Чикаго под джазом

Одри вышла вслед за Фелонией в коридор, но та вскоре свернула в сторону сцены, а девушка продолжила путь одна. Тяжёлые каблуки тихо отбивали шаг по ковровой дорожке. Чем ближе к выходу, тем тише становился шум зала, скрип стульев, звон бокалов и смех гостей. Но всё это уже было позади — впереди ждала ночь. Дверь клуба с тихим скрипом распахнулась, и её обдало холодным воздухом. Чикаго за полночь жил особой жизнью: улицы, утопавшие в приглушенном свете фонарей, аромат бензина, дыма и перегара. Где-то вдали раздавались гудки машин. У тротуара, под самым фонарём, стоял длинный «Packard», лаково-чёрный, будто вытянутый силуэт пантеры. Возле машины — Давид, небрежно прислонившийся к дверце. В зубах у него дымилась сигарета, белый дым лениво таял в воздухе. — А вот и наша звезда, — сказал он, струсив пепел. — Я уж думал, ты передумала. — А вы думали, я люблю гулять ночью одна? — Одри приподняла бровь, запахнув на себе пальто. — Тут, знаете ли, сухой закон, но пули разлетаются свободнее, чем вино. — Верно подмечено, — Давид открыл для неё дверцу и слегка поклонился. — Миледи. Она скользнула внутрь, почувствовав запах свежей кожи салона, смешанный с едва уловимыми нотами одеколона и табака. Мужчина сел за руль, завёл мотор — машина загудела низко и уверенно. Они тронулись. Колёса шуршали по мокрому асфальту, уличные вывески одна за другой скользили по стёклам. — Ты хорошо держалась сегодня, — произнёс Давид, не сводя взгляда с дороги. — Фелония тобой довольна, а это, поверь, дорогого стоит. — Я не собиралась, — тихо ответила Одри, поправляя перчатку. — Меня просто, грубо говоря, заставили прийти в клуб. Не грубостью, конечно. А перечить мафии, знаете ли, не очень хочется. — Иногда именно так и начинают самые громкие карьеры, — заметил он. — Случайный выход. Взрыв. И вот уже весь город хочет услышать твоё имя. Она усмехнулась. — А иногда случайный выход заканчивается фальшивой нотой и позором. — Но это ведь не твоя история, верно? — Давид бросил на неё короткий взгляд, и в его глазах мелькнул огонёк. Одри отвела глаза к окну: улицы пролетали одна за другой, где-то промелькнула тёмная фигура у переулка, огонёк спички вспыхнул и тут же погас. — Скажите, — спросила она, решив сменить тему. — Вы всегда подвозите девушек по приказу Фелонии? Давид усмехнулся, стряхивая пепел в маленькую жестяную пепельницу у панели. — Только тех, кто ей действительно дорог. А это, поверь, немногие. Она нахмурилась. — То есть… я теперь вроде как под её опекой? — Можно и так сказать, — его голос стал мягче. — Фелония не станет тратить время на случайных людей. Она знает толк в талантах. Машина свернула на более узкую улицу, где свет фонарей гасил тени только частично. На перекрёстке шумела компания подвыпивших мужчин — бутылки блестели в руках, смех звучал грубо и опасно. Давид чуть убавил скорость, приоткрыл окно, но стоило им увидеть автомобиль, как те расступились, кто-то даже снял шляпу в поклоне. — Уважают, — заметила Одри. — Или боятся, — ответил Давид просто. — А разницы нет. Она снова посмотрела на него: уверенный профиль, сдержанные движения, спокойствие, будто этот город с его грязью и шумом не имел над ним власти. — Давид, — сказала она. — А что насчёт того… поджога? Он чуть заметно напрягся, пальцы сильнее сжали руль. — Мы разберёмся. Такая милая леди пусть не забивает голову ерундой. — Люди всё чаще болтают, — пожала плечами Одри. — И не все слова приятно слышать. Я сказала Рафаилу, чтобы он был осторожен. Давид тихо хмыкнул. — Рафаил не из тех, кто прячется за осторожностью. Машина замедлила ход и остановилась у её дома — тёмный подъезд, облупившаяся краска на лестнице. Давид заглушил мотор, развернулся к ней. — Ну что, красавица, добрались живыми, — он развернулся к ней. — Не уверен, что я тебе нравлюсь в роли шофёра, но, признаюсь, мне нравится быть рядом с тобой. Одри посмотрела на него внимательно. В его улыбке