Чикаго под джазом

Рабочий день тянулся длинной вереницей заказов. С утра и до самого вечера кухня жила своим привычным шумным ритмом: звон тарелок, пар от кастрюль, быстрые шаги поваров и резкие команды. Одри почти не замечала времени — в обед всё слилось в сплошной поток заказов: пасты, соусы, вина. А вечером, когда жара кухни слегка спала, в зал вошла Фелония. Она появилась, как всегда, с улыбкой, словно нарочно подсвеченной мягким светом ламп. Благодарила Одри за помощь, за то, что та прикрыла её в неприятной ситуации. Но Одри лишь сухо кивала. Её зелёные глаза оставались холодными, и внутри жгло раздражение — ей не нужно было ни благодарности, ни воспоминаний о той передряге. Когда ресторан опустел, и последние клиенты ушли в шум улицы, Одри сняла фартук, накинула пальто и вышла на воздух. У тротуара стояла знакомая чёрная машина. Фары лениво подсвечивали дорогу. Окно плавно опустилось, и в полутьме показалось лицо Давида — как всегда сияющее, с фирменной широкой улыбкой. — Синьорита, не составите мне компанию? — его голос звучал мягко, но с тем особым нажимом, от которого трудно было отказаться. — Давид? Что вы здесь делаете? — Хочу вас, — он сделал паузу. — Не в прямом смысле. Хочу разбавить ваше одиночество. Одри постояла секунду, взвесив. Потом тихо вздохнула и села на переднее сиденье. Дверь закрылась, отгородив её от прохладного ветра. Машина тронулась неспешно. Давид говорил легко, словно старый знакомый. Рассказывал забавные истории — про официанта, который однажды перепутал соус и подал ему нечто несъедобное, про шляпника с улицы, уверенного, что его кот умеет играть на гармошке. Он сыпал остротами, каждое слово было приправлено тем самым шармом, который делал его опасным: невозможно понять, где шутка, а где расчёт. Одри молчала, но всё же не выдержала, улыбнулась, и он заметил. — Вот! — Давид довольно щёлкнул пальцами по рулю. — А я ведь думал, что только коршуны из моего окружения умеют заставлять вас улыбаться. Но вы, синьорита, умеете доказать обратное. Улыбайтесь чаще. Он посмотрел, его улыбка оставалась такой же белозубой, но в глазах мелькнула тень — холодная и острая, как лезвие под шёлковым платком. Одри отвернулась к окну, где в отражении стекла мелькали огни улицы. Она не знала, благодарить ли его за попытку рассмешить или насторожиться от его присутствия. Но сердце билось быстрее обычного, будто понимало: рядом с этим человеком не бывает простых разговоров. Одри сидела, сложив руки на коленях, и наблюдала, как город тянется мимо окон. Улицы дымили табачным дымом, вывески светились неоном, а редкие прохожие прятали лица в воротники пальто. Внутри машины царил иной мир — тёплый, почти уютный, и всё же пропитанный запахом опасности, который всегда исходил от Давида. — Куда мы едем? — спросила она, наконец нарушив тишину. — Сюрприз, — легко бросил он, чуть сильнее нажав на газ. — Надеюсь, не на перестрелку, — холодно заметила Одри, скосив на него взгляд. Давид рассмеялся так искренне, будто это была самая удачная шутка за день. — В багажнике лежит бронежилет, — сказал он с серьёзным видом. — Могу одолжить, если будет жарко. Одри не удержалась — тонкий смех сорвался с её губ. Смех редкий и звонкий, будто для самой себя, а не для него. И именно этот звук заставил Давида прищуриться с довольным видом. Она была одета просто: тёмное платье без изысков, пальто, которое видело немало рабочих вечеров, но на её лице — никаких следов усталости. — Знаете, — произнёс Давид, чуть сбавляя скорость. — Вы выглядите хорошо во всём. Хоть в вечернем шёлке, хоть в этой… скромной