Чикаго под джазом

Тишина в комнате оборвалась резким, сухим «кхм». Одри вздрогнула и повернулась, а Дамиан, напротив, лишь лениво повёл плечами, но его глаза тоже стали чуть жёстче. У дверного проёма стоял Геральд: его фигура строгая и монументальная, будто вытеснила весь воздух. Он держал руки за спиной, а на лице играла едва заметная улыбка. — Значит, вы нашли общий язык, — его голос прозвучал с оттенком удовлетворения. — Если вы думаете, что я пришла сюда, чтобы согласиться на вашу сделку, то ошибаетесь. Я не буду вам ничего докладывать. Глаза Геральда сузились, и он медленно сделал несколько шагов вперёд. — Вот как? — произнёс он мягко, но за этой мягкостью скрывалась угроза. — А я понадеялся, что после разговора с Дамианом вы измените своё мнение. Одри резко обернулась к Дамиану. — Так вот зачем всё это, — в её голосе звенело обвинение. — Музыка, эти разговоры… Ты играл со мной, чтобы убедить? Дамиан нахмурился. — Нет. Она замерла. Его голос звучал слишком искренне, и в её душе закралась опасная мысль: а что, если он правда не лжёт? Но Геральд усмехнулся. — Забавно, — сказал он, проходя мимо них и направляясь к креслу у окна. Он сел, закинул ногу на ногу и посмотрел прямо на девушку. — Я даже не знал, что вы успели так близко… познакомиться. Одри почувствовала, как щёки предательски запылали. Она резко отвела взгляд. — Это случайность. — В нашем доме случайностей не бывает, — отрезал Геральд. — Но допустим, пусть так. Он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы. — Ты пришла ко мне сама, Одри. Ты стоишь сейчас в моём доме, говоришь со мной, смотришь в глаза моему сыну. Неужели ты думаешь, что после этого можно просто так уйти? Ты же хочешь спасти Малека… и именно поэтому ты пришла сегодня. Её горло сжалось, но она сделала шаг вперёд, решительно: — Я пришла, чтобы сказать нет. Чтобы вы знали наверняка, я не играю с вами в прятки. — Храбро. Но глупо. Она чувствовала, как за её спиной всё ещё стоит Дамиан, и от этого её сердце билось ещё быстрее. Он почему-то начал волновать её. — Одно «нет» в моём мире редко бывает последним, — тихо продолжил Геральд. — Ты можешь уйти. Сегодня. Завтра. Но хочешь, могу слегка ускорить твой ответ одним предложением? В его голосе прозвучала та же уверенность, от которой её охватил холод. Подняла глаза на Геральда — и впервые заметила, как пристально наблюдает за ней Дамиан. Дон повернул голову к окну, карие глаза блестели отражением дневного света, и тень от густых ресниц резала лицо, будто маска. Он чуть прищурился, а потом медленно произнёс, не меняя интонации: — Подойди-ка. Одри насторожилась, но сделала шаг вперёд, затем ещё один. Она подошла к нему и застыла в шаге от кресла. Геральд вытянул руку, не глядя на неё, и указал пальцем в сторону сада, дальше — за кованую ограду. — Вон там, — сказал он негромко. — Ещё недавно стоял чёрный «Кадиллак». Он повернул голову. — Как думаешь, чей? Сухость во рту стала почти невыносимой. Она моргнула, сделала вдох и, сама того не желая, выдохнула: — Малека. Имя прозвучало тише, чем ей хотелось. На лице Геральда мелькнула удовлетворённая ухмылка, постучал пальцами по подлокотнику. — Именно. И если мои информаторы меня не подвели, то он всё видел. Видел, куда ты приехала. Видел, кто тебя встретил. Видел… кто шёл рядом с тобой. Она почувствовала, как что-то неприятное и ледяное прокатилось по животу, оставив внутри пустоту. «Он прав… Малек мог всё видеть. Он наверняка думает о самом неприятном. Что он мог подумать, когда я шла рядом с Дамианом?» — Теперь объяснись ему, если сможешь, — продолжил он. — Попробуй убедить, что ты случайно оказалась здесь. Попробуй доказать. Я знаю темперамент Малека — слушать он не захочет. Сразу вспылит. Мне, наверное, стоит удвоить охрану особняка. Мало ли, он захочет наведаться к моему сыну. Геральд посмотрел в сторону Дамиана, который всё так же стоял у пианино. — Но есть и другой выход, — он развёл руками. — Зачем вообще объясняться? — Что вы имеете в виду? Геральд чуть подался вперёд, его голос стал тише, почти интимным: — Просто останься здесь. Она отшатнулась, словно