Чикаго под джазом

*Сцена от лица Малека Тяжёлая дверь закрылась за Давидом и Одри. Малек стоял у стола, челюсть напряжена, пальцы барабанили по стулу. Он ждал. За его спиной мягко цокали каблуки, тот даже не обернулся. — Я смотрю, ты не слишком рад моему возвращению, — раздался голос Анастасии. — Рад? — он усмехнулся уголком губ, но Анастасия не видела лица. Она грациозно сняла перчатки и бросила их на стол. — Если бы я предупредила, ты бы только всё испортил. — Испортил?! — Малек повернулся к собеседнице. — Ты понимаешь, что она держалась за меня, как за последнюю чёртову жизнь? А Давид тащил её прочь, словно мешок. Она билась, кричала, и всё это на моих глазах. Я не люблю наблюдать такие картины. Анастасия подошла ближе, зачем-то отодвинула стул, хотя садится не собиралась. — Но она теперь в безопасности. Это было важнее всего. — Ты называешь безопасностью то, что её увезли силой, а я… не понимаю, что происходит? Он шагнул вплотную, навис над ней. — Ты слишком эмоционален, Малек, — сказала она жёстко. — В этом твоя слабость. — А в тебе — слишком много льда, — он процедил сквозь зубы. — И рано или поздно этот лёд треснет. Она чуть приподняла подбородок. — Может быть. Но пока я держу ситуацию в руках. Малек резко сел на стул и налил себе вино. Дубовые двери распахнулись, зал вошёл Дон Тони. Все подставные гости, охрана, приближённые — поднялись со своих мест и молча приветствовали босса. Сигарный дым повис под потолком, образуя серый купол. Анастасия выровнялась, Малек встал. Каждый из них коротко, уважительно склонил голову. Дон шагал неторопливо, но каждый его шаг отзывался тяжёлым эхом в груди у всех присутствующих. В его походке чувствовалась власть человека, который владеет этим городом. Чёрный костюм сидел безупречно, а глаза — глубокие — обводили зал так, будто он видел насквозь каждого, кто осмеливался их встретить. Он подошёл к дочери, и лишь тогда гости позволили себе снова опуститься на стулья. В зале воцарилось сосредоточенное ожидание. Тони заговорил низким голосом, в котором звучала не угроза, а роковое спокойствие: — Я знаю, что вы двое задаётесь вопросами. Но сегодня здесь не место для вопросов. Сегодня — время для решений. Разговор будет коротким. Он перевёл взгляд на Малека, потом на Анастасию. — Вы оба молоды, вы горячие. Вы думаете, что любовь — это гром, молния, страсть. Но я скажу вам: любовь приходит со временем. Она растёт из уважения, из семьи, из верности делу. Вы просто ещё не понимаете этого. Слова Дона легли на зал, как каменные плиты. Никто не шелохнулся. Голос Малека звучал ровно, но в нём чувствовалась внутренняя борьба. — Дон, я не смею перечить вашим решениям. Я принял наказание от вас и принял его с уважением. Я готов быть избитым ещё тысячу раз, если такова ваша воля. Он поднял глаза, глядя прямо в лицо боссу. — Но есть одно, чего я не смогу сделать. Я не смогу жениться на вашей дочери. Потому что моё сердце… принадлежит другой. По залу пронёсся лёгкий шорох — не смех и не удивление, а лишь движение тел, не выдержавших напряжения. Тони не ответил, только смотрел на Малека — неподвижно, с каменным лицом, ни одобрения, ни ярости — только тишина, которая давила сильнее, чем крик. Тони любил правду, какой бы она не была. Малек продолжил: — Вы дали мне место рядом с вами. Вы доверили мне свою руку, Дон. Но если вы заставите меня предать ту, кого я люблю… тогда я перестану быть вашим человеком. Тони медленно перевёл взгляд на Анастасию. — А ты, дочь моя? Что скажешь? Анастасия подняла голову. В её глазах впервые появился огонь перед отцом. — Отец… я тоже не хочу этого брака. Она сделала шаг вперёд, и голос её стал твёрже: — Моё сердце занято. Я тоже влюблена. Дон смотрел на неё долго. Его лицо оставалось непроницаемым, но только самые внимательные могли заметить лёгкий блеск в его глазах. Он поднял ладонь, останавливая шёпот гостей. — Вот как… — его голос прозвучал медленно, словно каждое слово он взвешивал. — И дочь моя, и моя правая рука. Оба идут против моей воли. Его взгляд снова упал на Малека. — Ты говоришь, что готов терпеть боль ради любви. Хорошо. Мы посмотрим, чего ты готов ради неё ещё. Тони поднял ладонь. Тишина и так стояла гробовая, но все гости — словно под гипнозом — снова поднялись со своих мест. Малек заметил, как ладонь его сама тянется к кобуре. Мгновение — и зал мог превратиться в кровавую баню. — Не нужно, Малек. Опусти руку. Малек замер, не доставая оружия, но и не убирая ладонь далеко. — Все — вон, — коротко приказал Дон, не повышая голоса. И гости подчинились. Никто не возразил, никто даже не шелохнулся лишний раз. Один за другим они выходили из зала, избегая встречаться глазами с боссом. Остались только трое: Дон во главе стола, Малек и Анастасия. Малек нахмурился, не понимая замысла. — Тони? Тони медленно поднёс к губам бокал вина, который он забрал из рук дочери, сделал глоток: — Потому что разговоры о сердце и верности ведутся не на публику.