красоте. Одри обернулась, приподняв бровь: — Вы льстец. Он засмеялся снова, запрокинув голову, и на миг машина словно наполнилась его смехом, вытеснив вечернюю прохладу. — Возможно. Но поверьте, я редко трачу слова зря. Вы всегда выглядите хорошо. Даже без одежды, — Давид запнулся, когда осознал, как именно звучит его комплимент. — Я… я имел ввиду… на вас любая одежда красиво смотрится. Даже обычная. Я… простите… — Это лучший комплимент за последние года. — А кто этот ловелас, с которым я соревнуюсь в комплиментах? — Давид постепенно снижал скорость. — Вам до него далеко. — Я готов сражаться. Она лишь покачала головой, не давшись в игру. Машина мягко замедлила ход и вскоре остановилась у тротуара. Давид заглушил мотор и, не спеша, повернулся к ней: — Вот и сюрприз. Одри бросила взгляд в окно — и сердце невольно дрогнуло. Перед ними в огнях неона расстилалось маленькое заведение: лампы под навесом, вывеска с золотыми буквами, витрина с цветами. Изнутри доносилась музыка — нежный саксофон, растворяющийся в шуме улицы. Это модный, элитный ресторан, о котором Одри только могла мечтать. Она сразу поняла: это не случайная остановка. Это свидание. Только с мафиози свидания никогда не бывают обычными. — Прошу, — Давид вышел первым, обогнул машину и открыл дверь для Одри. Его жест был старомодным, будто вырезанным из учебника о хороших манерах, но за ним чувствовалось что-то большее — демонстративная галантность человека, привыкшего управлять ситуацией. Одри с лёгким сомнением выбралась из машины, поправила воротник пальто и окинула взглядом заведение. На витрине — красные гвоздики, словно вспышки крови в стекле, изнутри — мягкий золотой свет, и саксофон, который будто манил войти. — Надеюсь, — тихо сказала она. — Внутри не окажется ваших друзей с револьверами. Давид улыбнулся, подставил локоть: — Если и окажутся, то только с бокалами брюта. Они вошли. Внутри было тесно но уютно: деревянные столики, покрытые скатертями цвета айвори, пара свечей на каждом, барная стойка из красного дерева. Воздух был табачной, как и везде, но это только добавляло заведению характера. Одри терпеть не могла сигаретный дым, но Чикаго был весь окутан именно этим ароматом. На маленькой сцене саксофонист в сером костюме выводил мелодию, от которой хотелось мечтать или вспоминать что-то потерянное. — Этим вы хотели меня удивить? — спросила Одри, снимая пальто. — А разве не удалось? — Давид помог ей повесить пальто на вешалку, затем галантно отодвинул кресло. — Обычно женщины в такие моменты улыбаются. Она присела, сложив руки на стол. — Обычно женщины проще поддаются вашему обаянию. Он сел напротив, и его бархатный смех снова прорезал музыку. — Вы правы. С вами всё иначе. Подошёл официант — юноша в белой рубашке и жилете, одна рука была спрятана за спиной. Давид не дал Одри раскрыть меню: — Две пасты с морепродуктами и бутылку белого. Когда официант отошёл, Давид наклонился чуть ближе: — Вы ведь работаете на кухне… надеюсь, я сделал правильный выбор? — Я не капризна, — спокойно ответила Одри. — Но если блюдо окажется неудачным, винить будете себя. — В таком случае я всегда выбираю лучшее, — сказал он, слегка прищурившись. Она отвела взгляд в сторону сцены, словно пряча улыбку. — Так вот, вы всё это время пытаетесь заставить меня смеяться? — спросила она после короткой паузы. — Зачем? — Совершенно верно, — Давид откинулся на спинку стула, закинув руку на подлокотник. — Видите ли, мне хотелось бы, чтобы с моим именем у вас ассоциировалась только улыбка. — Странная миссия для человека вашей профессии, — тихо