было что-то обезоруживающее, но за ней угадывалась строгость и статус. — Спасибо, что подвезли, — сказала она тихо, берясь за ручку двери. Он рассмеялся тихо, почти беззлобно, и кивнул: — Такси «Давид» всегда в твоём распоряжении. Она вышла из машины, запах прохладной ночи обдал её лицо. Обернувшись, она увидела, как Давид следит за ней взглядом, сигарета снова зажглась в его пальцах. Одри медленно поднялась по деревянным ступеням, ведущим на второй этаж старого кирпичного дома. Доски скрипели, штукатурка на стенах кое-где осыпалась, от этого подъезд казался ещё темнее и теснее. Но этот дом был ей привычен — за годы он стал её убежищем в городе, где даже воздух пахнет опасностью. Она отперла дверь старым ключом, замок нехотя щёлкнул, и Одри вошла внутрь, сразу же закрыв за собой засов. Её жилище не было роскошным, но всё в нём хранило её руку, её тепло. В прихожей — маленькая вешалка с несколькими пальто, под ней аккуратно стояли женские туфли. На стене висело круглое зеркало в простом деревянном обрамлении, отражавшее её усталое лицо. Она прошла дальше. Гостиная была довольно большой и уютной: диван с подушками в цветастых наволочках, старый журнальный столик, на котором лежали книги и кулинарные блокноты, пара свечей в стеклянных подсвечниках. У стены стоял шкаф с посудой, где на полке рядом с фарфоровыми чашками стояла бутылка вина — редкая роскошь, добытая через знакомых. На подоконнике — маленький горшочек с розмарином, который она бережно растила, словно частицу своей кухни приносила домой. В углу, у стены, стояло пианино с потёртыми клавишами — наследство от соседки, которой некому было его оставить. Одри редко на нём играла, но любила садиться рядом, когда ей хотелось открыть свою душу и услышать себя. Она сняла пальто, аккуратно положила его, прошла босиком по скрипучему полу к окну. Одри зажгла свечу. Тёплый свет наполнил комнату мягким золотом, стены ожили тенями. Она села на подоконник, подтянув колени, и посмотрела на город. В голове всё ещё звучала музыка оркестра, гул зала, аплодисменты… Но сильнее всего — взгляд того мужчины за центральным столом. Его холодные глаза, цепкие, будто пронизывающие насквозь, всплывали снова и снова. Она тихо прошептала в темноту: — Кто ты такой, Малек?.. Мысли путались. Она вспомнила, как Давид смотрел на неё — спокойно, почти мягко, будто хотел оберегать. Но рядом с ним был другой. Малек — в нём было что-то совершенно иное. Его взгляд не обещал защиты. Он скорее напоминал вызов. Одри поднялась, прошла в кухню — крошечное пространство с деревянным столом, старой плитой и медным чайником. Она сделала себе зелёный чай, который месяца три назад ей привёз Рафаил из Китая, вернулась в гостиную и опустилась на диван. Сделала глоток, чувствуя терпкую горечь, и прикрыла глаза. — Интересный вкус. Это не то, что мы привыкли пить по утрам. Комната наполнилась звуками города: где-то внизу хлопнула дверь, вдали загудел автомобиль, послышался чей-то крик — ссора, быстро стихшая. Всё это было обыденным фоном её жизни, но сегодня ей казалось, что в этом шуме есть нечто новое, что-то, что приближается к ней. Она сделала ещё глоток и поставила чашку на столик. — Слишком много всего, — сказала она самой себе. — Слишком много за один вечер. Свеча потрескивала, будто звучала в такт её мыслям. Вскоре она поднялась, дунула на фитиль, пошла в спальню — небольшую комнату с железной кроватью, покрытой цветастым лоскутным одеялом. На тумбочке стояла фотография её родителей, в вазе засохший букет лаванды. Она переоделась в лёгкую сорочку, села на кровать и посмотрела в зеркало, висевшее на стене. — Одри! Ты ввязалась в игру, о которой даже не подозревала. Всё может закончиться так, как с твоими родителями. Она легла, укрылась одеялом, но сон не приходил. Каждый раз, когда глаза закрывались, перед ней вставали два лица: Давида — с его спокойной улыбкой, и Малека — с холодным, неподвижным взглядом.