***

Тем временем на другой стороне города, машина Давида остановилась у тёмного подъезда. Он убавил газ, мотор загудел тише, а затем заглох. Одри не дожидаясь, открыла дверь и вышла наружу. Ничего не сказала, даже не взглянула на назад. Давид опустил стекло, окликнул её: — Эй! Она остановилась, не оборачиваясь. — Жди. И ничего не делай, — строго крикнул он. Она резко втянула воздух через ноздри: — Я поняла. Он кивнул, будто сам себе. Потом поднял стекло, и машина рванула прочь, оставив лишь гул двигателя и запах бензина. Одри медленно повернулась к дому, поднялась по ступенькам, проходя мимо квартиры сумасшедшей бабки. Открыла дверь, быстро стянула сапоги, повесила пальто на старый крючок у двери, прошла в гостиную. Её взгляд остановился на букете роз.Тёмно-алые, свежие, в хрустальной вазе. Вчерашний подарок Фелонии и Давида. Подошла ближе, коснулась лепестков пальцами. — Красивые, — тихо сказала она, будто розы могли её услышать. Она села на диван, подтянула колени к груди и долго смотрела в пустоту. В голове крутились только один образ: лицо Малека, его руки, его голос, его глаза — те самые, в которых было столько уверенности и тепла, когда он сказал: «Всё будет хорошо». — Всё ли хорошо? — вырвалось шёпотом. Она метнулась в коридор, быстро нащупала в тёмном углу сапоги и машинально надела один — чёрная кожа блеснула в тусклом свете. Левой рукой подтянула молнию, словно готовясь прямо сейчас выбежать на улицу, в ночь, искать того, кто ей нужен. Но замерла, уставившись в пол, произнесла сама себе: — Глупо. Лучше ждать его здесь. Как только всё закончится, он придёт. И если меня не будет… я не прощу себе, что разминулась с ним. Она медленно опустилась на табуретку, аккуратно расстегнула сапог и сняла его. Поставила под стенку — так, чтобы не упал. Всё её движение было каким-то церемониальным, будто она отрезала от себя возможность броситься на улицу. Одри втянула плечи, прошла в кухню. Холод здесь чувствовался особенно: белый кафель, металлические ручки шкафчиков. Она открыла холодильник, достала графин с молоком. Подумав пару секунд, не стала возиться со стаканом — подняла прямо к губам. Холодная жидкость коснулась горла, и она зажмурилась. Поставив графин обратно, она натянула на плечи клетчатый плед, дрожа, обняла себя руками, стояла посреди кухни, прислушиваясь к тишине. — Здесь так холодно, — сказала она сама себе. — А ведь раньше мне это нравилось… Она вернулась в гостиную, села на диван. Пледом накрылась почти с головой, взгляд снова упал на розы в вазе. И в тот момент пришла мысль — простая, но острая, как нож: «У меня с Малеком нет ни одной фотографии…» Она провела ладонью по щеке, будто хотела стереть невидимую слезу. — Мы словно призраки… будто нас нет для этого города, — произнесла она, глядя в пустоту. И тут же решительно, вслух: — Я исправлю это. Обязательно. У нас будет фотография. Настоящая. Чтобы осталась память. Она встала, подошла к полке, где лежал старый фотоальбом — весь потёртый, страницы пожелтели. Там было всего несколько фотографий, остальные окошки рядом оставались пустыми. Одри провела пальцем по пустой странице, словно уже видела там их общую фотографию. — Вот сюда, — сказала она тихо. — Чтобы всегда помнить, что это было не сон. Одри снова укуталась в плед, подошла к окну. На улице моросил дождь, огни фар отражались в лужах. Прижала плед к груди, будто держала его руку. Ей не было места в этой квартире. — Возвращайся ко мне, Малек. И мы сделаем этот снимок. Чтобы никто и никогда не смог стереть нас. Часы на стене давно перевалили за полночь. Тонкая стрелка ползла, изредка щёлкая, и каждый её удар казался Одри выстрелом