заметила Одри. — Моя профессия… слишком часто путает людей. А я люблю удивлять. Она посмотрела прямо на него, задержала взгляд. В его глазах не было напряжения, только лёгкая игра. И всё же он продолжал улыбаться, будто не мог позволить себе другого выражения. — Если это сюрприз, — сказала Одри, беря бокал вина, который официант уже успел налить. — То он удался. — Значит, мне остаётся лишь убедить вас, что это не последний. Они чокнулись бокалами, и саксофон в тот момент взвился чуть выше, будто подчёркивая, что вечер только начинался. Саксофон переливался мягкой, бархатной мелодией, словно музыка сама заполняла паузы в их разговоре. На столе между ними стояла бутылка вина, свечи слегка потрескивали, отбрасывая на лица золотые отсветы. Давид налил ей ещё, и, протягивая его, сказал почти шепотом: — Осторожнее. Это вино имеет свойство развязывать язык. Одри взяла бокал, взглянув на него чуть насмешливо: — А разве вы этого не добиваетесь? Он улыбнулся, склонил голову набок: — Я добиваюсь вашего смеха, мадам. Всё остальное — приятный бонус. Она сделала маленький глоток, наслаждаясь ароматом и теплом, разливающимся по груди. В последнее время, она слишком часто употребляла запретный алкоголь. Одри задумалась, почти весь город подпольным алкоголем снабжает Фелония и её клан. — Должна признаться, вы почти достигли своей цели. — «Почти»? — Давид поднял бровь, прищурился. — Это звучит как вызов. Я могу добавить шарма. Она опустила взгляд, поправив складки платья. Секунду молчала, потом улыбнулась — чуть, как будто случайно. — У вас… красивые волосы, Давид, — она подняла глаза. — Ваши кудри. Не каждая женщина в нашем городе может ими похвастаться. Давид рассмеялся тихо, но искренне, глядя на неё прямо. — Благодарю. Мать говорит, это единственное наследство, что передаётся у нас по отцовской линии. Всё остальное — приобретается трудом и… обстоятельствами. — Значит, ваши кудри — семейная реликвия? — поддразнила Одри, уже позволив себе улыбку шире. — Именно, — Давид сделал глоток вина. — Хотите, завтра я напишу завещание, и они достанутся вам? Она рассмеялась — звонко, как давно не смеялась, и сама удивилась этому. — Вы неисправимый льстец. И я люблю свои ровные волосы. Химия не для меня. — Я — реалист, — его взгляд стал серьёзнее, хотя улыбка ещё оставалась на губах. — Я мог бы передать эту черту нашим детям. Были бы милые кучерявчики. — Вы слишком далеко смотрите. — Это вы зря живёте одним днём. Может, всего через месяц вы станете моей женой. — Семья не для меня. Я люблю одиночество и тишину. — Но если я предложу… разве можно отказать мафии? Одри нахмурилась. — Вы правы, отказывать мафии нельзя. Давид уловил её настроение. — Я испортил вам настроение? — Нет, не берите в голову. На стол подали пасту — пар клубился над тарелками, аромат морепродуктов смешивался с вином и дымом сигарет из зала. Давид взял вилку, закрутил пасту и, прежде чем попробовать, сказал: — Какая у вас слабость? Что заставляет улыбаться без всяких усилий? Одри задумалась, играя пальцами с ножкой бокала. — Возможно… простые вещи. Кухня, запах свежего хлеба, музыка… Иногда детская болтовня на улице, — она пожала плечами. — Думаю, я не так сложна, как вы. — Ошибаетесь, — мягко возразил он. — Простота — это роскошь. Позволить себе радоваться хлебу и музыке, когда вокруг шум машин Томпсона* и кровь на тротуарах… — он чуть замолчал. — Это редкий дар. (*Примечание: «машины Томпсона» — прозвище автоматов тех лет.) Она посмотрела на него внимательнее, словно впервые увидела за блеском улыбки и манерами тень настоящего