***

Воскресный вечер в Чикаго всегда был особенным. Город не спал, но дышал иначе — ленивее, медленнее, словно сам себе давал передышку после бурных будней. Улицы тонули в туманном свете фонарей, и даже редкие капли дождя не могли разогнать толпу, жаждущую музыки, алкоголя и немного забвения. Одри пришла в клуб раньше обычного. Она вошла тихо, стараясь не привлекать внимания, и села в углу небольшого столика у стены. Она решила наблюдать за залом до того, как он оживёт, — за официантами с подносами, за тем, как столы накрываются скатертями, и достаются из-под полы бутылки с коньяком и виски. Клуб гудел, но ещё не кипел. Атмосфера была предвкушением, и это чувство всегда трогало её — словно она заглядывала за кулисы большого спектакля, где каждому отведена своя роль. Мимо прошёл официант — молодой паренёк в белой рубашке и с подтяжками. В руках он держал огромный букет алых роз, такой пышный, что казалось, он может заслонить собой весь свет зала. Запах цветов ударил Одри в нос, и она невольно задержала дыхание. Она проводила букет взглядом. — Красавицы… шикарный букет, — шепнула она. Мысль сама вырвалась: как было бы чудесно, если бы эти розы были для неё. Чтобы однажды кто-то вошёл в зал, нашёл её глазами и протянул именно такой букет — не из-за привычки, не ради показухи, а потому что иначе не мог. Она усмехнулась самой себе. В Чикаго такие мечты стоили слишком дорого. Она сделала глоток воды, посмотрела на сцену. Сегодня — воскресенье, а значит, снова будет музыка, свет софитов и десятки глаз, устремлённых только на неё. Прошло время. Закулисье пахло пудрой, отутюженной тканью. Одри стояла у зеркала, и отражение смотрело на неё новой женщиной: короткое платье, расшитое пайетками, играло светом, перья на веере трепетали, словно живые. Её волосы были уложены волнами, губы горели алым. Фелония, проходя мимо, остановилась, смерила её взглядом и чуть улыбнулась: — Вот так… теперь ты настоящая звезда, Одри. С каждым днём ты хорошеешь. Одри хотела возразить, что никакая она не звезда, что внутри всё ещё дрожит так, будто в первый раз. Но вместо слов лишь кивнула. Когда занавес отодвинули, зал взорвался гулом голосов и звоном бокалов. Оркестр заиграл первые аккорды — лёгкие, медленные, будто приглашая её выйти. Одри представили и она шагнула на сцену. Свет ударил в глаза, и зал исчез в полутьме. Только силуэты, дым сигар, мерцающие бокалы. И она — в центре этого мира. Одри подняла веер и запела. Её голос разлился по залу — тёплый, мягкий, но уверенный. Он словно скользил по дыму, проникал в каждый угол, заставлял людей подниматься с мест и тянуться ближе. Каждый её жест, каждый вздох находил отклик. Она уже не думала о том, как поёт — она просто жила этим. Музыка текла через неё, и зал слушал, зачарованный. Она заметила, как у одного из столов пара встала и пошла танцевать. За ними поднялись ещё двое. Вскоре между столами закружились пары, смех и шаги под аккомпанемент оркестра слились в единое движение. Но там, в центре зала, где вчера сидели Малек и Давид, — была другая компания. Петь для незнакомых гостей было намного проще. Одри на секунду сбилась, но взяла себя в руки. И она спела ещё сильнее.

