Утро после казни

Жар спал, оставив липкую прохладу пота и тяжесть в костях. Иван лежал навзничь, рука бессильно откинута поверх скомканных шелковых простынь. Рыжий опричник, как верный пес у ног господина, сидел на медвежьей шкуре у ложа. Он вытирал царский живот и лоно грубой тряпицей, смоченной в ледяной воде из таза – движения точные, без лишней нежности, но и без отвращения. Служба. "Служба...", – мысль проскользнула в усталом сознании Ивана. Так же служил ему Федька... *Федька*. Иван вздрогнул. Не от холода. От ощущения присутствия. Того самого мертвого, василькового взгляда. Повернул голову – и увидел. В углу, где сгущались тени от резных колонн аналоя, стоял он. Федька. Бледный, как снег за окном, в той самой разодранной рубахе, обнажавшей тонкую ключицу. Длинные, черные, как смоль, волосы падали на лицо, но не скрывали глаз. Те смотрели прямо на Ивана. Не с укором. С бесконечной, леденящей душу печалью. — Гришка... Видишь? Малюта поднял голову, взгляд скользнул по указанному царем углу. Ничего. Пустота и тени. Но он почувствовал. Напряжение царя, его внезапный страх, не похожий на гнев. — Крысы, батюшка, – сказал он ровно, возвращаясь к своему делу. – Или сквозняк из щели. Заделаем. Он знал, кого видит государь. Знать – не значило видеть. Видеть – не значило бояться. — Не крысы..., – прошептал Иван, закрывая глаза. Когда он открыл их снова – углу было пусто. Он сглотнул ком в горле. – Григорий... а помнишь... как Федька первый раз... здесь был? Малюта отложил тряпицу. Лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то. Он лег на край ложа. — Помню. Вяземский его привел. Робел спервоначалу. В углу стоял, как девица на смотринах. — А потом?, – Иван приподнялся на локте, дыхание участилось. Ему нужно было говорить о Федьке. Нужно было ковырять эту рану, ощущая и боль, и странное, извращенное наслаждение от воспоминания. – Помнишь, как он... запел? Голосом тонким? А мы... мы с тобой..., – голос царя снизился до скрипучего шепота. – ...а мы его раздели и заставили... заставили плясать на столе. Под ту самую песню его... Он замолчал, пальцы впились в простыню. Картина встала перед глазами ярко, грязно, возбуждающе: Федька, стыдливо прикрывающийся, дрожащий, с пылающим лицом, его тонкие бедра, нелепые движения... Смех Вяземского, тяжелое дыхание Малюты, его собственная нарастающая, животная жажда обладания, смешанная с презрением. А потом... Потом было темное пятно на дубовой столешнице от пролитого вина, жар тел, спутанные руки, чьи-то стоны – уже не от смеха, Федькины соленые слезы на его руке... И Малюта, всегда рядом, его твердые руки, помогающие удержать, его безликий голос. И сейчас его лицо было близко. В глазах ни осуждения, ни воспоминаний. - Полакался страху, а после... привык. Искал ласки. Как щенок. — А с тобой, Гришка?, – Иван схватил его за подбородок, впиваясь взглядом. - С тобой... тоже искал? Ласки? Малюта не отвел взгляда. - Бывало. На него порой находило. Особливо когда вина лишнего хватал. Внезапный шум за дверью. Дикий, пьяный хохот, топот ног, сдавленный визг, прерываемый грубой бранью. Потом – надрывное, истеричное пение псалма. Потом – снова хохот, ближе, громче. Чей-то кулак грубо стукнул в дверь опочивальни, не для входа, просто так, от буйства. Потом шаги отдалились, сливаясь с общим гулом, доносящимся из глубины дворца. Шум был вечным фоном Александровой слободы. Не пир – беснование. Не молитва – кощунство. Не любовь – насилие и разврат. Здесь святость иконы соседствовала со стоном насилуемого отрока или женщины, проповедь содомского греха – с казнью за него же, кровь мученика смешивалась с вином в кубке. Слобода жила в непрерывной оргии власти, страха и плоти. Иван Васильевич был ее богом и главным развратником. Федька одной из многих игрушек, изломанных и выброшенных на плаху. Вяземский скоро последует за ним. Малюта... Малюта был чем-то большим. Инструментом. Соучастником. Частью самого бога. Пока то угодно Ивану. Шум за дверью, вместо того чтобы раздражать, успокоил. Это был звук Иванова владения. Его обычное состояние. — Щенок..., – повторил он, глядя в потолок. Призрак Федьки отступил, растворившись в знакомом гаме. Остались лишь тяжелая усталость и пустота. – А Аннушка... Сестра его. Где она ныне? Малюта, уже начавший одеваться, замер, натягивая черный кафтан. — В подклете, государь. Под присмотром. Ждет твоей воли. Иван закрыл глаза. Образ Федьки всплыл снова – не призрачный, а живой, каким он был в первые дни: стыдливый, с васильковыми глазами, в которых горел и страх, и проблеск надежды на милость. Аннушка... У нее, наверное, такие же. — Приведи ее сюда, – сказал Иван тихо, но повелительно. – Очистить, одеть... в чистое. Хочу... видеть. Малюта кивнул без тени удивления. Он давно перестал удивляться изгибам царской мысли: - Слушаю, государь. — И... Гриша..., – Иван открыл глаза, поймав его взгляд на выходе. - Гляди... чтоб была... похожа. Малюта понял. Похожа на брата. Чтобы черты Федьки ожили в сестре. Чтобы можно было... что? Увековечить власть? Искупить вину? Или просто продолжить игру, теперь уже с другим хрупким участником? - Будет похожа, батюшка, – и рыжая лисица исчезла за дверью, оставив царя наедине с гулом слободского ада и собственными темными мыслями.