Давида. — Вы… слишком красиво говорите, чтобы вам верить. — А вы слишком умны, чтобы не чувствовать, где правда, — Давид снова поднял бокал. — За то, что мы умеем улыбаться — несмотря ни на что. Они чокнулись. И в этот момент Одри уже не могла скрыть, что вечер ей нравится больше, чем она хотела себе признаться. Свечи дрожали от лёгкого сквозняка, музыка из саксофона перекатывалась по залу, как медовый дым. За соседними столами смеялись, спорили, цокали бокалами, а у их стола время будто замерло. Давид сидел уверенно, но без излишней напористости. Он не гнался за её вниманием, он просто был рядом — и это само по себе притягивало. Его улыбка не угасала, но в ней не было фальши. — Вы знаете, — сказал он, выровняв спину. — в Чикаго редко можно позволить себе роскошь просто… ужинав. Без переговоров, без сделок, без стука пишущих машинок и шёпота за спиной. — Для вас это тоже… сюрприз? Он поднял бокал, задумчиво посмотрев на отражение свечи в вине. — Можно сказать и так. Я давно не сидел с дамой, которая умеет слушать, — и при этом не ждёт, когда я скажу то, что ей выгодно. — Возможно, потому что мне ничего от вас не нужно, мистер Давид, — ответила она мягко, но в голосе была твёрдость. Давид рассмеялся, легко, почти искренне по-детски. — Вот именно. Это и делает ваш взгляд опаснее любых пистолетов. Она качнула головой, но не удержалась от улыбки. — Опаснее — это громко сказано. — А вы посмотрите вокруг, — Давид наклонился чуть ближе, и в его серых глазах мелькнула серьёзность. — Люди здесь видят во мне должность, имя, клан. Вы — видите человека. Меня это купило. Хочу… чтобы моя вторая половина меня не боялась, но и принимала таким, какой я есть. Одри на секунду растерялась. Слова его прозвучали слишком откровенно, слишком прямо, но от этого — правдивее. — И всё же, — тихо сказала она, крутя вилку между пальцев. — Я должна быть осторожна. Слишком часто ваш мир приносит неприятности. В последнее время я просто окружена вниманием бандитов. Давид мягко кивнул. — Я не стану спорить. Но поверьте, мадам, сегодня вечером у меня одна цель — чтобы вы улыбались чаще, чем вздыхали. — У вас это неплохо получается. — Тогда я не зря заказал этот столик, — подмигнул Давид. — Здесь записи на месяц вперед. Некоторое время они говорили о простом: о музыке, о блюдах. Одри призналась, что обожает пасту, а Давид — что сам готовить умеет только яичницу, да и то с трудом. От количества масла у него вечная изжога. — Серьёзно? — Одри чуть приподняла брови. — Я бы подумала, что мужчина вашего положения обязан знать хотя бы пару изысканных рецептов. — Мадам, — Давид улыбнулся. — Если бы вы знали, сколько сделок заключалось под запах яичницы… Я — мастер переговоров, а не кухни. Она рассмеялась снова и вдруг уловила, что смеётся всё чаще и свободнее. Её настороженность постепенно растворялась, и наконец, она расслабленно облокотилась на спинку стула, посмотрела прямо в его глаза и спросила, без обходных манёвров: — Скажите… зачем вы пригласили меня? Мгновение Давид молчал. Потом поставил бокал на стол, переплёл пальцы и склонился вперёд. Его взгляд был предельно серьёзен, голос — низкий, спокойный: — Всё просто. Вы мне понравились. Я не из тех, кто тратит недели на намёки. В этом городе слишком много пуль, слишком мало времени. Я привык действовать прямо и открыто. В их взглядах встретилось напряжение — мягкое, тёплое, но ощутимое. Одри почувствовала, что ей трудно удержать маску холодности. Впервые за долгое время она позволила себе шаг навстречу. — Вы знаете, Давид, прямота… может быть опаснее, чем любая