от удара. — Что?.. — Здесь полно комнат. Ты можешь выбрать любую из свободных. Захочешь — даже с видом на сад. Тебе не придётся оправдываться перед своим женихом. Не придётся жить в вечном страхе, что он вдруг задаст слишком много вопросов. Не знаю, видела ли ты сегодня Розу, но на днях я собираюсь уволить её. Мне нужен новый повар. Одри замерла. — Вы… предлагаете мне… предать его окончательно? — Я предлагаю тебе жить так, как ты сама решишь, — Геральд говорил мягко, почти ласково, но его глаза были холодными, как лёд. — У тебя уже нет выбора без последствий. Если вернёшься к нему, начнутся вопросы. Подозрения. Может, даже ненависть. А если останешься… — он сделал лёгкий жест рукой, словно обрисовывая простор особняка. — То получишь свободу от всего этого. Начнёшь жизнь с чистого листа. А когда я доберусь до Чикаго, ты сможешь поехать куда глаза глядят. Одри выдохнула, разжав губы. — Я уже говорила — это не свобода. Я не хочу жить в клетке. — В клетке ли, если дверь всегда открыта? Чтобы хоть как-то вырваться из хватки взгляда Геральда, резко перевела глаза на Дамиана. — Моя машина… — сказала она с неожиданной для самой себя резкостью. — Как мне узнать, починили её или нет? Брюнет чуть приподнял брови, хотел ответить, но его отец перебил, даже не повернув головы. — Возле неё я никого не видел. А значит, раз никто не крутится, твою проблему решили. А что случилось? — Колесо лопнуло, — ответил Дамиан. — Понятно. Нужно быть осторожным на дороге. Её раздражало это его «всезнание», раздражало, что он всегда успевает первым вставить слово, что он управляет даже её диалогами с собственным сыном. Она шагнула к двери, но голос Геральда остановил её. — Не забудь, Одри… — он нарочито растянул последнее слово. — Рано или поздно я свергну Тони. Это вопрос времени, а не возможностей. Зависит только от тебя, пострадает ли Малек или нет. Она резко повернулась к Дамиану: на лице его не было ни насмешки, ни ухмылки — он смотрел внимательно, серьёзно. — Спасибо, — выдохнула Одри. И добавила чуть громче, глядя прямо в его глаза: — Спасибо за колесо. Он едва заметно кивнул, но в его взгляде мелькнуло что-то странное, будто лёгкая тень сожаления или разочарования. Одри больше не дала им времени. Развернулась и быстрым шагом пошла к выходу. Коридоры особняка казались бесконечными, ковры мягко глушили звук её шагов, и от этого ощущение плена только усиливалось. Возле машины она заметила блеск. Наклонилась — на гравии у самого капота лежали ключи от машины. — Выронила… Чёрт. Я даже забыла о них. Вот дура. Она подняла их, крепко сжав в ладони, будто боялась снова потерять, села в салон, хлопнула дверцей, опустила руки на руль. Мотор завёлся с пол-оборота, но Одри ещё долго не трогалась с места. — Теперь я обязана всё рассказать Малеку. Мысли били в висок. Она представила его взгляд — прямой, колючий, без права на оправдание. Ей стало тошно. Действительно тошно, и чтобы впустить свежий воздух, покрутила ручкой, чтобы открыть окно. Машина медленно выехала с улицы, зеркале заднего вида на мгновение мелькнули массивные кованые ворота, а за ними — силуэт дома. Одри сильнее вдавила педаль газа, старалась убежать не только от поместья. Когда машина остановилась у дома, солнце уже склонялось к закату, окрашивая небо в мягкие оранжево-розовые тона. Трава возле гаража отливала золотом, а воздух был неподвижен, будто сам день задерживал дыхание, прежде чем окончательно уступить место ночи. Одри заглушила мотор и с облегчением заметила, что второй машины возле гаража нет. Так даже лучше… легче собраться с мыслями, прежде чем смотреть ему в глаза. Она вошла в дом, сняла туфли и, бессильно опустилась на диван в гостиной. Обняла подушку, уткнулась в неё щекой, но покоя не пришло. В голове всё ещё звучал голос Геральда: «Зависит только от тебя, пострадает ли Малек или нет». Губы сжались в тонкую линию, подняла глаза к потолку, вглядываясь в узор лепнины, будто тот мог дать ей ответ. Резкий хлопок, громкий, оглушительный, как удар по нервам. Выстрел. Одри подскочила, метнулась к двери, распахнула её: во дворе ещё стояло