***

Одри облокотилась на спинку стула в гримёрке, в голове всё ещё звенели аплодисменты, в ушах дрожали последние ноты, а сердце гнало кровь слишком быстро. Она провела пальцами по шее, поправила выбившуюся прядь и украдкой посмотрела на соседку — новую певичку с крепким голосом и слишком уж развязной манерой. Девица, по имени Лайла, громко смеялась, закалывая шпильками свои короткие светлые кудри. — Знаешь, милая, — сказала она. — Если ты и дальше будешь так петь, все мужики в зале забудут обо мне, — голос её был хрипловат, словно она курила годами. — Это вряд ли, — отрезала Одри с лёгкой улыбкой. — У тебя голоса хватит на весь квартал. Лайла хихикнула в ладонь, удовлетворенная комплиментом и отвернулась к зеркалу, напевая что-то под нос. Одри выдохнула. Она устала от этой словесной возни, от постоянной конкуренции. Хотелось просто тишины. В этот момент дверь распахнулась, и в гримёрку вошла Фелония. В её руках был тот самый огромный букет красных роз — пышный, тяжёлый, с блеском капель на бархатных лепестках. — Одри, это тебе, дорогая, — сказала она с загадочной улыбкой. — Что?.. Мне? — Одри поднялась резко, как будто пол под ногами качнулся. Она протянула руки, и тяжесть букета чуть не заставила её пошатнуться. Стебли были обёрнуты лентой, запах свежих цветов окутал её мгновенно — терпкий, пьянящий, будто другой воздух, другой мир. — Господи, — прошептала она. — Я никогда не держала столько роз сразу… Лайла, обернувшись, прыснула смехом: — Ну, теперь мы точно знаем, кто тут настоящая примадонна. Фелония хмыкнула и слегка стукнула её веером по плечу: — Не язви, Лайла. Сегодня цветы — Одри, — Фелония повернулась к девушке. — Знаешь, от кого они? Одри вскинула на неё глаза, полные ожидания и интереса. — Понятия не имею. — От тайного поклонника, — подчеркнула Фелония, опуская голос. — Теперь у тебя будет полно таких мужчин. Главное не крути романы со всеми подряд. Выбери одного, и качай того на бабки. — Я и не планировала ни с кем… Она ловко достала из-за ленты маленький конверт цвета слоновой кости. Одри почувствовала, как ладони её стали влажными, хотя она всё ещё держала букет. — Записка? — голос её сорвался. — Ага, — кивнула Фелония. — И я скажу честно, девочка… такие букеты в этом городе просто так не дарят. Лайла фыркнула, но тут же замолкла, увидев, как Одри осторожно берет конверт пальцами. Бумага была плотная, дорогая, на ней чувствовался лёгкий аромат табака и чего-то манящего — может, мускуса. — Ну что ж ты тянешь, — нетерпеливо надавила Фелония. — Открывай! Одри посмотрела на обеих женщин и вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она опустила букет на стол, чтобы не упасть вместе с ним от его тяжести, и аккуратно разорвала край конверта. Внутри была карточка. Всего несколько строк, написанных быстрым, уверенным почерком. Она прочитала про себя, губы дрогнули. — Что там? — спросила Лайла, уже подавшись вперёд, как кошка к миске. Фелония мягко остановила её, приподняв руку: — Нет, Лайла. Если Одри захочет, сама скажет. Одри медленно опустила карточку на колени и посмотрела на Фелонию. — Там… — её голос был почти шёпотом. — Так написано: «Не фальшивь больше. А то я начну стрелять в такт твоей песне». Фелония прищурилась. — Хм. Это… странно и в то же время необычно. Обычно мужчины хотят получить твоё внимание. Но тут… мне кажется с тобой играют. Это даже забавно. Обожаю загадки. Лайла скривила губы: — Ну что ж, значит, у нас тут нашлась особенная птичка. Хотя, мне кажется такое только псих написать может. В этом городе такие записки редко кончаются только цветами. Потом изнасилованные трупы в канавах находят. — Лейла! — злостно крикнула Фел. — Будешь болтать — уволю. Одри больше не слушала их, смотрела на букет: красные розы сияли, будто кровавые языки пламени. Все разошлись, Одри осталась последней в гримёрке, поправила ремешок сумочки на плече, накинула лёгкое пальто поверх вечернего наряда и взяла в руки массивный букет. Лепестки слегка кололи щёку, бутоны пахли волшебно. Она шагнула к двери гримёрки, но вдруг замерла. Из коридора доносились голоса — мужские, и среди них отчётливо звучал уверенный тембр Фелонии. Любопытство пересилило: Одри прижалась к стене, задержала дыхание, чуть отодвинувшись так, чтобы видеть узкую щель приоткрытой