хитрость. — Опасность — это моё второе имя. И в этот момент музыка смолкла на несколько секунд, и их молчание оказалось громче любого саксофона. Ночь в Чикаго выдалась ясной, редкой — без тумана и сырости. Фонари рассыпали свои золотистые круги по тротуарам, влюблённые парочки торопливо шагали мимо, кутаясь в пальто. Давид расплатился за ужин, и, не дав Одри опомниться, галантно предложил ей руку. — Давайте я провожу вас, мадам. Она взглянула на него чуть растерянно. — А как же ваша машина? Давид усмехнулся, махнув рукой так, будто речь шла о пустяке. — Пусть постоит. В этом районе никто не посмеет даже взглянуть на неё. А уж украсть? — он покачал головой, в голосе прозвучала уверенность. — Поверьте, мне придётся больше беспокоиться за вас, чем за железо на четырёх колёсах. Одри сдержала улыбку, но уголки губ всё же дрогнули. Она позволила ему подать ей пальто, и они вышли на тихую улицу. Их шаги звучали ровно, почти синхронно. Некоторое время они шли молча, только звук каблуков Одри стучал по плитке, а где-то вдали завывала сирена. Давид первым нарушил молчание: — Не думал, что Чикаго может быть таким… спокойным по ночам. Давненько я не ходил пешком такими улочками. — Согласна, сегодня на удивление очень спокойно. И дождя нет, — заметила Одри, чуть задумчиво. — В этом городе спокойствие всегда обманчиво. Давид кивнул. — Знаете, вы правы. Особенно в последнее время. Она посмотрела прямо, в упор: — А как продвигается ваше расследование с поджогами? Удалось выяснить что-то? Он вздохнул и пожал плечами. — Скажу честно, пока мы топчемся на месте. Мы знаем, что за этим кто-то стоит… но чья это игра — пока остаётся тайной. Одри чуть нахмурилась, но не стала давить дальше. Только произнесла мягко: — Мне жаль. Это опасно, Давид. Не хотелось бы, чтобы ресторан Рафаила сожгли. — Рядом с вами даже об этом думается иначе. Её щёки тронули лёгкие розовые искры. Чтобы скрыть смущение, Одри перевела взгляд на его профиль — и вдруг заметила, как мягко в свете фонаря переливаются его тёмные кудри. — Хочу признаться, я снова смотрю на вашу шевелюру, не могу оторвать глаз, — неожиданно для самой себя сказала она. Он чуть приподнял бровь и с улыбкой повернулся к ней. — Вот уж чего я не ожидал услышать от такой серьёзной леди. Одри покраснела сильнее, но удержала взгляд. — Я умею быть серьёзной, но не перестаю замечать… хорошее. Давид рассмеялся тихо, добродушно. — Отец всегда говорил, что денег у него нет, и передать мне и моим братьям нечего. Но теперь, я рад, что он наградил меня такими волосами. Раз вы уже второй раз делаете им комплимент. — И вы этим гордитесь? — поддела она, чуть прищурив глаза. — Разумеется, — Давид расправил плечи и картинно провёл ладонью по волосам. — Хоть что-то должно отличать меня от толпы, кроме револьвера за поясом. Смех вырвался так свободно, что даже прохожий, спешивший мимо, обернулся на этот светлый звук. Давид поймал её взгляд и сказал мягко, почти шёпотом: — Я сделал то, что обещал. Заставил вас в очередной раз смеяться. — Да, Давид. И вы вправду опасны. Но… не так, как я думала раньше. Он чуть склонился ближе, и их шаги замедлились. — Тогда скажите, мадам, — голос его стал ниже. — Если я опасен, почему вы идёте рядом со мной так спокойно? Её сердце дрогнуло. Одри позволила себе не искать ответа. Она просто посмотрела ему в глаза — и пошла дальше, уже не сопротивляясь той лёгкой тягучей симпатии, что постепенно завладела ею. Улица, по которой они шли, постепенно сужалась. Магазины и бары остались позади, фонари светили реже, и впереди тянулся длинный переулок, где