в сердце. Она сидела сначала в гостиной, потом переместилась в спальню — плед всё ещё обвивал её плечи, словно дежурный защитник. Ожидание изматывало. Она думала, что выдержит, но минуты тянулись вечностью. Силы иссякли. Одри легла поверх покрывала, даже не раздевшись. Платье помялось, волосы растрепались, но ей было всё равно. Она оставила входную дверь открытой, нарочно не защёлкнув замок. Пусть он сможет войти, когда захочет. Пусть его шаги не встретят преград. Холод пробирал до костей, но тело наконец уступило усталости. Сон пришёл быстро и неожиданно. Сон был светлым, редким: ей снилось, что они сидят вдвоём на берегу озера Мичиган, он смеётся, она прячется у него под рукой, а солнце тонет в воде, окрашивая небо в золотые тона. Там не было ни крови, ни пистолетов, ни чужих голосов. Только они. …А потом сквозь сон появился звук. Ровный, уверенный. Шаги. Она резко дёрнулась, глаза открылись. Несколько секунд Одри не понимала, сон это или реальность, но скрип половиц в коридоре подтвердил — кто-то здесь. Она рывком села, плед упал с плеч. Малек стоял в дверном проёме спальни. В темноте его силуэт был чётким: широкие плечи, чуть взъерошенные волосы, пальто, с которого ещё стекали дождевые капли. — Малек… — выдохнула она и, даже не думая, вскочила с кровати. Она бросилась к нему, прижалась ладонями к его груди, плечам, лицу — проверяла всё подряд, будто пальцы могли обнаружить то, чего не видно глазу. — Ты цел? Господи, ты ранен? Почему так долго? Я думала… я думала, что… Малек поймал её руки, мягко, но уверенно отстранил от себя. Его ладони легли поверх её запястий — тёплые, сильные. — Я в порядке, — сказал он низко, спокойно, мягко, но с той властной ноткой, которая всегда звучала в его голосе. — Одри, посмотри на меня. Она подняла глаза, снова попыталась коснуться его плеча, будто искала кровь. — Ты ранен? — Я сказал — в порядке, — повторил он, и теперь в голосе появилась твёрдость. — Ни царапины. Она тяжело вдохнула, прижалась лбом к его груди, сжала ткань его пальто пальцами. — Ты понятия не имеешь, что я тут пережила… Он провёл рукой по её волосам, чуть усмехнулся, хотя усталость тенью легла на его лицо. — Успокойся. Всё хорошо. Одри отстранилась на шаг, вскинула глаза, полные тревоги и обиды. — И ты так спокойно говоришь об этом? Я думала, ты не вернёшься. Я слушала каждый шорох на улице, каждый звук — и мне чудилось, что это может быть не ты, а чьи-то люди за тобой. — Одри, посмотри на меня. Я здесь. Всё позади. Она упрямо покачала головой: — Нет. Не всё. Пока ты живёшь этой жизнью — ничего не позади. Малек замолчал, отпустил её руки и, сунув ладони в карманы пальто, прислонился к дверному косяку. Смотрел на неё, как будто изучал. — А если я скажу, что ради тебя я поставлю точку? — произнёс он почти шёпотом. Она моргнула, не сразу поверив, что услышала это. — Точку?.. Он кивнул, не отводя взгляда. — Но только если ты будешь ждать меня. Так, как ждала сегодня. — Я ждала бы хоть тысячу ночей. Но, Малек… — она дрогнула. — Только обещай мне одно: не исчезай больше. Он усмехнулся, покачал головой и притянул её к себе. — Не обещаю. А клянусь! И в этот момент она позволила себе улыбнуться. В какой-то миг её тревога сменилась другим чувством: любопытством и нетерпением. Она отстранилась, подняла на него глаза, и голос её прозвучал ровно, но требовательно: — Скажи… что было в ресторане? Малек тяжело выдохнул, словно эти слова весили больше, чем хотелось. Он отвёл взгляд в сторону, плечи чуть напряглись. — Дон выслушал нас обоих. Меня и Анастасию, — сказал он почти интимным тоном, будто боялся, что слова расплескают этот момент. — И? — её глаза