двери. — …Я сказала ясно, — голос Фелонии был ровным, но с железом. — Этот канал мой. Никто не посмеет сунуться в мои дела. — О, дорогуша, — протянул мужчина, его акцент отдавал южными окраинами Чикаго. — Времена меняются. Река теперь под нашим контролем. Если хочешь, чтобы я и мои люди по-прежнему закрывали глаза на твой клуб, будь добра делиться. Фелония усмехнулась — сухо, насмешливо, будто сигара сама говорила её устами. — Делиться? Я столько лет строила этот бизнес. Когда вы сидели в дешёвых забегаловках и дрались за бочки кислого пойла, я уже везла в город ящики из Канады, — она резко щёлкнула веером, и звук был словно выстрел. — Никто, слышишь, никто не будет диктовать мне условия. Второй голос, другой, более резкий, вмешался: — Фелония, мы ж по-хорошему. Война тебе не нужна. Город уже кишит копами и федералами. Стоит только одному шепнуть, что у тебя в подвале, и твои песни затихнут навсегда. Одри почувствовала, как внутри всё похолодело. Она крепче прижала к себе розы, хотя рука ныла от их тяжести. Фелония шагнула ближе — даже Одри услышала звон её каблуков. — А теперь послушайте меня внимательно, мальчики, — её голос стал ниже, опаснее. — У меня клан, у меня связи, и я умею делать так, чтобы те, кто шепчет, быстро замолкали. Если вам дороги ваши бары, ваши женщины и ваши жизни — не трогайте мой канал. Повисла тишина, но лишь на мгновение. Мужчина усмехнулся, недобро. — Видишь ли, Фелония, — сказал он. — Ты слишком уверена. Но город больше не принадлежит только вашему клану. Мы возьмём своё. С тобой… или без тебя. Фелония резко выдохнула, словно выстрелила дымом из невидимой сигары. — Попробуйте, — она сделала шаг назад. — И запомните: в Чикаго не я перехожу дорогу другим. Это они не смеют перейти мою. Шорох обуви по полу, короткая пауза — мужчины удалились. Фелония ещё долго стояла в коридоре, и только потом тихо пробормотала: — Чёртовы шакалы… думают, я уступлю? Да я скорее сожгу весь город к чёрту. Одри едва не уронила букет, сделала шаг назад в тень, сердце колотилось в горле. Никогда прежде она не слышала Фелонию такой. Это была не хозяйка клуба, не дама в блестящих платьях, а хищница, готовая рвать за свой мир. И в тот момент Одри поняла: эти розы, эта записка, её песни — всё это лишь тонкая вуаль. Под ней — настоящий Чикаго, жестокий, опасный, где каждое слово может стоить жизни. — Интересно, кто они… неужели и заведение Фелонии сожгут? — прошептала она. И сделала шаг в сторону выхода, будто спасаясь от слов, которые слишком много значили. Одри уже была почти у дверей. Ветер из приоткрытой створки тянул в зал ночной прохладой, и этот сквозняк казался ей спасением. Она крепче сжала букет — ещё шаг, и она вышла бы наружу. — Одри, хорошо… что ты ещё здесь, — голос Фелонии разрезал тишину, как лезвие. Девушка вздрогнула и обернулась на каблуках. Хозяйка клуба стояла в полумраке коридора. Её лицо было жёстким, глаза — холодными, и в каждом движении чувствовалось нечто опасное, как в кошке, готовой к прыжку. — Да? — голос Одри прозвучал слишком тихо, и она сама это почувствовала. Фелония подошла ближе, каблуки звенели по дорожке. — Слушай внимательно, — она не спрашивала, она приказывала. — Сегодня ночью конкуренты решили перейти мне дорогу. Перехватили одну из моих поставок. Целый груз. Ценность, которую я не имею права потерять. Одри нахмурилась, но промолчала. — И что… я чем-то могу помочь? — осторожно спросила она, пытаясь говорить ровнее. Фелония резко усмехнулась. — Можешь, — Фелония протянула руку и кончиком ногтя коснулась букета. — Ты думаешь, эти розы — просто прихоть поклонника? В нашем мире, Одри, всегда кому-то что-то нужно, ты здесь не случайно. У тебя есть талант, и не только к песням. Я давно за тобой наблюдаю, расспрашивала у Рафаила про тебя. Ты умна, упряма и чертовски любопытна. Вопрос — готова ли ты использовать это не только на сцене? — О чём вы? Я бы не хотела становиться частью вашего мира. Не в обиду сказано. Но что я могу? Песнями или тефтелей сразить вашего врага?.. — Одри замотала головой. — Ошибаешься, — Фелония резко перебила её. — В Чикаго нет простых людей. Здесь либо ты играешь роль, либо тебя вычёркивают. А ты мне слишком нравишься, чтобы тебя вычеркнуть! — Это угроза? — Это жизнь, детка. Тебе придётся принять