асфальт был испещрён пятнами масла и тенями. Одри шла рядом с Давидом, чувствуя, что этот вечер был не похож на другие. Но стоило им углубиться в тёмный закоулок, как тишину вдруг разорвал резкий треск выстрелов. — Назад! — Давид резко схватил Одри за талию и рывком прижал к себе. Её спина коснулась его груди, а сама она почти утонула в его руках, когда он оттолкнул её в сторону кирпичной стены. Пули со свистом рикошетили от кирпича, осыпая их пылью. Чья-то тень метнулась на другом конце переулка, выстрелы гулко отдавались эхом. Давид не колебался: одной рукой он держал Одри, другой уже выхватил из кобуры револьвер. — Чёртовы шакалы, — прорычал он сквозь зубы. — Прикрывайтесь, Одри. — Откуда… — голос Одри дрогнул, но она упрямо прижалась ближе к нему, стараясь не паниковать. — Давид… вы ведь не ранены? Он усмехнулся, наклонившись к её уху так близко, что она почувствовала тепло его дыхания. — Нет. И не собираюсь быть. У меня слишком весомая причина защищать себя сегодня. Он высунулся из-за угла и сделал два быстрых выстрела в ответ. В переулке раздался крик — кто-то из нападавших явно был задет. В этот миг, на фоне грохота и опасности, она поймала себя на странной мысли: её взгляд скользнул к его волосам, которые даже в полутьме отражали свет фонаря. Эти тёмные кудри казались дикими, непокорными, и почему-то именно они отвлекли её от ужаса происходящего. Давид метнул руку с револьвером в сторону бегущих теней, выстрелил несколько раз, а затем, прикрыл её своим телом. Стрельба постепенно стихала — нападавшие явно не ожидали, что Давид окажется столь крепким орешком. Слышался лишь топот быстрых шагов и удаляющийся скрип шин. Тишина вернулась внезапно. Давид, не убирая руки от её талии, тяжело выдохнул, но всё так же усмехался. — Ну что ж, теперь мы точно можем сказать, что наш вечер не был скучным. Одри, ещё дрожащая, посмотрела на него и, к собственному удивлению, рассмеялась. Её смех прозвенел звонко, как ответ ночи, полной дыма и пороха. — Вы… вы сумасшедший, Давид. — Может быть, — он наклонился чуть ближе, чтобы заглянуть в её глаза. — Но скажите честно, Одри… вы ведь и сами рады, что пошли со мной сегодня? Её дыхание сбилось, и она не сразу нашла слова. Она просто кивнула. И в этом молчаливом признании было куда больше, чем в любых словах. Давид всё ещё держал её за руку. Тянуло чем-то приторным от мусорных баков, но всё это словно исчезло для Одри: рядом была его теплая ладонь, его смех, его спокойствие после опасности. — Простите, — она слегка улыбнулась, поправляя волосы. — Я, наверное, выгляжу ужасно. Давид скосил взгляд и хмыкнул. — Ужасно? Позвольте не согласиться. Если бы вы видели себя со стороны… ещё чуть-чуть — и эти чёртовы стрелки перестали бы палить, чтобы просто полюбоваться вами. — Вот и снова льстите. — Я человек прямой. Сказал — значит, именно так и думаю. Он убрал револьвер за пояс, и теперь между ними не было ничего лишнего, кроме тишины. Они шагнули вместе из переулка к более оживлённой улице, где фонари разгоняли мрак, а город снова жил своей шумной ночной жизнью. Давид шагал рядом с Одри, не отпуская её руки, будто это было самое естественное в мире. — Ну вот, — он остановился возле её дома, взглянув на тёмный подъезд с облупленной краской. — Не самое романтическое место, но… — Как это не романтичное? Одри тоже остановилась, и между ними повисло напряжение, то самое, которое едва не рвёт воздух, когда один шаг отделяет от первого поцелуя. Давид чуть склонился к ней, его рука уже коснулась её локтя, и она, сама того не желая, задержала дыхание. Но тут