фелония, поправив мех на плечах. — На улицах неспокойно, ты сама знаешь. Я попросила Давида подбросить тебя. Одри подняла взгляд: — Давида? — Да, — Фелония усмехнулась. — Он джентльмен, каким бы ни казался на первый взгляд. И уж точно лучше, чем идти одной. Одри прикусила губу, обдумывая. Её гордость хотела отказаться — но голос рассудка напомнил: за окнами ночь, город живёт двойной жизнью, и пули здесь летают так же часто, как ноты саксофона. — Хорошо, — сказала она спокойно. — Я согласна. Фелония вернулась, легко коснулась её плеча: — Вот и умница. Иди. Он уже ждёт у выхода.