её. — Фелония, пожалуйста, — руки Одри слегка затряслись. — Не приплетайте меня в свои дела. Я так не хочу этого… Фелония шагнула ближе, её духи пахли жасмином и горьким табаком. — Завтра ты не выходишь на работу. С Рафаилом я сама поговорю. Ты поедешь за грузом. — Я?.. — Одри едва удержала смех, но в нём было больше отчаяния. — Зачем вам я? У вас десятки людей, ваши парни с пистолетами, ваши связи… Фелония сузила глаза. — Именно поэтому, — она наклонилась так близко, что Одри почувствовала её дыхание. — Их уже ждут. Их лица знают. Но тебя — нет. Ты пойдёшь не одна. Я отправлю с тобой одного важного человека. Одри выдохнула. — А если я откажусь? Фелония рассмеялась низко, с хрипотцой. — Отказаться? Девочка моя, ты уже внутри этой игры, — Фел ткнула пальцем в букет. — Записку читала? Одри замерла. Фелония проложила разглагольствовать: — Там не стихи. Не милые комплиментики. Прекрати жить в розовом мире, Одри. Одри в отчаянии оглянулась, словно надеялась, что кто-то появится и спасёт её. Но коридор был пуст. — Где этот груз? — тихо спросила она. Фелония выпрямилась, её лицо снова стало весёлым, словно маска. — Вот это другое дело! — Когда? — Завтра вечером, — владелица клуба резко развернулась и пошла по коридору, не оборачиваясь. — Будь готова как только стемнеет. За тобой заедут. Одри осталась одна, с букетом и конвертом в руках. Она смотрела на них и не понимала — розы стали тяжелее, или груз, который только что свалился на её плечи. Одри покинула клуб. Хлопнула за собой дверь квартиры, и гул улицы, пропитанный гудками машин, скрипом трамвайных рельсов и пьяными выкриками с соседнего квартала, остался за стеной. В квартире царила тишина. Лишь часы на комоде отмеряли секунды тяжёлыми щелчками. Она положила букет на кухонный стол. Огромная охапка алых роз казалась нелепой, слишком пышной для её скромного жилища. Запах цветов заполнил пространство, перемешавшись с ароматом старого дерева, воска и лёгкого запаха дыма от камина. — Я же пыталась избегать этого… Зачем я согласилась? Зачем? Зачем? Зачем? — Одри уткнулась лбом в ладонь. Она обошла комнату, заглянула в шкафчики, в комод, но так и не нашла ни одной подходящей вазы. В отчаянии поставила букет в высокий кувшин, но тот едва не перевернулся под его тяжестью. Цветы выглядели чужеродно, как будто вторглись сюда из другой жизни. Она взяла ножницы, и, хмурясь, стала разделять охапку. Острые шипы царапали пальцы, и на коже выступали тонкие красные капли. В итоге в комнате появилось три вазы: одна на кухонном столе, другая на тумбочке у кровати, третья — на подоконнике. Розы смотрели на неё отовсюду, словно немые свидетели её выбора. Одри присела на диван, закинув руки за голову. — Нужно было сказать «нет»… — прошептала она в потолок. — Просто выйти и уйти. Но в глубине души она знала — «нет» в клубе Фелонии не звучало. Да и с мафией спорится совсем не хочется. Она встала и пошла к окну. За стеклом Чикаго жил своей ночной жизнью. Вдалеке слышалась сирена полицейской машины. Возле угла двое мужчин спорили, один из них махал руками, другой держался за карман пальто так, будто под ним был револьвер. Одри отпрянула от окна. В груди нарастало чувство, будто за ней уже следят. Она назвала себя параноиком. Сняла платье, в котором выступала, повесила его на вешалку и накинула длинный халат. Прошла на кухню, поставила чайник. Но вместо привычного спокойствия вечерних ритуалов пришла дрожь. Вода закипела, и звук свиста казался ей слишком резким, почти угрожающим. Она села за стол, на котором стояла первая ваза с розами. Вынула из конверта записку и прочитала именно эту строку: «… а то я начну стрелять в такт твоей песне». Подписи не было. Одри медленно положила записку обратно и провела ладонью по волосам. — Господи… во что я вляпалась? Часы на комоде пробили два удара. Ночь напоминала, что рассвет уже не за горами. Завтра ей придётся идти туда, куда она никогда не решилась бы сама. Заброшенные склады. Сопровождающий с неизвестным лицом и именем. И груз, ради которого люди в этом городе были готовы убивать и умирать. Она обняла колени глядя на розы. Красный цвет казался слишком ярким, почти кровавым в полумраке квартиры. Одри пожалела, что согласилась остаться в Чикаго. — Нужно было уехать после смерти родителей. Зря я осталась.