резкий голос разорвал тишину: — Ага! Опять привела бандита, шлюха крашеная! Одри резко обернулась вверх, к окну второго этажа. Там высунулась соседка старуха в ночной шали, с всклокоченными волосами и глазами, горящими безумием. — Опять бандита? — поинтересовался Давид. — Значит, то что меня назвали шлюхой, вас нисколько не заинтересовало? Давид замер, потом медленно приподнял голову, глядя прямо в сторону бабки. В его взгляде было достаточно холода, чтобы заставить дрогнуть любого уличного подонка. — Старуха, — произнёс он низким, ровным голосом. — Если не заткнёшься, я поднимусь и вырву твой язык, чтоб он больше никого не будил по ночам. Одри резко шепнула: — Давид! Но в его тоне не было крика, не было угрозы ради бравады. Это прозвучало спокойно, буднично, так, как будто он действительно может это сделать. — Бандюга! — завизжала старуха, но окно захлопнулось. Одри вздохнула, слегка отстранившись, но в её глазах светилась лёгкая улыбка. — Зря вы так… Она сумасшедшая, в нашем доме все знают. Не стоит обращать внимание. — Буду я ещё бабок боятся. Знаете как я пережил 1928? Вот до сих пор задаюсь этим вопросом, как меня не подстрелили. А шрам на животе до сих пор никак не затянется. Он уже снова повернулся к ней, когда сверху вдруг раздался плеск — и с громким шлепком на тротуар возле них рухнула целая лавина воды. Они успели отскочить, и холодные брызги задели только край платья Одри. Она зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться, и всё же смех вырвался — Вот видите, — она наконец произнесла, отмахиваясь рукой. — Ей доставляет удовольствие портить чужие вечера. Но не думайте о ней. Давид смотрел на неё, как на явление. Его глаза смягчились, а губы тронула улыбка. — Вы смеётесь, хотя могли бы плакать. Знаете, Одри, мне кажется, это и есть ваша сила. — А ваша сила, — тихо ответила она. — В том, что вы умеете защищать даже там, где я не просила защиты. Особенно от сумасшедшей старухи. — Если в клане узнают, что мне надрала задницу бабка, наверное, выгонят. — Я могила. Никому не признаюсь. Они снова оказались близко друг к другу. Старухи уже не существовало, улица не существовала — только он и она, и шаг между словами и поцелуем. Один особенно резкий порыв сквозняка налетел с угла и швырнул листву им в ноги, заодно толкнув Давида в спину. Но тот даже не пошатнулся — лишь стал ещё прямее, серьёзнее, будто сам воздух решил проверить его на твёрдость. Он посмотрел на Одри пристально, глаза блеснули в свете тусклой лампы над подъездом. — Скажите, — его голос звучал спокойно, но в нём чувствовался металл. — Что у вас с Малеком? Одри моргнула, растерянно взглянув на него. — Простите? Я… не понимаю, к чему вы спрашиваете. — Я повторю, — Давид шагнул ближе, и ветер снова зашевелил его кудри. — Между вами и Малеком что-то есть? — Ничего, — тихо, но твёрдо сказала она. — Абсолютно ничего. Давид молчал, будто взвешивал её слова, приглядывался к глазам, к выражению лица, к самой дрожи её дыхания. Потом наклонил голову чуть вперед, с едва заметной улыбкой, будто признавая её честность. — Хорошо, — сказал он просто. — Тогда я спокоен. Он задержал на ней взгляд, будто хотел что-то добавить, но вместо этого выдохнул, коснулся пальцами подтяжек и отступил на шаг назад. — Доброй ночи, Одри. Ветер снова тронул её волосы, в воздухе витал запах мокрой листвы и сигарного дыма из соседнего подъезда. Она смотрела ему вслед, пока его фигура растворялась в темноте улицы, и никак не могла понять, почему сердце билось так тревожно — от слов, или от того, что он не поцеловал её в этот вечер.