закатное сияние. Напротив, через дорогу, два соседа — коренастые мужчины лет сорока — ругались, махали руками. И один из них, перекрикивая другого, вдруг выхватил пистолет и выстрелил в асфальт снова. Искры, звонкий треск, и над дорогой встал запах пороха. Одри вцепилась в дверную ручку, едва удерживая равновесие. — Господи… — шёпотом сорвалось с её губ. Соседи, не обратив на неё ни малейшего внимания, продолжали орать друг на друга, но оружие уже было убрано. Видимо, просто запугивал. Одри рывком закрыла дверь, прижалась к ней спиной, чувствуя, как колени подгибаются. — Неужели я теперь буду бояться каждого выстрела? Бояться за Малека… В груди тяжело заныло. Она видела перед глазами не тех двоих мужчин, а Малека. Он ведь правая рука Тони. Если начнётся война, он первый пойдёт в бой. Первый, на кого будут охотиться. И что тогда? Одри скользнула вниз, опускаясь прямо на пол, уронила голову на колени, обхватила её руками. — Чёрт, чёрт, чёрт… — выругалась она. Внутри всё сжималось от бессилия. Она не знала, как защитить его, как обезопасить себя, как остановить этот вихрь, в который её втянули. Казалось, что стоит лишь поднять голову — и мир рухнет на неё всем весом. — Я не могу просто сидеть и ждать. Я не смогу смотреть, как его уводят под выстрелы. Не могу… Слёзы наполнили глаза, но она судорожно встряхнула их рукой, не позволяя им упасть. Прошло пол часа, слёзы так и не упали — застыли тяжёлым грузом в уголках глаз, боялись разрушить её решимость. Одри поднялась с пола, ей нужно было сделать шаг, от которого уже нельзя будет вернуться. Она обвела взглядом гостиную, зацепилась за полку над камином. Там стояла рамка — их фотография. Та самая, первая и пока единственная: Малек, обняв её крепко за плечи, улыбался в объектив — по-настоящему, широко, даже с обнажёнными зубами, что для него было редкостью. Его щека прижималась к её волосам. Одри в тот момент закрыла глаза, думая, что фотограф нажал кнопку чуть раньше, чем нужно. Но теперь, глядя на снимок, она поняла: именно это и есть истина. Мгновение покоя, редкое и настоящее. — Малек… — прошептала она и кончиками пальцев коснулась стекла, будто могла ощутить его тепло. Не задумываясь вынула фото из рамки, аккуратно прижала к груди. Это было её единственное право на слабость. На втором этаже она вытащила из-под кровати старую кожаную сумку. Расстегнула: запах кожи ударил в нос — чуть терпкий, с ноткой времени. Начала складывать вещи. Платья — лёгкие, вечерние, повседневные. Нижнее бельё, аккуратно свёрнутое в стопку. Предметы гигиены. Несколько пар обуви — каблуки, балетки, удобные босоножки. На каждой вещи в шкафу задерживала взгляд, прощаясь. В конце положила фотографию. Снимок лёг сверху, словно печать, словно обет. — Это единственное, что я должна взять… — пробормотала она, застёгивая сумку на все пуговицы. Взяла сумку за ручки и, тяжело переставляя ноги, спустила её вниз по лестнице. В гостиной стало не по себе — слишком тихо, слишком пусто. Выйти через парадный вход — не вариант. Ни к чему чужие взгляды. Прошла на кухню, остановилась у стола, долго смотрела на него. — Записку оставить? Мысли метались, как пойманная птица. Если оставить, Малек прочитает. Будет знать, куда бежать искать её, а если не оставить — она уходит, как предатель. Но ведь именно так и нужно. — Нет… — прошептала она, сама себе. — Так будет только больнее… и ему, и мне. Она сняла кольцо. Тонкий блеск металла словно оставил рану на коже. Долго держала его на ладони, рассматривая. А потом решительно положила кольцо на стол. Оно упало с лёгким стуком, ставя точку. Ключи от квартиры Одри положила на подоконник. Её рука дрожала и пальцы разжались. Ещё раз оглянулась вокруг: кухня, где они вместе готовили завтрак, гостиная, где он оставлял пиджак на кресле, лестница, по которой он спускался в полусонном состоянии. В каждом углу жила их история. И именно поэтому она должна уйти. Дверь открылась бесшумно, Одри шагнула за порог, медленно притворила за собой дверь и остановилась на секунду — тело не хотело отпускать. Но разум уже всё решил. Она шагнула в темнеющий двор.