сверкнули. — Малек, не томи. Ты же знаешь, я не выношу этих твоих пауз! Малек посмотрел на неё, и в уголках губ мелькнула улыбка. Улыбка усталого, но довольного человека, который держит в руках козырь и тянет момент. Он протянул руки, обхватил её лицо ладонями, большими пальцами провёл по скулам, заставив её смотреть только в его глаза. — Дон Тони… расторг брак. Между мной и Анастасией. Одри замерла. Её губы чуть приоткрылись, дыхание сбилось, а слова застряли в горле. — Что?.. — выдохнула она. — Как?.. Она даже отстранилась на шаг, будто пыталась убедиться, что правильно расслышала. Малек сделал полушаг за ней, удерживая взгляд. Голос его был бархатным, твёрдым, и в нём чувствовалось что-то большее, чем просто слова — там было решение. — Теперь я свободен, Одри, — он на мгновение замолчал, потом с лёгкой усмешкой добавил: — Свободен настолько, что могу позволить себе поступок, о котором давно мечтал. Она не двигалась. Только её руки сами поднялись и вцепились в края его пальто, как будто ей нужно было что-то твёрдое, чтобы не потерять равновесие. Он чуть наклонился к ней, и произнёс отчётливо, каждое слово как выстрел: — Я официально прошу твоей руки и сердца. Я знаю, ты уже носишь моё кольцо, но теперь я предлагаю выйти за меня замуж, как свободный человек. Тишина, висевшая в комнате, будто дрогнула. Одри смотрела на него широко раскрытыми глазами. Его ладонь скользнула по её щеке, остановилась у подбородка. — Официально прошу твоей руки и сердца! Я хотел увидеть твои глаза в тот момент, когда скажу. И, должен признаться, оно того стоило. Она ещё секунду смотрела на него, потом вдруг обвила его шею руками и прижалась, зарывшись лицом в его плечо. — Да! Да, Малек. Он крепко обнял её, наклонился к самому уху. — Я тебя люблю. Спальня ещё хранила их дыхание и напряжение только что сказанных слов. Одри всё ещё не отпускала Малека, но время двигалось вперёд, и они оба понимали: пора говорить не только о настоящем, но и о будущем. Она приподняла голову, слегка улыбнувшись, спросила: — Так что там насчёт… точки? Малек прижал её ладонь к своей груди и усмехнулся так, как только он умел — устало, но уверенно. — Весной начну поиски. Найду домик. Не здесь, не в этом чёртовом городе. На ранчо. — Как и хотел, с лошадьми? — Да, — подтвердил он твёрдо. — Будем вставать не от стука в дверь, а от ржания жеребёнка. Слышать не выстрелы и сирены, а колокольчики на пастбище. Одри прижала руку к губам и рассмеялась сквозь выступившие слёзы. — Господи, Малек… ты всё ещё об этом мечтаешь? — Всегда мечтал, — признался он. — Но раньше это казалось невозможным. А теперь… теперь у меня есть причина воплотить это. Она отступила на шаг, глядя на него с искренним восторгом. — И будет фруктовый сад? Он усмехнулся, поправил воротник пальто. — Конечно. Персики, яблоки… захочешь — даже виноград. Вино и сок делать будем. — Малек, это… это лучшее, что может случиться с нами. Он шагнул ближе, снова взял её лицо ладонями. — Тогда запомни: всё, что я сказал, я сделаю. Весной мы начнём всё заново. И в тот день я хочу, чтобы ты была рядом. Она провела пальцами по его щеке, задержавшись у виска, и шепнула: — Я буду рядом. — Вот и всё, обезьянка, — ответил он низко. — Мы больше не игрушки в чужих руках. Мы сами пишем свою историю. Они ещё долго стояли в полумраке, прижавшись друг к другу, и впервые за много месяцев Одри ощутила не только любовь, но и спокойствие. Её сердце всё ещё билось быстро, но в груди наконец разлилось тепло — то самое, что появляется, когда видишь свет впереди. А здесь, в маленькой спальне, рождалась другая жизнь — с весной, садом и домом, где наконец не придётся бояться.