***

* Сцена от лица Малека Малек ворвался внутрь тяжёлым шагом, дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Он был нетрезв — глаза покраснели, движения выдавали усталость и алкогольное оцепенение. На лице — хмурое раздражение, будто весь мир сговорился его злить. Он прошёл в гостиную, опустился в кресло, но взгляд сразу зацепился за рамку на камине. Пустая. Он подался вперёд, нахмурился, взял её в руки, как будто не доверяя собственным глазам. — Что за хрень?.. — пробормотал. Пальцы сжали рамку так сильно, что стекло хрустнуло. Малек резко обернулся к лестнице. — Одри! — крикнул громко. — Спускайся! Ответа не было. Только гулкий отклик дома, который, как назло, молчал. — Одри! — крикнул ещё раз, жестче, с оттенком угрозы. — Ты меня слышишь?! Сухость во рту стала невыносимой, он сглотнул, но комок не исчез. Проклятый виски. Малек направился на кухню, включил свет — лампа под потолком загудела и вылилась тусклым светом на комнату. Он сорвал с плеч пиджак, швырнул его на спинку стула, но ткань соскользнула и упала на пол. — Чёрт… — прошипел Малек, наклонился, чтобы поднять его. И тогда увидел. На столе, ровно по центру, лежало кольцо. Он не двигался. Секунду, две, три. Минуту. Сначала будто не понял. Потом резко протянул руку, схватил кольцо, сжал его в кулаке. — Нет… — он покачал головой. — Нет… Он бросил пиджак на стул, отодвинул его с таким скрежетом, что ножки оставили царапины на полу. Уронил кольцо на столешницу, уперся обеими руками в стол, нагнулся к кольцу, снова схватил его. — Ты что наделала… Господи, ты что наделала… Он резко выпрямился, зашагал по кухне кругами, в голове роились мысли. Его взгляд упал на подоконник, где сиротливо лежали ключи. — Ушла… — пробормотал, и от этой мысли по спине прошёл мороз. — Ушла. Стук кулака о стол. Кольцо звякнуло, отлетело к тарелкам, застряв между салфетницей и миской. — Чёрт возьми! — Малек схватился за голову, провёл пальцами по волосам, нервно дернул себя за затылок. Он снова посмотрел на кольцо, сунул в карман пиджака, будто хотел прибить его к сердцу. Потом подошёл к окну, отдёрнул штору. Снаружи был всё тот же город, усталый, опасный, грязный. И где-то там, в этой темноте, сейчас была она. Одна. Без него. — Одри… — имя сорвалось с его губ. Он остановился, закрыл глаза: «она ушла, потому что не доверяет. Она ушла, потому что не смог защитить. Потому что не смог… удержать.» В груди стало тесно. Малек сидел за столом, больше не смотрел кольцо, хотя ему хотелось, чтобы оно дало ответ, как будто маленький круг золота хранил в себе причину её ухода. — Ты что со мной делаешь… — прошептал он в пустоту. «Неужели она просто… больше не любит?» Эта мысль, как самый острый и грязный клинок, пронзила его. Он сжал зубы. Перед глазами тут же всплыло всё её странное поведение последних недель: молчание, уклончивые ответы, эта нервная улыбка, когда он задавал прямые вопросы. И запах чужого парфюма, прочно въевшийся в её волосы. Он зажмурился, но перед внутренним взором всё равно всплыл образ того наглеца в бежевой рубашке. Чёрные волосы, ухмылка, уверенная походка. Он. Этот ублюдок. Малек резко встал, стул с грохотом упал на пол. — Если она выбрала его… — он оборвал сам себя. В груди поднялось что-то горячее, обжигающее. Ревность и злость сплелись в один комок, от которого хотелось ломать стены. Он подошёл к окну. — А может… отпустить? — пробормотал он, и от этого стало ещё хуже. — Если ей со мной плохо. Если… если она полюбила другого. Зачем мне её мучать? Фраза «полюбила другого» ударила, как плеть. Он сжал кулаки. — Но… он из враждебного клана! — Малек рявкнул, отвернувшись от окна. — Ты сошла с ума, Одри? Его охватила бессильная ярость: схватил полупустую бутылку из-под виски и метнул её в стену. Стекло разлетелось, осколки осыпались на пол, зазвенели, как эхо его собственных мыслей. Он снова рухнул на стул, закрыл лицо ладонями. «Может, стоит отпустить? Пусть живёт, как хочет. Пусть забудет меня, если это сделает её счастливой.» Но едва он подумал это, внутри всё сжалось. Перед глазами всплыло её лицо: когда она смеялась над его шутками, когда засыпала на его плече, когда впервые позволила ему снять туфли, тихо возмущаясь, что «это лишнее». — Отпустить? Малек поднял голову, уставился в потолок. — Блядство… — выругался он. — Я не смогу. Вздохнул так тяжело, будто этот вздох сотряс его грудную клетку изнутри. — Ты моя, Одри. Ты моя. Даже если ты этого не хочешь. Малек медленно поднялся со стула, ноги налились свинцом, направился наверх. Каждый шаг по лестнице отдавался в голове — то ли от алкоголя, то ли от пустоты, которая уже разъедала его изнутри. Он толкнул дверь в спальню, в нос сразу ударил знакомый запах — её духи, едва уловимые, но такие родные. Они ещё висели в воздухе, будто сама Одри только что вышла отсюда. — Одри? — позвал он, хотя уже знал, что ответа не будет. Малек прошёл к шкафу. Рывком распахнул дверцы. Пустота. На вешалках болтались лишь два-три забытых платья, пара старых курток. Полки зияли отсутствием её вещей: коробочки с украшениями исчезли, косметичка тоже. Он нагнулся — даже любимых её туфель нет. Открыл комод — пусто. Ящик с бельём — пусто. Зажмурился, вцепился руками в край шкафа, чувствуя, как ногти царапают дерево. — По-настоящему уехала. Он сел на кровать, долго смотрел в темноту. Мысли метались, сталкивались друг с другом. — Ты даже фото забрала… — сказал он в полголоса, и горло сжалось. — Значит, правда решила… всё. «Может, она и правда больше не любит. Может, устала от такой жизни. Но почему тогда не сказала? Почему не посмотрела в глаза?» Малек ударил по матрасу и встал, прошёлся по комнате. Ноги сами привели к туалетному столику. Он провёл рукой по столешнице, и пальцы нащупали что-то маленькое. Поднял — невидимая шпилька для волос. Обычная, чёрная, забытая. Он усмехнулся. — Вот и всё, Одри. Вот всё, что ты мне оставила. Шпильку и кольцо. Он опустился в кресло у окна, запрокинул голову, закрыл глаза, тишина только усиливала гул в голове. Вдруг в этой немой сцене он услышал её голос — тихий, смеющийся, когда она просила его не курить в комнате, потому что не любит дым. Вспомнил, как она ворчала, когда он оставлял мокрые полотенца на кресле. Вспомнил, как тянулась к нему ночью во сне. — И что теперь? Он ухмыльнулся сам себе, криво, безрадостно. Вспоминая, что бегал за ней как уличный пёс, просил прощения и умолял вернутся. Помнил, как тогда было стыдно. Но он добился своего, не смотря на методы. — Ты думаешь, я дам тебе уйти? Нет, Одри. Не надейся. Малек затянулся, но вкус дыма показался омерзительным. Горечь осела на языке, будто он жевал пепел. Со злостью щёлкнул окурком в окно, даже не потрудившись затушить. Прошёл к углу комнаты. Под ковром, там, где давно потускнела ткань, скрывалось его маленькое убежище — тайник, о котором не знала даже Одри. Малек опустился на колени, пальцами нащупал знакомую щель между половицами. С усилием отковырнул первую доску, потом вторую. Дерево жалобно скрипело, сопротивляясь. Когда ниша открылась, из неё пахнуло чем-то прелым. Перед глазами лежали аккуратные ряды — пачки долларов, перевязанные резинками, блестящие коробки с патронами, чёрные рукояти пистолетов. Чуть глубже — автоматы, разобранные, но смазанные, готовые к работе. Несколько ножей: один в ножнах, другой с отполированным до зеркала лезвием. Малек долго смотрел на всё это, и лицо его оставалось неподвижным. — Вот уж не думал… — пробормотал он хрипло. — Что придётся так скоро… Вытащил один из пистолетов, привычно проверил обойму, щёлкнул затвором. Звук был слишком громким для пустой комнаты. «Одри бы не выдержала этого шума.» Мелькнула мысль, и сердце болезненно сжалось. Аккуратно сложил оружие на кровать: пистолет и пару ножей. Достал один автомат, провёл рукой по металлу. — Скоро пригодишься.